Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Услышал или не услышал разговор – вопрос засел в голове первым, и от него тянуло холодком. Говорил я тихо, специально под такой случай и привычку к чужим ушам. Молчун стоял близко, между мной и проходом. За его плечом, в десяти шагах, до этого никого не было, я проверял краем глаза каждые полминуты. Пепельник появился как из воздуха. Способа узнать наверняка не было – только посмотреть, что будет дальше.

Я кивнул ему ровно. Развернулся к клетке.

– Сейчас открою, – сказал негромко, для виду.

– Падаль. Подойди сюда.

Голос спокойный. Будто попросил подать кружку.

Я развернулся обратно. Шёл медленно, не растягивая, но и не торопясь. Молчуна за спиной не видел и не слышал. Парень или замер, или дышал через нос так тонко, что звук не шёл.

Остановился в двух шагах от Пепельника. Чёрная куртка, капюшон на плечах, пепельные пряди легли на лоб. Глаза красные, как у человека, который не спал ночь. Зрачки стояли. Лицо ровное.

– Да.

– То, что сварил для тебя Костяник. Покажи.

Я кивнул. Этого ждал. И всё-таки внутри что-то ужалось. Бадейка лежала под накидкой, у бока, и я думал второй глоток успеть сделать перед прогулкой, не на глазах. Не успел.

Расстегнул верхний ремешок. Достал из-под полы. Бадейка тёплая, тряпица сухая. Протянул ровно, открытой ладонью.

Пепельник руку не подал. Стоял и смотрел на бадейку у меня в кулаке.

– Из чего приготовлено?

– Я сам не знаю, из чего он его сварил, – сказал я. – Знаю только, что туда пошёл спорыш-камень. Дальше его работа, не моя.

– Откуда ты знаешь про спорыш-камень?

– Шаманка в племени говорила. Старая Кремень. Я Костянику уже об этом рассказывал, когда корень принёс.

– Откуда знаешь, где его рвать?

– Жилка подсказал. Я пришёл, спросил, он не стал темнить. Сказал ему, что даёт силу.

– А зачем тебе сила.

Стоял он так же ровно, в шаге от меня, ладони сцеплены за спиной.

– То, что я делаю с дрейком, тянет, – сказал я. – К концу часа я пустой как мешок. Если работать дальше в таком виде, зверь это слышит. И всё откатывается.

– Значит, ты используешь какую-то силу, которой у других нет.

Сказал он не вопросом, а будто проговорил вслух то, к чему сам только что пришёл.

Я помолчал. Он бадейку не брал. Я опустил руку вниз, чтобы не торчать с протянутой.

– Я не знаю, – сказал просто.

Смотрел мужчина на меня долго. Зрачки не двигались и сейчас вблизи это особенно ощущалось. Будто два чёрных колодца, и кто там, на дне, не разглядеть.

– Дай отвар.

Я снова поднял бадейку. Он взял аккуратно, двумя пальцами за крышку, как берут чужую вещь, которой брезгуют, но осмотреть надо. Отвернул крышку. Поднёс к ноздрям. Втянул запах коротко, потом ещё раз, глубже.

– Этот отвар для всадников, – сказал он. – Это я знаю.

В груди у меня тихо ёкнуло. Знает, значит.

– Я не знал, что для всадников. То что для всадников, это Костяник мне сказал. Мне его давали в племени. Перед ритуалом с яйцом. Чтобы не подкосило.

– Не очень-то помогло, раз яйцо тебя трижды отвергло.

– Помогло не упасть, – ответил ровно. – Подготовка к ритуалу тяжёлая, и телом, и головой. Без отвара я бы до яйца не дошёл. А ритуал, это отдельная история. Отвар тут ни при чём.

Пепельник стоял с открытой бадейкой и слушал. Кивнул один раз в знак того, что услышал и положил себе на полку.

– И этот отвар, по-твоему, даёт силу любому.

– Я не знаю.

Сказал это второй раз за минуту и понимал, что это лучшее, что могу делать сейчас. Шестнадцатилетний пацан, отвергнутый племенем, выросший на отцовских разговорах через письмо. Знать всё про отвары всадников я не должен. Знать кое-что от шаманки и от лекаря могу. Между этими двумя точками и сидеть.

Пепельник поднёс бадейку к губам. Сделал глоток. Подержал на языке и проглотил.

Постоял.

