Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– А теперь, Молчун, я тебя ещё раз попрошу. Донеси наверх. Что нам нужно больше времени.

Парень сглотнул. Кадык прошёл над шрамом и обратно. Я видел по его глазам, что он понял всё. И то, что я сделал за несколько недель, никто из клана не делал и за десять лет. И то, что зверь сейчас послушал его, Молчуна, и в нём от этого что-то поднялось – жадное, голодное, почти болезненное. Желание продолжить. Желание ещё раз почувствовать то, что он только что почувствовал.

Он закивал часто. Хлопнул себя ладонью по груди. Сделаю. Поговорю.

Я кивнул в ответ.

– Хорошо, Молчун. Хорошо. Заведу его обратно.

Подошёл к дракону. Поднял руку, ко мне. Кар-Рох встал тяжело, с шумным выдохом. Я пошёл к клетке, он следом, цепь волочилась по снегу. Жестами, без посылов по нити. На мысленные команды сил уже не оставалось совсем. Под рёбрами было пусто, тонкая нить лежала тихо, как погасший фитиль.

В клетке Кар-Рох улёгся в свой угол. Я перестегнул цепь на короткую, провозился дольше обычного, пальцы плохо слушались. Замок на двери щёлкнул, ключ провернулся туго.

Снаружи Молчун ждал. Я вышел и кивнул ему. Парень показал в сторону верхнего яруса. Я туда. Пошёл.

Я постоял ещё немного у клетки. Снег сыпал ровно. Внутри у меня было тяжело и пусто разом. Хотелось сесть здесь на холодный камень, и не вставать. Спать. Поесть горячего. Снова спать.

Вечером ещё Купание. Думал, не отменить ли его. Сказать Тени, что плохо, что не дойду. И сразу понял, что не скажу. Такую роскошь я себе позволить не мог. Тень ждать не будет, у Тени свои сроки. И ещё одно, маленькое, но важное – в тайной пещере, на восточном карнизе, лежал дракончик, которому нужно поесть. Сухарь без меня сегодня не получит ничего, если Тень сегодня уйдёт.

Я толкнулся плечом от стены и пошёл наверх, к своему дому.

Дома наскоро поел холодной каши с куском солонины, еду что принесли мне пока меня не было, пожевал, не чувствуя вкуса. Лёг, не раздеваясь, и провалился ещё часа на полтора. Проснулся от того, что в висках стучало ровнее, и под рёбрами вернулась тонкая струна, та самая, что держала нить с Кар-Рохом.

Сел на лежанке, потёр лицо ладонями. Мысль пришла сама. Тихий корень. Спорыш-камень по имперскому обиходу. Система подкинула это утром, и я это отложил в сторону: где взять, у кого спросить, как спросить, чтобы не вызвать ненужных глаз. Сейчас, на свежую голову, вырисовывалось одно. Костяник. Если у кого в клане и водится такое, то у него. А если не водится, может, хотя бы скажет, что это вообще такое и где искать.

Спрашивать нужно осторожно: не как зоопсихолог, который читал в Системе строчки про резонансные резервы, а как мальчик из племени, у которого что-то болит и которому шаманка давала какую-то траву. Потоньше.

Накинул меховую и вышел.

Лекарьская стояла там же, где всегда. Дверь поддалась со скрипом, на меня дохнуло знакомым, горьким духом. Травы, кровь, пот. Я шагнул внутрь и сразу увидел Костяника.

Сидел на табурете спиной ко мне перед койкой, наклонившись. Что делал, я со спины не разобрал. Сделал ещё пару шагов, и Костяник обернулся через плечо.

– А, ты. Чего надо, Падаль? – спросил буднично. Будто я пришёл за лишней горстью соли.

Он чуть откинулся назад, и за его плечом я увидел того, кто лежал на койке.

Молодой парень. Лицо в плотных гематомах, левый глаз заплыл совсем, правый щёлкой. Губа разбита, на подбородке корка засохшей крови. Дышит тяжело, через рот.

Шило – тот самый, что пришёл в клан вместе со мной. Тот, что предал меня в первую ночь, а потом, дрожа, просил прощения у барачной стены.

Я подошёл ближе.

– Шило, – сказал тихо.

– А, этот? – Костяник скосил глаз на парня. – Да, кажись, так и звать. Шило.

– Что с ним?

