Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Сухарь стоял и кричал на меня. Морда вытянута в мою сторону, гребень торчком. Кричал коротко, повторно и требовательно. Я понял без перевода. Туда нельзя. Не ходи.

– Понял, малой, понял, – сказал негромко. – Возвращаюсь. Спасибо, что окликнул.

Развернулся, пошёл назад. Сухарь успокоился, как только я оказался рядом. Перестал кричать, только тихонько цокнул и потёрся плечом о моё бедро.

Окно мигнуло.

[Закалённый. 1 круг – «Первый вдох»]

[Прогресс закалки: +0.6%]

[Адаптация лёгких: 87% → 88%]

[Особый маркер: совместное погружение с теневым подвидом – стабилизация резонансного фона]

Ещё несколько минут постоял в пелене дыша ровно. Потом стало тяжелее, гул в груди начал давить, и я понял, что пора. Выбрался обратно на уступ. Сухарь выбрался следом, отряхнулся всем телом, как пёс после купания, и с морды у него полетели лиловые брызги.

Пошли назад к пещере.

В голове крутилось одно. Сухарь останется один, а сюда уже приходил мглорождённый. Один раз пришёл, второй раз дорогу знает. Что зверёк сделает, если Репей вернётся, и меня рядом не будет, и мглокамня тоже. Зашипит, забьётся в угол. А дальше что.

Думать об этом не хотелось, но и не думать не получалось.

В пещере Сухарь сразу заковылял к своему уступу, забрался на подстилку из сухой травы. Лёг, вытянул шею. Глаз приоткрыт, дышит глубже обычного. Видно, что купание ему пошло на пользу.

Я подошёл, опустился на корточки рядом. Помедлил. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся чешуи там где проходила линия слухового канала. В свете от мглокамня видел, как кожа моего пальца по контрасту стала очень бледной рядом с угольной матовостью.

Сухарь чуть поджался – почувствовал, как он напрягся под рукой. Пробежал по лопаткам короткий волной мышечный спазм. Не хочет, спать наверное уже хочет а я тут лезу.

Убрал руку.

– Понял, малой. Понял. Не до телячьих нежностей сейчас.

Зверёк глянул на меня одним глазом и моргнул устало.

Я сел на пол, привалился к стене. Посмотрел на него. Маленький, угольный, с порванной перепонкой и хромой лапой.

– Жалко тебя оставлять, малыш, – сказал тихо. – Только ничего не поделаешь. Завтра ещё раз приду.

Сухарь засопел глубоко и ровно. Глаза закрылись. Не до меня ему было, у него внутри сейчас шла работа, та самая, на которую корень и купание потрачены. Регенерация требует сна, я это знал и по своим, и по чужим зверям.

Постоял у уступа ещё с минуту. Потом подобрал мглокамень и пошёл к выходу.

Вышел на карниз. Накинул капюшон, плотнее запахнул накидку. Пошёл назад тем же путём, каким пришёл.

Ночь прошла тихо. Я проснулся от того, что в окно сочился серый свет, а в груди стояла та лёгкость, которая бывает после сна без снов. Спал, как камень. Не помню, был ли стук в дверь, не помню, чтобы кто-то ходил под окном. Тихо.

Сел на лежанке, провёл ладонями по лицу. Холодно в доме. Брикеты в очаге прогорели до пепла ещё ночью. Встал, накинул на плечи накидку поверх рубахи, подошёл к очагу. Огниво, мох, два брикета. Кресалом ударил, искра упала в мох, я подул. Загорелось. Подложил брикеты, дождался, пока займутся. От очага сразу потянуло теплом по коленям.

Поел холодной каши, что оставалась с вечера. Запил водой из кувшина. Жевал и думал о вчерашнем. Репей в пещере. Лицо его под светом мглокамня. Растерянные глаза. Слова: где я, в барак хочу. Это всё стояло во мне как непереваренное, и уйти никуда не собиралось. Но сейчас на это времени не было. Сейчас утро, и впереди день.