Окно в углу зрения мигнуло коротко.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ. Объект]

[Резонансных телец в лёгочной ткани: не обнаружено]

[Активные компоненты пройдут через тело без эффекта]

[Прогноз: ощущения отсутствуют]

Так и думал, что без той самой нити под рёбрами, отвар работал как обычный травяной настой. Может, чуть тёплый, чуть горький. И всё.

– Ничего, – сказал Пепельник.

– И не будет ничего, – кивнул я. – Пока не сядете рядом со зверем. Это не выпил и сразу Всадник. Это для тех, кто работает с дрейком напрямую. Я когда работаю, ощущаю это тут.

Положил ладонь себе на грудь, чуть ниже ключиц.

– Что именно ощущаешь.

– Усталость. Будто долго бежал. Голос садится, в висках стучит. Отвар это снимает. На время. Чтобы зверь не услышал, как я устал.

Он стоял и думал долго. Я насчитал семь вдохов. На восьмом он сказал:

– Падаль. Ты темнишь.

Голос пошёл тише прежнего. Это у него знак, наверняка, когда Пепельник переходил на шёпот, нужно слушать особенно внимательно, потому что после шёпота приходили решения.

– Ты говоришь, что тянет. Не говоришь, что именно тянет. Ты говоришь, что отвар помогает. Не говоришь, чему помогает. Ты ходишь вокруг одного слова и обходишь его, как обходят горячий камень. Молчун с тобой час и записывал ответы. Я их прочёл. Хорошие ответы. Гладкие. И за каждым гладким ответом я слышу то, что ты не сказал.

Я молчал. Сзади за плечом у меня Молчун всё так же не дышал.

– Молчун пишет мне в отчёте, что у тебя есть метод, что метод этот завязан на твоём подходе, что подход твой клан может взять через тебя как мастера. Я Молчуну верю. Молчун редко ошибается в зверях. Только Молчун, – он чуть кивнул в сторону парня за моей спиной, – мне сказал ещё одну вещь. Что ты охотно идёшь на сотрудничество. Что ты хочешь быть в клане. Это он мне написал. А я хочу услышать от тебя.

Поднял на меня глаза. И в этих красных, не моргающих глазах сидело что-то такое, от чего под рёбрами повеяло сквозняком.

– Ты ходишь по тонкой горной тропе, Падаль. С двух сторон от тропы пелена. И в пелене тебя кое-кто уже ждёт. Я могу столкнуть тебя сейчас. Могу не столкнуть. Решает твой следующий ответ. Что это за сила, которую ты тянешь из себя. И как ты собираешься передать её другим.

В горле пересохло. Я сглотнул спокойно.

Помолчал. Собирал мысли. Они у меня в этот момент шли быстро и складно, потому что я этот разговор крутил в голове – не с Пепельником, так с кем-то другим, рано или поздно.

– Первое, – сказал я. – Когда мы с Грохотом говорили, речи о том, чтобы я учил других, не шло. Был уговор простой. Я делаю одного дрейка в неделю. Молчун рядом, наблюдает. Я получаю свой дом и свой паёк. Сейчас условие новое.

Губа у Пепельника дёрнулась, как у человека, который услышал то, чего слышать не собирался. Я продолжил, не останавливаясь.

– Это первое. Второе. Я согласен попробовать научить. Я не темню. Я говорю как есть. Сила, которую я в себе чувствую, работает у меня по одному правилу. Если я уважаю зверя как существо, которое думает и решает, что-то подключается. Я не знаю, как это назвать. Это что-то идёт от меня к нему и обратно. Без уважения никакого подключения нет. Сколько ни гуди из груди, сколько ни шепчи, сколько ни корми с руки. Это самое важное, что я могу про себя сказать.

Пепельник слушал, не перебивая. Бадейку в руке держал ровно, пар из горлышка тонко шёл и оседал на его пальцах.

– ТЫ ГОВОРИШЬ О СВЯЗИ.

Это он сказал не громко, но жёстко. Жёстче всего, что я от него слышал за все недели. Голос пошёл низом, и в нём прорезалось предупреждение.

Связь, в клане, в устах Железной Руки, это слово опасное. Назвать вслух то, что я делаю, словом «связь», значило признаться в том, чего у отвергнутого быть не может, и одновременно поднять флаг, на который слетится больше внимания, чем я сейчас в состоянии нести.

– Какая связь, – сказал я и сам услышал, как у меня в голосе села обида, которая у шестнадцатилетнего Аррена жила в груди три года. – Связь у тех, у кого Дар. У тех, кого яйцо приняло. Меня яйцо отвергло трижды. Какая у меня связь. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать. Если бы у меня была связь, я бы сейчас не в загонах сидел, а у деда в Громовом Очаге.