Костяник медленно повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел красноречиво. Мол, ты что, глаз не имеешь? У парня всё на морде написано, читай, не ленись.

Я выдохнул через нос. В бараке ничего не меняется. Травля, кулаки, ночные разборки за лишний кусок.

– За что его так, не знаешь?

– А мне почём знать. – Костяник усмехнулся.

– Ну про меня же знал, когда я попал.

– Так про тебя чего не знать. Тебя Трещина сразу пометил, да и я с первого взгляда понял, парень не простой. А этот, Шило твой… – Он пожал плечами. – Ты на него глянь толком. Не жилец он тут. Или виверна его поломает, или Мгла заберёт на Купании, когда попробует прорваться дальше по кругу. Или сам с ума сбрендит к концу зимы. Я таких сразу определяю. По первому взгляду. У меня глаз набит.

Я опустил взгляд и помолчал.

Кольнуло от бессилия, но везде успеть нельзя. Где-то ты вытаскиваешь зверя из клетки, где-то такой же мальчишка лежит с разбитым лицом, и ты ничего не можешь сделать, потому что у тебя свой счёт времени, свой счёт сил, дракон в загоне ждёт, ребёнок-теневой в пещере ждёт, Мгла поднимается, и тебе одному всё это не закрыть.

Почему клан не эвакуируется. Тень предупреждал. Мглоход говорил прямо, через неделю поднимется такое, что хребет выгребет, а Грохот сидит наверху и считает имперское серебро.

– Ясно, – сказал я. – Цел будет? Сейчас, после побоев.

– Подлатаем, куда деться, – буркнул Костяник. – Голову не пробили, и ладно. Рёбра целы, грудь дышит. Полежит у меня дня три, потом обратно в барак. Ты-то зачем пожаловал? Горечь утром принял, больше не налью, помрёшь.

Он встал. Снял с гвоздя у стола засаленную тряпку, вытер пальцы. Повернулся ко мне прямо. Глаза профессиональные.

– Слушай, – сказал я. – Да, есть один вопрос.

– Какой? Говори.

– Да даже не знаю, как подойти, чтобы ты ладно понял.

Костяник усмехнулся одной щекой.

– Ну тут уж как пойму, так пойму. Сам знаешь.

– Понимаю. – Я почесал щёку, изобразил неловкость. – Худо мне последнее время. Я ж с драконами без кнута работаю, ты в курсе. И там у нас в племени были… ну, штуки кой-какие. Племенные. Они помогают, только силу из нутра жрут. А дел невпроворот. Вот, в общем. У нас в племени для такого случая был тихий корень. Или, по-имперски, шаманка как-то иначе называла… спорыш-камень, кажется. Я сам толком не знаю, что это. Мне его только шаманка перед яйцами давала. Тогда хорошо помогало, силы прибавляло. Сейчас бы пригодилось. У тебя случаем нет такого?

Костяник замолчал. Лицо как-то переменилось, буднишная усмешка сошла. Мужчина поглядел на меня внимательнее, чем следовало бы за такой легко поданный вопрос.

– Тихий корень, говоришь.

– Ага. Он самый.

Костяник отвернулся. Прошёлся по лекарьской, медленно, переваливаясь. Я снова невольно посмотрел на Шило. Знатно его отделали. Лицо как тесто, в которое долго месили кулаком. Ублюдки.

Костяник дошёл до своего стола, постоял спиной ко мне. У меня в груди мелькнула наивная надежда, что сейчас он наклонится, выудит из-под стола глиняный горшочек и протянет: вот, бери, грызи на здоровье. Но я её сразу одёрнул. Лёгких путей в этом клане не бывает. Если что-то достаётся легко, потом за это платишь дорого.

Он обернулся ко мне.

– Говоришь, силу восстанавливать.

– Ну да. Вроде того, что я помню. Действует так как-то.

Старался говорить просто. Будто пацан из племени, который ничего толком не понимает и действует по наитию, потому что шаманка велела.

– А какую силу? – спросил Костяник негромко.

– Ну… в смысле? – я чуть нахмурился, изобразил недоумение.

Костяник медленно подошёл ближе. На лице уже не было ни усмешки, ни будничности – лишь цепкий взгляд, который щупал меня, как щупают кость на перелом.