Выложил на каменный выступ-стол семь корешков, что вчера насобирал в пещере. Достал мглокамень, прошёлся по ним светом ещё раз, медленно и внимательно. Пять живых, как и были. Внутри пульсация, тонкие нити переливаются. Один из слабых за ночь стал ещё слабее, погас почти совсем, лежал серой щепкой. Один остался слабым, но живым, нити в нём бледные, но идут.

Шесть. Шесть штук на дело. Это хорошо все равно.

Сложил в тряпицу, замотал, спрятал в карман под накидкой. Туда же мглокамень, отдельно, чтобы не пережечь сырьё.

Сейчас к Костянику. Объяснить, что нашёл, попросить приготовить. Не знаю, сколько у него на это уйдёт времени, и сколько отваров получится, и как часто их можно пить. Без него этот корень в кармане лежит просто корнем.

Стук в дверь раздался, когда я уже застёгивал ремешки на накидке у горла.

Сразу подобрался.

– Кто там? – спросил негромко.

Из-за двери пришёл короткий двойной стук костяшкой.

Открыл засов, потянул дверь. Молчун стоял на пороге, на плечах лежал тонкий слой свежего снега, в руках кожаный журнал и пару сложенных листков.

– Молчун. Привет, – сказал я. – Заходи. Только у меня дела намечены.

Молчун кивнул коротко, шагнул через порог. Поднёс ладонь к журналу, постучал по нему пальцем. Жест я уже знал. Разговор есть, будем работать.

Внутри что-то неприятно сжалось. Допрос, значит. Интервью. Я понимал, что он рано или поздно подойдёт с этим, мы же договаривались, и Руки от него этого ждут. Только надеялся, что хотя бы пару дней дадут на воздух, разобраться с Кар-Рохом, с Сухарём, с собой. А получилось, что не дали.

Молчун обвёл взглядом мою комнатку. Низкий потолок, голые каменные стены, лежанка у дальней стены, очаг с двумя брикетами. На каменном выступе пустая миска и кружка с трещиной. Жильё бедное, по любым меркам бедное, но он смотрел с интересом. Сделал жест рукой, плавный, от очага к выступу-столу. Хорошо устроился мол.

– Да, – кивнул я. – Для червя вершина мечтаний. Дверь, замок, угол, где можно сесть и думать. Большего не надо.

Молчун улыбнулся. Кивнул на табурет рядом со столом.

– Садись, конечно. Воды дать? Каши холодной? Не праздник, конечно, но что есть.

Молчун покачал головой. Опустился на табурет, аккуратно положил журнал и листки на колени. Я сел напротив, на край лежанки.

– Чего пришёл, Молчун? Говори.

Он помедлил. Перебрал листки. Один протянул мне.

Я взял. На листке мелким, ровным почерком написано всего две строчки. Молчун писал так, как говорил бы, если бы мог. Без лишнего и по делу.

«Говорил с Пепельником про отсрочку. Отказал. Имперцы сроки двигать не будут. Сегодня Пепельник придёт сам, хочет работать с Каменным своими руками. Будь готов.»

Прочитал. Перечитал. Положил листок на колено.

В груди потянуло холодком. Я ожидал, что Пепельник не отступится, но надеялся, что хотя бы пару дней удастся выторговать. Не вышло. И главное, теперь сам придёт. Не наблюдать с уступа, а спускаться в загон. Лезть к зверю своими руками. К зверю, у которого со мной нить, которого я попросил «ошибаться» и «делать вид, что не понимаешь». Если Пепельник это почует, если по-настоящему почует, будет очень плохо. И мне, и Кар-Роху.

Поднял глаза на Молчуна. Тот сидел и смотрел внимательно.

– Понятно, – сказал я. Помолчал. – Странный подход у Пепельника. Сам же видел вчера, как у тебя с Угольком пошло. Зверь рычал, цепи тянул, по второму-третьему разу команды выполнял. А Пепельник сегодня с нуля приходит, и хочет, чтобы дрейк к смотру был готов. Сроки нереальные, Молчун. По-человечески нереальные. Любой, кто хоть раз с диким зверем сидел, тебе это скажет.

Молчун со мной не спорил, наоборот, кивнул.

– Я понимаю, ты сделал что мог, – сказал я мягче. – Спасибо тебе за это. Не каждый бы пошёл.