Слова пошли сами. Они в этом подростке были, я их только выпустил.

– Это не связь, – повторил тише. – Это просто внимание к зверю не как к товару, а как к тому, у кого внутри что-то есть. Если так подойти, зверь отвечает. Чем именно отвечает, мне самому не до конца ясно. Но отвечает.

Пепельник молчал. Дышал чуть чаще, чем до этого. Я это видел по тому, как у него по куртке на груди шла мелкая ровная волна. Раньше волны не было.

– Нам не нужна смена философии, Падаль, – сказал он наконец. – Нам нужны методы. Ты понимаешь, чем философия отличается от метода? Метод можно записать. По методу можно обучить десятерых. По методу клан работает. Философия в клане одна. И она моя.

– Понимаю.

– Тогда говори по делу.

Я выдохнул через нос иихо. Внутри уже сложилось то, что я собирался ему предложить. Складывалось это во мне какое-то время, и сейчас само выкатилось наружу.

– По делу так. Всех Псарей этому не научить. Тут вы правы, и я с этим спорить не буду. Большинство просто не сможет, у них рука сама за крюком тянется, я видел. Но если взять пять-шесть человек, отобрать по личным качествам, не по силе и не по выслуге, а по тому, кто способен сесть рядом со зверем и помолчать час, это уже направление работы. Другое направление, рядом с тем, что у клана сейчас.

Пепельник смотрел.

– И главное, – сказал я, – я предлагаю не разговор об этом. Я предлагаю попробовать сегодня. Здесь. С Угольком. С вами. Вам ведь важна эффективность. Если у вас сегодня получится подать ему команду без кнута, и он её выполнит, значит, метод передаётся. Если не получится, значит, я тут лгу или метод сидит во мне одном. И тогда у вас на руках будет основание решать, что со мной делать дальше.

Я замолчал.

В загонах было тихо. Псари ушли наверх, кнутодержатели тоже. По дальнему ряду клеток кто-то из дрейков переступил тяжёлыми лапами, цепь звякнула один раз и затихла.

Пепельник стоял с бадейкой в руке. Смотрел мимо меня, в стену каменной кладки за моим плечом. Думал видимо.

Потом перевёл взгляд обратно на меня. Дышал теперь ровно, волна на груди ушла.

– Хорошо, – сказал тихо. – Что именно ты предлагаешь?

Я кивнул, перевёл дыхание. Внутри стояло то напряжение, какое бывает, когда долго таишь и наконец говоришь вслух.

– Каменные, – начал я, – они территориальные. Это вы и без меня знаете. Только за этой территориальностью стоит ещё одна штука, которую в клане, как мне кажется, не разбирают. У них есть стая. Не та, что в небе, а та, что в голове: кто свой, кто чужой, кто старше, кто младше. Я к Угольку, скажем так, вошёл. Он меня посчитал своим. И ещё посчитал, что я выше его по этой самой иерархии, поэтому слушается.

Пепельник не двинулся. Только глаза прищурились на полпальца.

– Как именно он тебя слушается, Падаль. Я с уступа смотрел. У моих Псарей команды по три недели ставятся. У тебя со второй тренировки зверь ложится, встаёт, идёт, куда сказано. Это не объясняется тем, что он тебя посчитал своим.

– Объясняется, – сказал я. – Драконы умнее, чем у нас в клане считают. Намного умнее. Они команду слышат с первого раза. А не делают её не потому, что не поняли. Не делают, потому что не хотят. Псарь для них чужой, который орёт и бьёт. Зачем чужого слушать.

Сделал паузу. Дал словам осесть.

Пепельник стоял ровно и слушал.

– Дальше, – сказал мужчина сухо.

– Дальше так. Уголёк меня слушает по двум причинам сразу. Первая, он считает, что я на его стороне. Вторая, он считает, что я в этой стае старше. Уберите одно из двух, и команда уйдёт. Поэтому задача сегодня для вас такая. Показать ему, что вы старше меня. И показать, что вы ему зла не желаете. Что вы тоже свой. Это не легко, но это можно сделать.

– Каким образом?

– Не доставать кнут. Не звать Псарей. Дать мне рядом стоять, чтобы он видел, что я вас принимаю. Дать команду голосом, ровным. Если он не среагирует с первого раза, повторить тише. Громче он воспримет как давление. Тише как уверенность.