– Ты меня за дурака-то не води, Падаль. Я ведь не из горных. Имперский я, сам знаешь. И книжек в своё время прочёл больше, чем ты мисок горечи выхлебал. Спорыш-камень всадники пьют. Связанные. У кого нить уже идёт от сердца к сердцу, и кому надо канал прочистить, когда выгорел. А ты у нас кто, напомни? Беспутный. Отверженный. Трижды скорлупа промолчала, на весь клан слух. Так зачем тебе, беспутному, спорыш-камень пить? А?

Я замолк. Постарался выдохнуть незаметно, но напряжение уже подкатило к горлу, и я понял, что дыхание выходит обрывисто.

Костяник стоял в двух шагах и смотрел.

Не глуп лекарь. Не глуп. Знал я это с первой встречи, но всё равно сунулся. Потому что больше идти не к кому было. Теперь нужно разбираться.

Глава 14

Костяник смотрел пристально, и в глазах у него всё-таки светилась едва различимая усмешка. Будто говорил ими: ну давай, Падаль, выкручивайся, поглядим, что ты там сообразишь.

Я понимал, что у меня сейчас одна тактика, и других нет. Стоять на своём твёрдо. Отыгрывать парня, которого в племени не особо посвящали в большие дела, а потом и вовсе отправили подальше. Я не великий всадник, а мясо, которое списали и отдали в Узду.

– Костяник, не знаю, чего ты там подозревать начал, но скажу как есть. Я не знаю, что такое спорыш-камень и кто его пьет. Что его всадникам дают, тоже не знал. У нас в племени была шаманка, давала его перед ритуалами. Я только и запомнил, что после него силы прибывали. И название запомнил, тихий корень. Вот и всё, что у меня есть.

Костяник молчал. Я выдохнул сквозь зубы и продолжил, стараясь говорить ровно, без надрыва.

– Сейчас мне худо. Навалилось всякого, от меня ждут чудес, а у меня внутри уже скребётся по дну. Я про этот корень и вспомнил, потому что больше ничего на ум не пришло. Пошёл к тебе без задней мысли, прямо. Сам посуди, будь оно секретное, стал бы я к тебе с этим соваться, зная, что могу проколоться?

Костяник отвернулся. Постоял молча, разглядывая стену, потом тяжело прошёл к табурету и опустился на него. Дерево скрипнуло под ним. Напряжение в плечах у меня чуть отпустило. По краю прошёл, кажется.

– Не знаю, Падаль. – Он почесал щёку короткопалой ладонью. – Может, и не пошёл бы. А может, и пошёл. Может, ты подумал, что Костяник простачок, отписывает горечь по первому требованию, и здесь тоже прокатит.

В глазах у него по-прежнему сидела усмешка.

– Нет, так я не думал, – сказал я. – Если у тебя ничего такого нет, ну, ладно. Просто и спросить больше не у кого.

Он покивал своим мыслям. Потом вытер пальцы о тряпку, висевшую у локтя.

– Слушай сюда. Если силы кончаются, я тебе могу кое-чего выдать. Но ты ведь сказал, что какими-то племенными штуками пользуешься. Правильно понял?

– Ну да. Пою драконам, чтобы успокоить. Думал поначалу, что просто песня. Вибрация такая, дед когда-то показывал. А как запел по-настоящему, так и почувствовал. Ноги ватные делаются, голова кружится. Сил не остаётся вообще. Хочется только дойти до своей хижины и завалиться на лежанку.

Костяник слушал, не перебивая.

– Так ведь не могу этого, сам посуди. Драконы. Купание каждый вечер, теперь ещё с Тенью хожу. Молчуну отчитываться надо.

Сказал и тут же про себя зацепился. Сегодня с отчётом-то и пронесло. Молчун, видать, был под таким впечатлением от работы у клетки, что просто забыл. Хорошо, что забыл. Один камень с плеч.

– В общем, я понял, Костяник. Нет так нет. Как-нибудь справлюсь. Ты Шило подлатай лучше, больно глядеть на парня.

Костяник усмехнулся в нос, повернулся к лежащему. Взял со стола что-то странное, похожее на тёмную губку, мокрую и плотную, очевидно живое или когда-то живое. Принялся осторожно прикладывать к гематомам, одну за другой. Шило едва шевельнулся, выдохнул сквозь разбитую губу.

– Ладно, не дрейфь, Падаль. – Костяник говорил, не глядя на меня. – По большому счёту спорыш-камень не то чтобы сверхредкость. Растёт и у нас на Хребте, если поискать. Где искать, я тебе не скажу, не моё дело. А вот приготовить, если корень принесут, приготовить смогу.