Парень опустил взгляд на свои руки, лежащие на журнале. Пальцы длинные, с короткими аккуратными ногтями.

Я подумал, не стоит ли мне самому пойти к Пепельнику. Или сразу к Грохоту. Прийти, объяснить, что зверь идёт хорошо, что результат будет, но не за три дня.

Но я знал и другое. Грохот меня выслушает, кивнет каменным лицом, и сделает по-своему. Значит, оставалось одно. Сегодня, на работе с Кар-Рохом, сделать так, чтобы Пепельник всё увидел сам. Увидел, что зверь меня слушает, что прогресс настоящий. И одновременно увидел, что сырого дрейка к смотру не вытащить. Тонкая работа. На грани между впечатлить и не выдать.

– Ладно, – сказал я. – Услышал. Сделаем сегодня всё, что в наших силах. Покажем, что есть, и пусть он сам поймёт, какие сроки реальные.

Молчун кивнул. Помедлил. Протянул второй листок.

Я взял с уже знакомым нехорошим предчувствием в животе. Прочёл.

«Как договаривались, нужно собрать отчёт по твоим методам. Чтобы я понял сам, и чтобы в клане могли применять. Это важно. Прилагаю первый список вопросов.»

Третий листок подал следом, не дожидаясь, пока я попрошу.

Этот длиннее. Густо исписанный с обеих сторон, мелким почерком, с разбивкой на пункты. Я пробежал глазами по верхушкам.

«Как ты находишь подход к разным дрейкам?»

«Как определяешь, что зверь готов к команде, а что ещё нет?»

«Что именно ты поешь? Откуда ты этому научился?»

«Когда зверь сопротивляется, что ты делаешь?»

«Как ты понимаешь, что зверь тебя признал?»

«Что ты делаешь, если зверь причинил включает агрессию?»

И дальше, дальше. Двадцать или больше вопросов. Я не дочитал, поднял глаза на Молчуна.

Парень смотрел спокойно. Вопросов много. Ответить на них, что бы не выдать себя почти нереально.

У меня внутри стояло одно. Я в некоторой степени в жопе.

Глава 17

Мальчишка опасен.

Слово это в зале Рук уже никто вслух не произносил, но висело оно над столом плотно, как дым от факелов под низким сводом. Пепельник сказал его раз, в самом начале, спокойно и буднично, как сказал бы про прохудившуюся крышу или нехватку соли в кладовых. И с того момента слово сидело занозой в голове у каждого, кто сидел за столом.

Сегодня к совещанию Железных Рук позвали и Ржавую Иглу.

В прошлый раз её не звали. Тогда речь шла о методах работы с этим Падалью, а саму Иглу как раз отстранили от его дрейка после удара кнутом по морде. Не дело, когда обсуждают человека при том, кто к нему руку приложил. Сегодня вопрос стоял другой.

Игла сидела сбоку, чуть в стороне от Бычьей Шеи, и пальцы у неё перебирали чётки из мелких костей. Звякали тихонько. Лицо держала ровно, но у губ играла тонкая складка, и Пепельник её прекрасно видел.

Сам он стоял у стола. Когда говоришь о важном, лучше стоять, чтобы было видно хорошо глаза других и того кто говорит.

– Я повторю, чтобы все услышали правильно, – сказал он негромко. – Я не боюсь, что мы поменяем методы. Я не боюсь, что у нас завтра появится новая школа. Без кнута клан не работает, и я двадцать лет в этом уверен. Дело не в методах.

Грохот сидел в большом кресле во главе стола. Большим пальцем постукивал по подлокотнику. Слушал, не перебивал.

– Дело в самом мальчишке. Он не наш.

Бычья Шея фыркнул в усы, но смолчал. Пепельник на него глянул и продолжил.

– Я видел, как он работает. Видел дважды, своими глазами. Первый раз, когда у нас весь ярус взвыл. Драконы по клеткам колотились, гребни вздыбились, ор стоял такой, что в зубах ныло. Я сам там был с арбалетчиками. И тут этот вот… парень опускается на снег и начинает гудеть. Что-то своё, низом, из груди и ярус замолкает по одному, как свечи задувают. Я стоял на уступе и не верил тому, что вижу.