Пепельник молчал. Перевёл взгляд за моё плечо, в сторону клетки. Я туда не оборачивался. По нити под рёбрами Уголёк сейчас был ровный, лежал и дышал. Слушал, может быть.

– Имперцы, – сказал Пепельник, не глядя на меня. – С твоим зверем не будут так возиться. Как тогда будет вести себя дракон?

Это хороший вопрос, и я его сам себе задавал не один день.

– Он должен понять одну вещь, – сказал я. – Что люди и драконы друг другу не враги. Что это другая стая, большая. Которая кормит, даёт место, водит на воздух. Если он это понимает, он будет терпеть и тех людей, которых видит впервые. Делать, что просят, потому что в стае так заведено. Это работа не одного дня, понимаю. Только у меня и было всего ничего, а от меня сразу потребовали учить других. Это…

Поймал взгляд Пепельника. Холодный, ровный, с предупреждением. Граница где-то совсем рядом.

– Это, как вы сами понимаете, странно выглядит со стороны. Я не жалуюсь. Я говорю про последовательность. Вы управленец, не я. Вы лучше меня знаете, что невозможно требовать сделанного раньше, чем оно сделано.

– И тем не менее, Падаль, ты делаешь то, что другие в клане считают невозможным.

Сказал это ровно.

Я помолчал. Перебрал в голове, что ответить. Соврать сейчас нельзя, он услышит. И сказать правду тоже нельзя.

– Выходит, что делаю, – сказал я. – Только сам до конца не понимаю, что и как. Разбираюсь каждый день. И сегодня, по правде, хорошо, что вы пришли сами. Со стороны я бы вам ничего не объяснил. Тут руки в дело, иначе никак.

Пепельник постоял ещё секунд десять, потом кивнул коротко и протянул мне бадейку.

– Бери.

Я взял. Кивнул в ответ.

– Мне сейчас надо сделать ещё глоток, – сказал я. – Чтобы на работе не подломился у вас на глазах. Это будет хуже для всех.

– Делай, если надо.

Сказал мужчина просто без обычной змеиной вежливости. Это странно слышать, и я отметил про себя, но разбираться не стал. Не до того.

Поднёс бадейку к губам. Сделал глоток поменьше прежнего, подержал на языке. Проглотил.

Окно мигнуло.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ. Вторая доза]

[Усиление пропускной способности ментального канала: до +45%]

[Длительность: ~3 часа от текущего момента]

[Внимание: повышенная нагрузка на резонансные тельца. После окончания эффекта – выраженный откат.]

Главное сейчас не выдать себя. Если меня перекосит от внутреннего шевеления, а у Пепельника никакой реакции не было, разговор пойдёт в сторону, в которую точно не надо. Почему у тебя так, а у меня никак. Почему ты особенный, Падаль.

Завернул крышку. Спрятал бадейку обратно под накидку. Опустил руки вдоль тела.

Тошнота поднялась раньше, чем в первый раз. Внутри под рёбрами снова пошло то самое шевеление, мелкими частыми волнами, от груди к ключицам и обратно. К горлу подкатило кислое. Колени попробовало повести в стороны, я их удержал.

Пепельник смотрел.

Я смотрел в ответ оовно, не моргая чаще обычного. Дышал животом, медленно.

Внутри ворочалось, будто кто-то под кожей пересыпал из ладони в ладонь мелких живых жуков. Я держал лицо.

Окно мигнуло ещё раз.

[Усвоение: фаза активации (ускорена за счёт остаточного эффекта первой дозы)]

[Длительность: 2–3 минуты]

Меньше, чем в первый раз. Это уже хорошо.

– Хорошо, – сказал Пепельник. – Выводи его. И ещё, Падаль. Времени у нас нет. Будем сегодня иначе.

Я слушал, борясь с тем, что во мне шло. Кивал, как кивают занятые делом.

– Сегодня без цепи с дрейком.

Я перевёл дыхание. Тошнота как раз стала отпускать, и по груди пошло то самое широкое тепло, которое в первый раз почувствовал у клетки. С теплом пришла лёгкость, и от лёгкости стало в голове чуть смелее, чем следовало.

– Уголёк, – сказал я.

– Что.

– Его зовут Уголёк. Я ему имя дал. Будет правильно, если вы к нему так и обращаться будете. Не «он», не «дрейк». Уголёк. Это не сложно.

Пепельник поглядел на меня. Взгляд надменный, как обычно, но не злой.