Он покосился на меня через плечо.

– Только учти, пацан. Я доложу наверх о том, о чём ты просил. Место мне моё дорого. Если что выйдет отсюда такое, что клану навредит, последствия будут не для тебя одного. Лекарьская у меня одна.

– Так конечно, Костяник. Я и сам могу наверху сказать, если понадобится. Они ведь и так знают, что я с племенными штуками работаю. Думаю, дадут добро. Чтобы силу мне подлатать, без неё работа встанет.

– Силу, говоришь.

Он опять отвернулся к Шило. Голос у него стал ровнее.

– Странно это всё, Падаль. Силу используешь, а яйцо тебя отвергло. Не вяжется. Сам понимаешь.

Я помолчал. Искал, что ответить, и не нашёл ничего лучше правды. Хотя бы наполовину.

– Понимаю, Костяник. Сам понимаю прекрасно.

Он кивнул сам себе. Будто ответ его удовлетворил. Хорошо, что не стал юлить. С этим лекарем юлить опаснее, чем с Иглой на узкой дорожке.

– Ладно. – Костяник смочил губку в плошке, отжал, снова приложил к скуле Шило. – Спорыш отыскать можно. Тебе нужно к Жилке. Знаешь его? Нет, не знаешь. Он у нас собиратель. Травы, корни, всё, что на Хребте растёт. Сидит на Среднем ярусе, за кожевенным навесом. Не пройдёшь, от его хижины тянет за версту разными запахами, как из бабкиного сундука. Сходи, познакомься. Скажешь, я просил подсобить. Подскажет, где искать. Может, у него в запасах что-то и завалялось. Они тут травы для всадников редко держат, нам ни к чему, но мало ли.

Он посмотрел на меня, потом махнул рукой. Иди, мол, не мозоль глаза.

Я улыбнулся искренне.

– Спасибо, Костяник.

Лекарь отвернулся к Шило и больше на меня не глядел. Я толкнул дверь и вышел из лекарьской.

Закутался в меховую плотнее, натянул капюшон. Снег сыпал крупный, валил уже сплошной стеной, и пока шёл к кожевенному навесу, плечи и грудь засыпало по новой. За навесом потянуло знакомым духом, который я раньше всё никак не мог распробовать, проходя мимо. Думал, дубильня. Оказалось, дубильня вперемешку с чем-то ещё. Едкое, травяное, с ноткой плесени и чего-то сладковатого, как подгнившее яблоко.

Шёл и прокручивал в голове разговор с Костяником. Вышло вроде неплохо. Если донесёт наверх, ну и пусть доносит. Юлить я не собирался. Скажу там то же, что сказал ему. Племя, шаманка, корень для сил. Аррен-отвергнутый, который помнит обрывками. Эту роль я ношу как тёплую накидку, и она пока меня греет.

Хижина у Жилки оказалась мелкой, едва выше моего роста. Крыша заметена так, что от снега остался только горбик. Из щели в кровле выходил тонкий дымок, и тот самый запах шёл оттуда же, разбавленный гарью.

Я постучал.

За дверью пошумело, потом она дёрнулась и отворилась. На пороге стоял низкий мужичок, мне до плеча. Жилистый, плечи широкие непропорционально росту, руки висели длинные. Лицо обветренное, кожа дублёная. Под носом редкие седые усы, два-три волоска торчали в стороны. Глаза серые, маленькие, прищуренные, и смотрели они так, будто я уже чем-то ему задолжал.

– Чего надо? – Голос у него вышел тонкий, почти бабий, но интонация такая, что если ляпну не то, мне сразу прилетит в челюсть, и мужик не побрезгует.

Меня это почему-то развеселило. Улыбку я задавил.

– Вечер добрый.

– Ну.

– Я от Костяника. Он направил.

– От этого беса. – Жилка пожевал ус. – Говори, чего надо.

Стоял в проёме плотно, и пускать меня внутрь явно не собирался. Снег ему садился на плечи, на седой ус, а ему хоть бы что.

– Спорыш-камень мне нужен. Или тихий корень, как его у нас наверху называли, откуда я родом. Костяник сказал, у вас может в запасах быть. Или хоть подскажете, как выглядит и где добыть.

Жилка постоял, пожевал губы. На меня глянул снизу вверх, оценивая.