Бычья Шея кивнул, словно сам там был, но его не было.

– Второй раз, на выгуле. Каменный шёл за ним, как телок за маткой. Слушался с полуслова, с полужеста без кнута или крюка. Дрейк, которого я лично три дня назад в клетку загонял с цепями, теперь ложится по его слову.

Игла фыркнула коротко. Чётки звякнули резче.

– Игла, – Пепельник повернул к ней голову. – Ты дослушай. Я к тебе клонюсь, не от тебя.

Она прикусила усмешку и кивнула.

– Так вот. Я долго думал, что это за метод. Что он там за хитрость такую знает, какую мы не знаем. И знаете, к чему пришёл? К тому, что метода нет. Нет, повторяю, методики, которую мы могли бы записать на доске и обучить по ней Псарей. Он работает с каждым зверем отдельно. Не по правилу, а по нюху – точно говорю. Сегодня одному в нос дохнул, завтра другому камень подсунул, послезавтра с третьим лёг рядом и молчит час. И каждый зверь ему отвечает.

Грохот перестал стучать пальцем. Поднял здоровый глаз на Пепельника.

– Дальше говори.

– Дальше так. У нас в библиотеке наверху, у писца, лежит свиток. Старый, имперский, я в нём в молодости копался. Про всадников Первой Империи. Там в одном месте описано, что были такие люди, которые могли вязать связь не с вылупком, а со взрослым диким. Глубокую связь. Не одну. По две, по три и больше. Их называли Владыками Стай. Я тогда читал и думал, что байки. Сказка для имперских аристократов, чтобы себя возвышать. А теперь стою и думаю, а что если не байки.

В зале стало тише. Бычья Шея даже дышать стал ровнее.

– Сейчас, по нашим временам, никто такого не делает. При дворе есть Повелители, есть один Владыка Стай, я о нём слышал, северный. Но связь все они выстраивают с тем, кого с яйца растили. С диким взрослым никто не работает. И вот появляется у нас в клане парень, которому шестнадцать лет, у которого скорлупа трижды промолчала, и который делает то, чего во всей империи никто не делает.

– Глупость, – сказала Игла сипло и негромко, но услышали кажется все. – Глупост-сь. Будь у мальч-чиш-шки такое в крови, его бы при дворе с-сейчас в шелках держали. А не у нас-с в дерьме у Мглы.

– Может, и держали бы, – кивнул Пепельник. – Если бы при дворе знали. Кто там знает, что у нас в загонах творится? Скорлупа промолчала, отец сплавил, мы получили червя. Никто наверху не смотрит. И вот теперь у нас в руках сидит то, чего у двора нет.

Грохот молчал. Только большой палец снова застучал по дереву, медленнее прежнего.

Пепельник отошёл от стола на шаг, заходил вдоль скамьи. Руки сцеплены за спиной.

– А теперь о главном. Сломанный дракон послушается кого угодно. Любого червя в серой рубахе, если червь сам со страху не обделается. Сломанный пуст, ему всё равно. Его дрейк не пустой. Каменный за ним идёт не потому, что согнули. Идёт, потому что выбрал. И вот это, господа Руки, я и называю опасным.

Он остановился. Посмотрел на Грохота прямо.

– Представьте на минуту. Два дрейка. Три. Виверны, какие у Молчуна по углам сидят, тоже. И все они слушают одного человека. Не нас, а его. А этот человек у нас на побегушках, червь вчерашний, без долга перед кланом, без крови, без ничего. Что его держит здесь? Дом? Накидка? Сделка с имперцами? Сегодня держит, а завтра он решит, что хватит и уйдёт. И уведёт с собой то, что мы кормили, лечили, ломали, объезжали. А если не уйдёт, а ударит, тоже не легче. Кнутодержателя завалит, Псаря порвёт, до Главы дойдёт.

Бычья Шея крякнул и переложил тяжёлые ладони на колени. Молчал.

– Игла, – сказал Пепельник, не глядя на неё. – Я знаю, ты сидишь и радуешься. Я не за тебя. Я за клан. Послушай дальше.

Игла промолчала. Только чётки тише пошли.