– Уголёк, – повторил он, будто пробовал слово на вкус. Скосил глаза в сторону клетки. – Пусть будет Уголёк. Лишь бы делал, как нужно.

– Хорошо. Без цепи так без цепи.

И только когда сказал это вслух, в голове щёлкнуло. Уступы. Арбалетчики Бычьей Шеи. Четверо, с болтами, на сонной вытяжке. Если Уголёк сейчас на свободе ломанётся вверх, расправит крылья, попробует уйти, его уложат болтами в воздухе. Он рухнет на камни, если повезёт. Во Мглу, если не повезёт.

Тревога подкатила и встала в горле комом. Я её там и оставил. Снаружи лицо держал ровно.

Пошёл к клетке. Молчун стоял у решётки, лицо у него тревожное, но парень держался. Уголёк поднялся внутри клетки, опираясь на лапу. Стоял у двери, шея вытянута, голова чуть набок. Слушал, что снаружи. По чешуе на боках шла мелкая дрожь.

Я подходил, и под рёбрами у меня уже была открытая нить. Послал всей мыслью одной фразой.

«Цепи не будет. Не лети. Тебя ранят сверху стрелы. Делай шагом, рядом со мной, как вчера. Слушай. Жди знака.»

По нити отдалось мгновенно. Уголёк качнул шеей и утробно прогудел в глотке. По нити пришло.

«Кар-Рох понял. Не полетит. Шагом. Рядом.»

В груди отпустило.

– Молчун, – сказал негромко, проходя мимо парня. – Будь рядом. Не отставай. Ты в стае. Он тебя видит. Всё будет нормально.

Молчун кивнул. Журнал прижал к боку плотнее.

Я снял с пояса ключ. Замок на двери клетки скрипнул сухо, петля пошла со скрежетом. Зашёл внутрь, подошёл к Угольку. Положил ладонь ему на нос, постоял секунду, ничего не говоря вслух. Он дохнул мне в запястье тёплым.

Отстегнул карабин длинной цепи от кольца на ошейнике. Цепь упала на каменный пол с лязгом, свернулась кольцом у задней стены. Ошейник остался на дрейке, голый, без поводка.

– Идём, – сказал тихо.

Развернулся. Пошёл к двери. Уголёк двинулся следом. Шаг ставил тяжело, когти царапнули по камню. За нами шёл Молчун. Я слышал его дыхание за плечом, через два шага.

Вышли в проход между рядами клеток.

Пепельник стоял шагах в двадцати, в центре свободной площадки между загонами и стеной. Руки за спиной. Лицо ровное. Капюшон на плечах. Снег падал редкими крупинками, ложился ему на пепельные пряди и не таял.

Я повёл Уголька к нему.

Поставил зверя шагах в десяти от Пепельника. Дрейк фыркал часто, горячий пар выходил из ноздрей короткими толчками и сразу таял снег у его лап, обнажая тёмный камень. Шеей водил из стороны в сторону, оглядывая загоны, как оглядывают чужую улицу. Постоял так с полминуты и сел на задние лапы тяжело и неуклюже, хвост свернул сбоку. Глаз косил то на Пепельника, то на меня.

Пепельник стоял в той же позе. Руки за спиной, кнут на поясе свернут кольцом. Капюшон лежал на плечах, снег падал на пряди и держался.

Я подошёл к нему.

– Ну вот. Зверь без цепи, в десяти шагах, не атакует, не бежит. Сел сам.

– Вижу.

Сухо сказал. Лицо ровное, только под скулой у него один раз дёрнулась мелкая жилка.

– Хотите, пройдусь с ним по командам. Лечь, встать, ко мне. Чтобы вы посмотрели вблизи, как он отвечает.

– Не надо. Это я видел с уступа. Сделает и сейчас. Я хочу сам.

Сделал два шага вперёд. Кар-Рох тут же повёл головой, нашёл его взглядом и больше глаз не отрывал. Дышать стал чаще. По чешуе на шее прошла мелкая волна. Молчун за моим плечом тоже сделал короткий шаг и встал чуть слева от меня.

– Молчуна он вчера слушал плохо, – сказал Пепельник, не оборачиваясь. – Молчун у нас, известно, добренький. Если зверь меня услышит так же, как Молчуна, это будет одно. Если иначе, другое.

– Тут всё от вас.

Он медленно повернул ко мне голову.