– Нет у меня камня. Тебе он на кой?

Объяснять не хотелось, заново гонять ту же сказку про племя. Но деваться некуда. Я вкратце пересказал то же самое, что говорил Костянику. Шаманка, ритуалы, прибавляются силы. Сейчас силы кончаются, потому что работаю по-племенному.

Жилка слушал, переминаясь с ноги на ногу. Когда я договорил, поскрёб подбородок.

– Не слыхал никогда. чтоб племенной тут силу свою тянул. Если можешь драконов гудением успокаивать или чего ты там с ними мудришь, на кой тебя сюда заслали? Там таких в Узду не отдают, там таких на руках носят.

– Послушайте. Мне правда надо. Костяник сказал, сготовит, если корень принесу. Подскажите, есть у вас или нет, и где взять.

Жилка опустил взгляд в утоптанный снег у порога. Думал. Морщил нос, отчего ус дёргался.

За его спиной в глубине хижины послышались шаги. Лёгкие, не мужицкие. В проёме за спиной Жилки показалось лицо, и я не сразу поверил.

Тила стояла в тени, у косяка внутренней стены, держалась за него рукой. Тёмные волосы убраны назад, на плечах серая шерстяная накидка. Глаза тёмные, большие, и в них то самое тепло, которое я помнил. Кого-кого, а её я тут не ожидал увидеть. На душе сразу стало мягче, будто где-то под рёбрами кто-то подкинул угольков. Я кивнул ей и улыбнулся уже не задавливая. Следом сразу подумал: а она-то здесь как.

– Жилка, это Аррен, – сказала Тила тихо, певуче. – Я тебе про него говорила.

Жилка обернулся к ней через плечо. Посмотрел. Снова перевёл глаза на меня.

– Ну дурья ж моя голова. А какой ещё племенной у нас тут шастает. Это, значит, ты тот, что с дрейком возится. – Он покивал сам себе. – И с Тенью, стало быть, на Купание ходишь.

– И с Тенью тоже. – Почувствовал, как у меня самого внутри отпустило, разговор повернулся.

– Ну ты в дом-то зайди. Почитай весь уже снегом облеплен. Стоит, как сугроб с глазами.

Я кивнул и шагнул через порог. Жилка отступил, дал пройти. Когда я поравнялся с Тилой, она едва заметно улыбнулась мне, и я почувствовал её запах. Тёплый, чуть травяной, с тем самым оттенком, который у меня сразу поднял из памяти ту ночь. Её плечо под моей ладонью, тонкая линия бедра, голос с протяжной «а». Я выдохнул и отвёл глаза. Не время для романтических настроений.

Жилка прошёл вглубь, и я смог наконец оглядеть, где оказался.

Хижина была одной комнатой, но битком набитой. Под низким закопчённым потолком крест-накрест шли жерди, и на жердях висели пучки трав. Десятки пучков. Плотно, один к одному, так что между ними едва пробивался свет от очага. Травы тёмные, серые, бурые, кое-где жёлтые. Связанные верёвочкой за корни, развешанные корешками вверх. От них и шёл тот самый дух, который я ловил снаружи.

У задней стены тянулась полка из плохо тёсаных досок, и на ней стояли горшки. Глиняные, разные, от мелких пузатых до больших с притёртыми крышками. На каждом был выцарапан значок. Дальше, в углу, стоял низкий стол, заставленный посудой попроще. Каменная ступка, плошки с порошками, моток сухих корней, верёвки.

В другом углу, у очага, лежала охапка свежих корневищ. Чёрные, узловатые, ещё в земле. Видать, недавно принёс. Над очагом на крюке висел медный котелок, и из него шёл лёгкий пар. Жилка что-то варил, и от этого варева в избе стоял тот самый сладковато-плесневый дух, который я снаружи учуял.

У стены напротив очага лежала шкура, поверх неё сложено грубое одеяло. Жилое место. На стене над лежанкой висел длинный нож в ножнах из коры, и связка амулетов из мелких косточек. Рядом, прибитая прямо к камню стены, доска, и на ней мелом нацарапаны какие-то значки. Учётная, видно.

Тила стояла у внутренней стенки, держа в руках корзинку. В корзинке лежали мелкие тёмные ягоды, мокрые от снега.

Жилка подошёл к столу, прислонился к нему задом. Скрестил руки на груди и молчал, глядел на меня снизу вверх, не торопясь с разговором. Я бросил взгляд на Тилу, чуть нахмурился. Глазами спросил: ты-то здесь как.