– Молчун сейчас сидит и пишет отчёт. Я ему дал задание собрать всё, что парень делает, по пунктам. Может, в этом отчёте я найду, чем мы можем разжиться. Какие-то приёмы пристёгнем к нашему делу, усилим то, что у нас и так работает. На голос его особый я бы поглядел внимательнее, на жесты эти. Но рассчитывать, что мы переймём его подход целиком и поставим на поток, я бы не стал. Это работа с каждым зверем отдельно. Один человек, один дрейк и какая-то своя возня. У нас в клане пятьдесят клеток в загонах. Так не работают.

Он снова подошёл к столу. Положил обе ладони на тёмные доски.

– Поэтому моё предложение такое. Снять с него работу с дрейками как можно скорее. Сделку с имперцами не рвать, имперцы нам нужны, но дрейков для них пусть готовит Молчун с другими Кнутодержателями, по обычной нашей схеме – с Имперцами отдельно вопрос решить. Падаль посадить отдельно. Дом оставить, в Яму не сажать, чтобы не озлобить раньше времени. Кормить, поить. Молчун с ним говорит, записывает, вытягивает всё что можно. Каждое слово, каждый жест. Что не отдаёт по доброй воле, выбьем по-другому.

Игла впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему.

Пепельник замолчал. Перевёл дыхание.

Грохот сидел и постукивал пальцем. Один глаз прикрыт был, второй смотрел в стол. Лицо ровное, как валун. По нему не прочитать.

Игла сидела прямо, спина натянута. Чётки опустила на колени. У неё было лицо человека, который только что выиграл, и боится спугнуть.

Бычья Шея сопел в усы.

– Грохот, – сказал Пепельник тихо. – Я говорю то, что считаю верным. Если у мальчишки кровь, какой у нас тут не было никогда, мы её не удержим работой по доброй воле. Не та порода. Мы можем взять у него знание, но не его самого. Чем дольше он у драконов, тем труднее будет потом.

Грохот не ответил. Постукивал пальцем.

Бычья Шея перевёл взгляд с Пепельника на Главу и обратно.

Грохот молчал. Думал над словами своей Руки, затем шевельнулся в кресле. Дерево под ним скрипнуло.

– С Молчуном получилось.

Сказал тихо и в зале сразу стало ещё тише, чем было.

– Получилось, – повторил Пепельник, – потому что Молчун другой жизни не знает. Молчун слаб. Молчун предан. Молчун сломлен.

– Сломать Падаль не труднее, чем сломать дрейка. В чём-то даже проще. – сказал спокойно Грохот.

Пепельник кивнул. Знал он эти слова не первый год. Грохот ломал на своём веку и людей, и зверей, и знал, о чём говорил.

– Сломать можно, Грохот, – сказал Пепельник, выждав. – Я не спорю. Но мы сами себе подгадили, когда подписались на эту сделку с имперцами. Сломать сейчас, на полпути, значит сорвать поставку. Сорвать поставку значит обидеть Небесный Трон. Обидеть Небесный Трон значит лишиться того, ради чего мы клан тридцать лет на ноги ставили.

Грохот повёл здоровым глазом. Посмотрел на Пепельника.

– Ты понимаешь, Пепельник, что ты сейчас под сомнение моё решение ставишь?

Пепельник покачал головой спокойно, как человек, который к слову своему привык относиться внимательно.

– Не твое, Грохот. Наше. Я Железная Рука. Я с тобой решение принимал, я и говорю про него, что нужно посмотреть на него ещё раз. По-трезвому. С Багряным всё закрутилось быстро, имперцы зашли в удачный день, товар лёг им под руку, и мы согласились на условия, которые тогда казались лёгкими. А сейчас, когда у нас под носом сидит парень, который шепчет дрейкам и они его слушают, условия выглядят иначе.

Грохот молчал. Палец снова застучал по подлокотнику.

– Вы Руки, – сказал он наконец. – Руки делают то, что им велят. Решает голова. Голова решила выставить мальчишку перед имперцами. Голова от своего слова не отказывается. Имперцы и так нюхают слишком близко, отступим сейчас, нюхать будут ещё ближе.

– Я не прошу отступать, Грохот.