– Напиток вы выпили, – продолжил я ровно. – Главное от меня услышали. Если получится поменять к нему отношение хотя бы на этот час, разговор может пойти. Если нет, то нет. Я сам иду на ощупь, не скрою.

– Что делать?

Подошёл к нему вплотную, встал слева. Молчун держался на полшага позади.

– Есть один жест. Стайный, я бы сказал.

– Откуда узнал?

И тут я внутренне споткнулся. Дотошный мужик, ничего мимо ушей не пропускает. Сделал короткую паузу, будто прикидывал, как объяснить.

– Не скажу точно. Может, в племени слышал в детстве и забыл. Может, сам додумался по тому, как они между собой возятся. У меня многое так, я ведь и говорил уже. Иду на ощупь, нахожу, потом несу вам.

– Хм. Ну, говори.

– Берёте меня сзади за шею. Ладонью. По-хозяйски, крепко. Не душите, просто кладёте и держите. Это у них в стае говорит: ты подо мной ходишь, я тебя не трону, и если что, заслоню. Двойное послание сразу. И старшинство, и защита.

Я отошёл к Молчуну. Пепельник проводил меня глазами. Молчун уже знал, что будет, ничего не сказал, только чуть наклонил голову вперёд, открывая шею.

Положил ладонь ему на загривок. Сжал ровно, не сильно, но и не слабо. Подержал. Молчун стоял спокойно, не дёргался. Пепельник смотрел внимательно, на нас, потом перевёл взгляд на Уголька. Дрейк наблюдал за этим коротким спектаклем и переступил передними лапами.

Пепельник кивнул мне. Подойди.

Я отпустил Молчуна, пошёл к Пепельнику – по дороге нашёл нить под рёбрами. Она была туже обычного, после второго глотка отвара. Я в неё вложил.

«Прими. Сделай вид, что он старший. Так нужно.»

Послание пошло тяжело. Будто по узкой трубке проталкивал тёплую воду. Уголёк зрачком чуть расширился, потом сузился обратно. По нити обратно пришло коротко.

«Кар-Рох примет.»

Я встал рядом с Пепельником. Чуть подставил шею, чтобы было удобнее.

– Берите.

Он положил ладонь по-своему. Пальцы у Пепельника оказались длиннее, чем ядумал, и сила в них стояла приличная. Сжал сразу плотно: боль прошла от мышц вниз по позвоночнику, до поясницы. Я стиснул зубы и стоял ровно. Глаз с Уголька не сводил.

Кар-Рох смотрел. Дышал тяжело и горячо. По чешуе на боках шла мелкая дрожь. По нити под рёбрами я чувствовал, как в нём это поднимается. Ярость на чужого, который тронул меня. И поверх ярости, как пелёнка, моя просьба.

Он не двинулся. Стоял и смотрел.

Пепельник держал. Считал я про себя – на «семь» он отпустил.

– Достаточно?

– Достаточно.

Сказал я это, поморщившись. Шея горела, под лопаткой тянуло. Пепельник руку убрал, посмотрел на ладонь, как смотрят на инструмент после работы.

– И что? Он понял?

Видно было, как ему тяжело эти слова произносить. У человека, который тридцать лет про драконов думал в категориях «сломать» и «исполнить», в горле застревало слово «понял». Но он его произнёс.

– Это узнать только одним способом можно.

Пепельник кивнул сам себе. Сделал шаг вперёд. Поднял руку, медленно опустил ладонь к земле.

– Лечь.

Голос пошёл твёрдый и привычный. Командный.

Кар-Рох не шевельнулся. Сидел на задних лапах, голова поднята.

– Лечь.

Громче с нажимом.

Дрейк ухом не повёл.

– Уголёк.

Сказал я тихо. Пепельник повернул ко мне голову. Лицо недовольное.

– Скажите «Уголёк, лечь». По имени. Вы его так и не назвали ни разу.

– Ты так же говоришь?

– Я могу и без имени, у нас с ним уже своё. Это вы только начинаете. Имя для него знак, что обращаются к нему лично.

– Хм-м.

Отвернулся. Постоял с полминуты, глядя на Уголька.

– Уголёк. Лечь.

Сказал мужчина сквозь зубы, с усилием. Слово «уголёк» вышло как чужое и выдавленное.

Я усмехнулся, сам не зная отчего. Поймал себя, лицо вернул.

Кар-Рох едва заметно скосил на меня глаз. Потом перевёл взгляд обратно на Пепельника. Фыркнул, выпустив из ноздрей струю пара. Повёл головой из стороны в сторону, будто отряхивая с морды что-то прилипшее. И всё.