Девушка шагнула вперёд, поставила корзинку с ягодами на край стола.

– Меня к Жилке поставили, Аррен. Второй день уже. – Голос у неё был тихий, певучий, как всегда. – Сама не ждала, благодать какая-то. А тут ты на пороге.

Я посмотрел на неё, не сразу сообразил.

– Ты собирателю помогаешь теперь?

– Учиться буду.

– Учиться, ишь ты. – Жилка крякнул, не разжимая рук на груди. – Это ещё поглядим, кто у кого подучится. Я в её годы корни от сорняков не отличал еще, а эта мне вчерашним днём принесла горлянку болиголов – редкость редкостная.

Тила опустила глаза, но улыбка у неё под уголками губ всё равно держалась. Жилка кряхтел, и в тоне слышалось, что доволен, что её ему поставили.

Значит, заметили её способности. Кто-то наверху приглядел. Поверить в это было трудно ещё вчера, а сегодня она стояла у внутренней стенки этой хижины, и пахло от неё травами, как от Жилки.

– Надо же, – сказал я.

Большего на язык не пришло.

Жилка переступил с ноги на ногу, отлепился от стола.

– Ладно, племенной. Спорыш-камень, говоришь. Здесь, на Хребте, его много, если знать, как искать. Только с ним есть одна закавыка, и закавыку эту без опыта не обойдёшь. У меня глаз набит за тридцать лет, а у тебя нет, и врать не буду, не натренируется он у тебя так скоро. – Он почесал ус. – Спорыш этот растёт, как мох, по трещинам в породе. Только мох вредный. Под камень маскируется так, что не отличишь, где порода, где трава. Идёшь, щупаешь руками, а он сидит у тебя под пальцами и помалкивает.

Жилка усмехнулся, будто отпустил шутку.

Я стоял и думал.

– Найти его можно, – продолжил он. – Если мглокамень с собой есть. Подсвечиваешь трещину, и спорыш на свету начинает играть. Цветом отдаёт, не как порода. Мутнеет, переливается. Тогда видно, где он. А без мглокамня только на ощупь. Все трещины перещупай, кожу сотри, окочеешься прежде, чем что найдёшь. Так что, парень, не свезло тебе сильно.

Я улыбку уже не прятал. Получалось плохо её прятать.

– Значит, мглокамень, – протянул я.

– Он самый, ага. Только откуда ты его возьмёшь. Камень этот во мгле глубоко добывают. Был бы, я бы тебя сам послал, и до вечера принёс бы корня на пять отваров.

– И вправду, – сказал я. – Был бы мглокамень.

– То-то и оно, – кивнул Жилка.

В кармане у меня под меховой накидкой лежал кусочек, который Тень мне отдал. Маленький, фиолетовый, тёплый на ощупь. Тень дал его как ключ к восточному карнизу, к Сухарю и Мгле. Никто в клане не должен знать, что у меня этот камень есть. Жилке точно не нужно знать. Костянику тоже.

Я посмотрел на Тилу. Она перебирала ягоды в корзинке, и пальцы у неё двигались быстро, ловко. Мне нужно с ней поговорить отдельно. Про мглокорень для Сухаря, но не при Жилке. Тень ведь сказал, что это она мне должна передать будет.

– Ладно, я понял, – сказал мужичку. – В любом случае спасибо. Только вот не знаю, как этот спорыш с камня снимать, если вдруг найду. Просто отодрать или как?

Жилка прищурился, ус у него дёрнулся.

– Отодрать. Ишь ты. Уши тебе отодрать за такие слова, парень. Драконов своих ты как уговариваешь, кнутом ведь?

– Я как раз не кнутом.

– А ну да, точно, не кнутом. – Жилка махнул рукой, видно, сам у себя в голове запутался. – Вот на.

Он отошёл к верстаку, покопался, выудил оттуда небольшую штуковину. Ножичек короткий, с тонким изогнутым лезвием, рукоятка из тёмного дерева, замызганная по самое некуда. Подал мне.

– Если удача всё-таки к тебе приклеится, снимай корень вот так. Под основание заводи лезвие, и поворачиваешь, как крышку с тугого горшка. Не дёргай, не рви. Подцепил, повернул, корешок сам отойдёт. Поспешишь, оборвёшь, и весь твой отвар псу под хвост. Мёртвый он будет, без жилы. Понял нет?