Пепельник чуть наклонил голову. Стоял ровно, руки за спиной.

– Я прошу о другом. Дать мне разобраться. Посмотреть на парня вблизи. Сегодня я с Каменным поработаю сам. Послушаю его дрейка, понюхаю, попробую дать команду. Если зверь меня примет, значит, Падаль не врёт, метод какой-то всё-таки есть, и метод этот можно вытянуть. Если не примет, значит, связь только у парня и больше ни у кого. И тогда у нас разговор уже другой.

Бычья Шея хмыкнул.

– Хитро, – сказал. – С Каменным. Зверя проверим, и пацана проверим, и сами поучимся.

– Поучимся, – кивнул Пепельник. – А завтра соберёмся снова. Тут же, в этом зале. С отчётом Молчуна на столе и с тем, что я сам увижу в загоне. И решим уже не на нюх, а на знание.

Игла подалась чуть вперёд. Чётки молчали у неё на коленях. Лицо натянулось.

– А до с-смотра вс-сего ничего, – прошипела. – Не уп-спеем разобрать. У нас-с дрейк за дрейком в графике. Имперц-цы приедут, а мы будем с-сидеть и ню-юхать.

– Успеем, Игла, – Пепельник на неё глянул. – На смотре мы поставим всё так, как нужно нам. Чтобы имперцы остались довольны кланом. Чтобы они увидели, что зверь обучен и идёт под седло. И чтобы они одновременно увидели, что парень в этом деле один не вытянет, что без клана он пустое место. Это работа отдельная, я её на себя беру.

Грохот наконец поднял голову. Посмотрел на Пепельника долго.

– Сделать имперцу так, чтобы он восхитился клановой работой, а на мальчишку посмотрел как на ремесленника. Не как на чудо. Это ты предлагаешь.

– Это.

– Сложная задача, Пепельник.

– Сложная. Поэтому и беру на себя.

Грохот покивал медленно. Перевёл взгляд на Иглу, на Бычью Шею. Бычья Шея пожал плечами, мол в зале вы решайте. Игла молчала, но видно было, что у неё внутри клокочет, и она это держит.

И тут Грохот заговорил снова, голос пошёл ниже.

– А Тень?

В зале будто потяжелел воздух.

– А что Тень, – отозвался Бычья Шея осторожно.

– Тень что говорит. Тень говорит, что в глубине пелены шевелится. Тень говорит, что в эту зиму подъём будет не как обычно. Тень говорит, что Великий Прилив на пороге. Мы его сколько лет слушаем? Десять? Пятнадцать? Слушаем и киваем, потому что мглоходы они все такие, им положено пугать. А если он прав?

Никто не ответил.

– Если он прав, – продолжил Грохот, – то все наши заботы про Падаль, про имперцев, про дрейков, про смотры, всё это вместе не стоит и медного зуба. Мгла поднимется на ярус, на два, на три. Загоны зальёт. Бараки зальёт. Среднюю зальёт. И мы будем стоять на Верхнем и смотреть, как клан уходит под лиловое.

Палец перестал стучать.

– Я этого мглохода не люблю. От него тянет. От него у меня под рёбрами холодно. Но он на моей памяти ни разу не ошибся. Ни разу. Просто говорил редко. Слишком редко. И я его держу здесь для таких случаев, а теперь когда говорит, предупреждает. Слушать не хотим.

Пепельник стоял и молчал. Лично он Тени не верил. Считал, что мглоход преследует свой интерес, какой именно, никто не знал, но интерес был. Мглоходы все одиночки, в команду не ходят, к клану привязаны слабее, чем к Пелене. Сказать сейчас об этом Грохоту? Нет, не стоило. Грохот это знал и сам, не хуже Пепельника. Просто сегодня бремя главы клана давило на него тяжелее обычного, и Пепельник видел, что давит.

Бычья Шея тоже молчал. Игла молчала. И эта общая тишина, видно, сказала Грохоту больше, чем сказали бы любые слова.

– Ладно, – выдохнул он. – Мне всё ясно.

Опёрся ладонями о подлокотники, медленно поднялся. Кресло под ним крякнуло.