Пепельник постоял. Развернулся, пошёл ко мне. Снег скрипел у него под сапогами.

– Не работает, Падаль.

Голос холодный. В нём проскользнуло то, чего я раньше у него не слышал. Разочарование, усталое такое.

– Вижу, что не работает с первого раза. Но вы и сами понимаете, что с первого раза такие вещи не работают вообще никогда. Прогулка длинная, два часа. Время есть. Главное, посмотрите, дрейк не атакует, не рвётся, не падает в апатию. Лучших условий для пробы у нас не будет.

Он молчал, смотрел на меня. Я выдержал взгляд.

– Чем хорош кнут, – сказал мужчина тихо. – Тем, что мы дважды не просим. Один раз сказали, зверь не сделал, мы показываем ему…

– Силу, – закончил за него.

– Силу.

– Понимаю. Только мы тут сегодня не для этого. Так ведь?

Смотрел на него ровно и видел, что Пепельник нервничает. Видел впервые за все недели. И от этого, как ни странно, мне самому стало спокойнее, будто почва под ногами уплотнилась.

– Ладно, – сказал он. – Время есть. Что ещё?

– Подойдите. Коснитесь его. Драконы тактильные, для них прикосновение значит много. У них в стае это и доверие, и принятие. Носом ткнуть, крылом накрыть. Вы пока в дистанции. Я думаю, он уже понял, что вы тут не последний человек. Просто подойдите и осторожно положите ладонь на шею сбоку, не на морду, и постойте так.

Пепельник долго молчал.

– Падаль, – сказал он наконец сквозь зубы. – Ты надо мной издеваешься?

Глаз у мужика был нехороший. Я выдержал.

– Нет. Я серьёзно. Это не сложно. И результат может быть совсем другой. Поверьте.

Пепельник сглотнул. Я этот короткий рефлекс у него увидел впервые. У человека, который не моргает по полминуты, у которого зрачки стоят как у мёртвого, кадык дёрнулся вверх и обратно. Это значило больше, чем все его слова за это время.

Он выдохнул через нос. Долго.

– Ладно. Ладно.

Развернулся и пошёл к Угольку. Шёл ровно, ставил сапог в сапог. Снег скрипел.

Я остался стоять рядом с Молчуном. По нити под рёбрами потянулся коротко.

«Сейчас он подойдёт. Положит руку на шею. Не делай ничего. Стой. Дай ему постоять. Он сам уйдёт.»

«Кар-Рох слышит.»

Пепельник дошёл до дрейка. Остановился в полушаге.

Постоял Пепельник перед мордой Уголька с полминуты. Потом коротко, почти рывком, протянул руку и задел кончиками пальцев чешую на шее дрефка. Подержал секунд пять. Отдёрнул так же быстро, как касаются чего-то горячего или нечистого.

Пар у Уголька из ноздрей вышел толчком. По нити под рёбрами пришло короткое.

«Чужой.»

«Знаю. Терпи.»

Пепельник отступил на два шага. Встал ровно. Поднял ладонь, опустил.

– Лечь.

Тихо сказал, но Дрейк не шевельнулся.

– Лечь.

Громче.

Кар-Рох смотрел мимо него, в сторону, на стенку загонов.

– К ноге.

Ничего.

– Пасть.

Ничего.

Я видел, как у Пепельника напряглись плечи под чёрной курткой. Кулак за спиной сжимался и разжимался. Стоял он молча с минуту. Потом, не поворачиваясь ко мне, бросил через плечо:

– Не работает, Падаль. Зверь слышит только тебя одного.

Сказал громко, чтобы Молчун за моей спиной точно расслышал. И в этот момент Кар-Рох фыркнул. Повёл шеей вниз. Подобрал передние лапы. И медленно, без команды, без знака от меня, лёг у сапог Пепельника. Хвост уложил вдоль бока. Голову опустил на лапы.

Пепельник стоял не оборачиваясь. По спине его я видел, что он этого не ожидал.

– Нужно время, – сказал я негромко. – Он должен привыкнуть. Увидеть, что рядом с вами безопасно. Сядьте. Просто сядьте рядом. Без команд.

Пепельник медленно повернул ко мне голову. В глазах стояло такое, от чего у Червя волосы дыбом бы встали. Но мужчина смолчал и начал опускаться. Сел на корточки, потом на колено, потом ровно сел на холодный камень рядом с дрейком, спиной ко мне.