– Вроде понял. – Я взял ножичек, повертел в пальцах. Лёгкий, удобный, рукоять под ладонь.

– Жилка, – сказал я. – Честно скажу, очень вы мне помогли. Спасибо.

– Да ладно. – Он отмахнулся, и вид у него стал почти довольный. – Костянику спасибо скажешь, должен я ему за прошлую зиму. С него сочтётся.

Кивнул и бросил взгляд на Тилу. Она подняла на меня глаза. Я едва заметно мотнул головой в сторону двери. Поговорить нужно. Она моргнула и чуть кивнула. Поняла видно.

Я ещё раз окинул хижину. Травы под потолком, горшки на полке, доска со значками на стене, котелок над очагом. Полезное место. Пока не знал, для чего именно полезное. Жилка может многое, и Тила здесь, и всё это вместе складывалось во что-то, к чему я ещё не подобрал назначения.

И тут же кольнуло в животе. Холодком прошло. Через неделю, если Тень прав, от лагеря могло ничего не остаться. Ни хижины этой, ни трав под потолком, ни Жилки, ни Костяника. Снег засыплет всё, а Мгла придёт снизу и доделает остальное.

– Пойду я, – сказал. – На Купание ещё надо успеть. А потом, может, и поищу спорыш.

– Ну ищи, ищи. – Жилка засмеялся, мелко, с присвистом. – Хрен ты его найдёшь без мглокамня. Хрен.

И снова засмеялся, будто очень удачно пошутил.

– Да, навряд ли получится, – сказал я и пошёл к двери.

Толкнул её плечом. Холодный воздух и снег ударили в лицо. Я шагнул через порог и потянул дверь за собой.

Отошёл от хижины Жилки шагов на двадцать, встал у выступа скалы, спрятался за ним от ветра. Снег сыпал не переставая. Капюшон уже промок насквозь, и за воротник тянуло сыростью.

Стоял и ждал, надеялся, что Тила скоро выйдет. Минут пять прошло, потом ещё пара. Я уже подумывал, не заметил ли Жилка моего знака, но тут дверь хижины приоткрылась. Она вышла, плотно запахнув накидку, оглянулась по сторонам. Увидела меня и пошла быстро, по утоптанной снежной тропке, придерживая накидку у горла.

На ходу уже доставала что-то из складки на груди.

Подошла вплотную. От неё шло тепло хижины, запах сушёных трав и тот её, особенный, который мне в нос ударил ещё на пороге. Она вложила мне что-то в ладонь. Я прихватил быстро, не глядя. На ощупь короткая твёрдая ветка, с шершавой корой, тяжёлая для своего размера, и чуть тёплая, будто только что лежала у самого тела. Мглокорень. Сразу убрал в карман под меховой накидкой, рядом с тем фиолетовым кусочком, который мне ещё пригодится сегодня.

– Тила. Ты как же это? – спросил тихо. – И с Тенью, и с Жилкой. Быстро у тебя завертелось.

Она была серьёзной. Без той полуулыбки, с которой стояла у косяка.

– Это всё Тень, Аррен. Тень и устроил.

Голос у неё пошёл быстрый, низкий. Будто торопилась проговорить, пока никто не вышел.

– Я у Главы прислуживала, а Тень на меня всё поглядывал. А потом глава отдал меня ему. Не знаю, что хотел задобрить, не весь разговор слышала. Тень-то отказался. Я тогда подумала, всё, конец мне. Я его ведь боялась очень, Аррен, ты не знаешь, как боялась. Он же серый весь, и глаза у него.

Она передохнула, поправила накидку.

– А потом он отвёл меня в сторону и сказал, что просто поговорить хочет. Поговорил. Сказал, что польза от меня большая может быть. И велел к Жилке идти, в ученицы. И мглокорень разрешил брать. Якобы для него. Я не знаю, что у него на уме, Аррен. Не знаю, что он там делает у себя. Но он ведает что-то, как мамка моя ведала. И снится мне он постоянно, страшный, но будто спасти меня хочет.

Я слушал, и у меня внутри сидело тепло вперемешку с тревогой. Сначала меня под крыло, теперь её. Что у него за расклад, я ещё не разобрал.

– Доверилась ему, – сказала Тила тише. – Плыву, как щепка по реке, делаю, что велит. У Жилки мне-то лучше во сто крат, чем в доме Главы быть. Так-то.