– Совет Рук окончен. По делам. Утром собираться не будем. Назначаю на сегодняшний вечер, после прогулки Падали и тебя Пепельник с Каменным. Тут же, в этом зале. Пепельник, к этому часу хочу твои выводы по дрейку и первый лист от Молчуна, что успеет.

– Будет, Грохот.

– Игла. От загонов с Каменным и сегодня держись. Слово моё пока в силе.

Игла поджала губы. Чётки звякнули.

– С-слушаюсь.

– Бычья Шея, охотникам передай, чтобы держали уши открытыми. Если Тень будет шастать у Глотки Ветра, я хочу знать, когда вышел, когда вернулся.

– Понял.

Грохот кивнул сам себе. Постоял у кресла. Здоровый глаз ещё раз прошёлся по лицам.

– По делам.

Пепельник развернулся первым. Бычья Шея за ним. Игла поднялась медленно, разглаживая ладонями ткань на бёдрах, и пошла следом, чуть приотстав.

* * *

– Ну что, Молчун. Достаточно подробно я тебе всё разъяснил?

Молчун сидел на табурете, упёршись локтями в колени, и глядел в пол под мои сапоги. Брови сведены, на лбу залегла глубокая складка. Видно, что переваривает услышанное и не очень-то у него это переваривание идёт.

Потом поднял глаза. Посмотрел на меня, и в этом взгляде сидело растерянное недоверие. Будто человек слушал, кивал, записывал, а под конец понял, что в голове у него не сложилось ничего цельного.

И это правильно, что не сложилось. Я весь этот час работал ровно на то, чтобы не сложилось.

Потому что про настоящее я ему сказать не мог. Не мог про нить под рёбрами, не мог про окно Системы, которое мигает в углу зрения. Не мог про то, что мои методы у других не пойдут просто так, по разнарядке, потому что нужно не приёмы заучить, а голову переломить. Зверя начать видеть не как зверя, а как кого-то, с кем можно разговаривать. Без этого хоть тысячу пунктов запиши, ничего не выйдет. А такой головы в клане я пока встретил только у одного человека. У Молчуна. И то я уже не был уверен, чего в нём сейчас больше, сострадания к зверю или страха перед Грохотом и Пепельником.

Поэтому отвечал ему размыто.

Старая моя привычка, со времён комиссий и проверяющих. Сказать много, говорить ровно, ни на одной фразе не споткнуться, а на выходе у слушателя в руках ничего конкретного. Только общее ощущение, что собеседник серьёзный и в теме.

Как тебе удаётся находить подход к каждому дракону? – это был его первый вопрос. Молчун писал его на листке аккуратным мелким почерком и смотрел теперь поверх журнала.

Я пожал плечами.

– А как тебе удаётся находить подход к разным людям, Молчун? К Грохоту так, к Костянику этак, ко мне по-третьему. С каждым по-своему. Слушаешь, смотришь, прикидываешь, чего человеку сейчас надо. С драконами то же самое. Слушаешь зверя, смотришь, ждёшь, пока он сам тебе подскажет, что ему сейчас нужно.

Молчун тогда задумался. Зацарапал пером по листу.

Ответ вроде ерундовый, простой, а с другой стороны не подкопаешься. Каждому человеку правда нужен свой подход, любой это знает. И если про драконов сказать то же самое, выходит почти как разрешение от ответа. Я и сказал.

А как ты конкретно к Каменному подход нашёл?

– Интуитивно, Молчун. Просто поставил себя на его место. Раненый зверь в клетке, вокруг толпа орёт. Что он чувствует? Что его сейчас будут добивать. А чего хочет? Чтобы хоть кто-то рядом не был угрозой. Я и постарался не быть угрозой. Дал ему время оценить, что я не такой, как остальные.

А этому учат как-то?

– Нет, – сказал я. – Этому не учат. Это пробуют. Ошибаются. Снова пробуют. Со временем что-то в руках остаётся.

Так и пошло. Вопрос, ответ, вопрос, ответ. На каждый я что-то ему говорил, и каждый ответ обтекал суть, как вода обтекает камень.