Я скосил глаза на уступы. Один арбалетчик стоял с открытым ртом. Второй, рядом, медленно опускал арбалет, как опускают вещь, которой больше не понадобится.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь коснитесь. Положите ладонь на чешую у плеча. И сидите.

Пепельник тяжело выдохнул через нос. Поднял руку. Положил на бок Угольку, у основания шеи. Сидел так. Со стороны выглядел как человек, который держит ладонь над огнём и считает про себя секунды.

По нити пришло.

«Мне он не нравится. Он давит на себя, чтобы делать это. Не хочет.»

«Знаю. Молчи. Ничего не делай.»

Пепельник сидел. Ладонь на чешуе. Спина прямая, плечи вверх. Принуждал себя. Сидел человек у дрейка, и этот дрейк был сейчас спокойнее человека. Зрелище вышло такое, что я бы посмеялся, если бы можно было. На что только не пойдёт мужик ради своей выгоды. Только без чистоты намерения это не работает, и Кар-Рох мне это сейчас показывал лучше всякой Системы. Он чувствовал. Сидел, дышал ровно, играл свою часть, но дальше игры дело не шло. Тепла между ними не было.

Минута. Полторы.

Пепельник вдруг встал резко, одним движением. Руки за спину. Развернулся. Пошёл ко мне. Дошёл, встал в шаге.

Молчал.

– Падаль.

– Вижу, вам тяжело это даётся. Это совсем другая работа. Я понимаю.

Сказал я ровно, как есть, не было смысла подкрашивать.

У него под скулой жилка дёрнулась снова. Он что-то хотел сказать, открыл рот, закрыл. Оглянулся через плечо на дрейка. Уголёк лежал, не шевелился, смотрел на нас одним глазом. Пепельник повернулся обратно.

– Ты прикажи ему. Сейчас. Что-нибудь простое.

– Я? Так он послушает меня, вы это и без меня знаете.

– Значит, слушает только тебя.

– Нет. Это значит, что вам не хватило терпения. Я просил посидеть. Просто посидеть. А вы поднялись через полторы минуты. Будто он чумной. Вы хотите методов. Я даю. Но взять их вы пока не можете. У вас кнут в голове, а я его прошу выкинуть на время.

Сказал это жёстко. Само пошло. И не пожалел, потому что это была правда, и нести её мягче не имело смысла.

Поймал его взгляд и увидел, что мужчина понял. Пепельник был много кем, но дураком не был. Он сам почувствовал, что не может сделать того, о чём я прошу. И злился он сейчас кажется в первую очередь не на меня, а на себя. И ещё там, во второй мысли, шло другое. Если зверь сейчас лёг сам, без команды, у его сапог, значит, у этого «метода» что-то есть. И значит, найти человека, который сможет, не он, но кто-то другой, можно. Я видел, как у него это складывается.

Он впервые на моей памяти вздохнул устало по-человечески.

– Ладно. Ладно. Ещё раз. Без кнута в голове.

Постоял, глядя в камень под ногами. Развернулся.

Пепельник сделал два шага к дрейку. Поднял руку ладонью вверх, повёл наверх.

– Встань. Уголёк.

Имя на этот раз сошло у него с губ ровнее, тепла там не было и быть не могло, но и без той брезгливой судороги, что в прошлый раз.

Кар-Рох приподнял морду. Издал низкое, удивлённое мычание. Посмотрел на Пепельника так, будто и сам услышал в его голосе перемену. Я по нити это чувствовал. У дрейка что-то сместилось внутри, не сильно, но сместилось. Не доверие, но похожее на короткое признание. «А, ты, оказывается, можешь и так».

Пепельник стоял и ждал. Не поторопил. Не повторил. Просто стоял с поднятой ладонью.

Это было самое сложное, что он за это время сделал. Я по нему видел, чего ему это стоило.

Уголёк скосил на меня глаз. Я не шевельнулся. По нити подал короткое «давай, встань».

Дрейк начал подниматься медленно. Сначала передние лапы, потом задние. Тяжело, по-настоящему, без игры в этой части. Встал во весь рост. Шея вытянулась, гребень на холке поднялся и опал. Фыркнул, отряхивая снег с морды, как пёс отряхивает воду.

И вот тут на загонах стало по-настоящему тихо.

Молчун за моей спиной не дышал. Арбалетчики на уступах не шевелились. Соседние дрейки в клетках, и те как будто притихли.