Она говорила быстро, будто сама не верила, что с ней эти перемены приключились.

– Хорошо, Тила. Это правда сильно лучше. Рад, что не в том доме теперь.

Она опустила глаза в утоптанный снег. Что-то скрывала.

– В чём дело?

Молчала.

– Тила.

– Если б всё так просто. Я у Жилки днём, это да. Только Глава всё равно вызывает.

Она запнулась.

– Вчера вызывал.

Я не хотел знать, зачем и так ясно. У меня под кадыком сжалось коротко и противно. Я выдохнул через нос, выровнял голос.

– Тила. – Она подняла на меня глаза. – Те сны, что тебе снятся.

Я начал и сам осёкся. Стоит ли. Доверять-то я ей доверял, тут вопроса не было. Хотел сказать всё, что знаю. Хотел, чтобы она спаслась.

– Что? Говори, Аррен.

Я оглядел улочку. Смеркалось уже, серый день переходил в синий вечер. Отсвет из чьих-то окон ложился пятнами на снег. Время Купания подходило, а Тени не было ни видно, ни слышно.

– Мгла поднимается. Вот что. И течения какие-то идут из глубины, сам только узнал. Скоро тут многое может перевернуться. Перемены это плохо, но в перемены и щель открывается, понимаешь? Готовиться надо. Неделя у нас, может, чуть больше. Подумай, Тила. Как следует подумай. Когда здесь начнётся настоящая паника, как ты сможешь отсюда выбраться.

Она смотрела серьёзно. Глаза тревожные, и в глазах надежда, тонкая, как нитка.

– А ты, Аррен? Ты что будешь делать?

Я помолчал. Точного плана у меня самого не было.

– Я уйду отсюда. Это точно. Только пока не знаю как.

Мы постояли, глядя друг другу в глаза. Слова кончились, и стояло между нами это неудобное и жадное, что бывает, когда сказать хочется много, а нельзя.

– Придёшь ко мне сегодня вечером? – спросил я.

– Не знаю, Аррен. Не знаю, что вечером будет. Глава.

– Знаю. Глава. – Я кивнул. – Просто приди, когда сможешь. Сегодня, завтра. Думать вместе будем, как отсюда выбираться. И как тебя вытащить.

Она дышала чаще, чем минуту назад. Глаза блестели в сумерках.

– Ладно, Аррен. Зайду. Постараюсь.

– Хорошо.

В этот момент с верхнего конца улочки донеслись голоса. Я повернул голову. Псари шли группой, четверо, и в одном я узнал Горба по его сутулой походке. Тила обернулась, увидела их, и тут же шагнула от меня на полшага.

– Мне пора, – сказала торопливо. Кивнула коротко и пошла вверх по улочке.

Я стоял, смотрел ей вслед, пока её серая накидка не растаяла в снежной пелене. Постоял ещё с минуту, выдыхая пар. Псари прошли мимо меня по другой стороне, бросили на меня по короткому взгляду, но не остановились. Узнали и отвернулись.

Время Купания. Тени нигде. Может, заходил, пока я был у Костяника или у Жилки. Может, ушёл раньше. Я не знал.

Дошёл до своего дома быстро, по короткой тропке за выступом. Улочка перед моей дверью была пуста, в окне у Молчуна света не было, у меня тоже темно. Постоял у двери, послушал. Тихо. Только ветер бил в скат крыши.

Потом отошёл к стене и стал ждать. Минут десять. Снег ложился мне на плечи, на капюшон, я его стряхивал. Ещё пять. Тени не было.

Чем дольше я стоял, тем яснее доходило. Сегодня к Сухарю иду один.

С одной стороны, тревожно. Восточный карниз, тропа над пропастью, прыжок на уступ, тёмная пещера и раненый дрейк, который Тень принимает спокойно, а меня может встретить иначе. С другой стороны, без Тени я свободен. Никто не стоит над плечом, никто не задаёт вопросов. У меня в кармане мглокамень и мглокорень. У меня вечер впереди.

И у меня дракончик, которому надо поесть.

Выдохнул, пар вышел клубком. Поправил капюшон, нащупал в кармане ножичек Жилки, мглокамень, мглокорень. Всё на месте. Толкнулся плечом от стены и пошёл вниз по улочке, в сторону Глотки Ветра, к тропе на восточный карниз.