Что я пою? Я не пою. Гужу. Низко, из груди, без слов. Зачем? Чтобы зверь услышал ритм, синхронизировался по дыханию. Откуда взял? В племени слышал у стариков, у деда. Не помню, кто конкретно показывал, помню только, что в детстве звучало в гнездовых скалах, когда самки кладку грели.

Что делаю, если зверь сопротивляется? Ничего не делаю. Жду. Сопротивление это разговор. Зверь говорит «не сейчас». Я слышу и отступаю.

Как понимаю, что признал? По мелочи. Гребень опустил. Хвост перестал хлестать. Дыхание ровнее пошло. Глаз приоткрыл, когда я рядом.

На бумаге у Молчуна выходил длинный список. Слушай. Жди. Не отвечай на агрессию. Ставь себя на его место. Гуди из груди. Смотри в глаза, или если чувствуешь – не смотри в глаза.

И с каждым новым пунктом я видел, как у Молчуна на лице растёт это самое недоверие, потому что он понимал, чего на этом листке не хватает. Вернее того, чего никогда не будет в Клане, чтобы освоить то, что я предлагаю.

Уважения.

Если ты дрейка не уважаешь как живое и думающее существо, то можешь хоть из себя жилы тянуть, гудя из груди. Получишь только раздражение в зверином ухе.

Я смотрел на Молчуна и видел, что он это понимает.

– Молчун, – сказал я мягче. – Я по тебе вижу, что до тебя дошло. Все эти приёмы, что я тебе перечислил, они работают при одном условии. Если ты дракона уважаешь. Если ты его принимаешь как кого-то, с кем имеет смысл разговаривать. Без этого условия списки не сработают, ни один пункт.

Молчун кивнул. Медленно, потом ещё раз. Перо в руке замерло.

– И сам понимаешь, – продолжил я тише, – что в клане это условие не вырастишь. Здесь учат дракона видеть рабом. Чтобы перевернуть это, не методы менять надо. Голову менять надо. А голова у клана своя, и её Грохот тридцать лет под себя ставил.

Молчун смотрел на меня, в лице его что-то отпустило. Маска делового писца, которую он держал все интервью, сошла. Под маской был человек, который десять лет в одиночку писал рыжими чернилами «чудом», «чудом», «чудом».

– Молчун, – я наклонился вперёд, локтями на колени. – Ты послушай. То, о чём я сейчас скажу, это только тебе. Только для тебя одного. Ни в журнал, ни на отчёт, ни Пепельнику в зубы. Договорились?

Парень смотрел на меня и не моргал. Потом коротко кивнул.

– То, чего ты ищешь десять лет. Связь с диким взрослым. Партнёрство. Это возможно. Возможно по-настоящему. Я тебе это говорю не как красивое слово, я тебе это говорю как человек, который знает.

У него в глазах что-то дрогнуло.

– Но не здесь, Молчун. Здесь не получится. Здесь под боком Игла, которая по морде кнутом с ядом за один территориальный рык. Здесь Пепельник, который завтра придёт лично работать с Каменным. Здесь Грохот, у которого пятьдесят клеток и контракт с империей. Это не та земля, на которой такое растёт.

Я выдохнул.

– Но земля такая есть. Где-то. Может, мы её сами однажды найдём. Где зверя берут не кнутом, а потому что он сам подошёл. Где всадник и дракон не хозяин и инструмент, а двое, которые выбрали друг друга. Это возможно, Молчун. Я тебе говорю, что это возможно.

У него дёрнулась рука к шраму на горле. Пальцы коснулись бледной полосы и остановились. Глаза у Молчуна заблестели чем-то таким, что обычно держат под крышкой годами.

Я знал, что говорю опасные вещи. Я их и говорил опасно. Потому что если Молчун это сейчас понесёт наверх, прямо, дословно, что Падаль сказал – здесь невозможно, нужно идти куда-то ещё, то у меня под утро будут совсем другие разговоры в зале под казармами. И боюсь, в этот раз меня из зала свободным не выпустят.

Но я смотрел на него и видел, что не понесёт. Мне показалось что у этого человека десять лет внутри сидел вопрос «зачем я так живу», и я ему первый ответил, что все не зря.

Молчун кивнул широко, будто что-то в нём щёлкнуло и встало на место. И в первый раз за всё время, что я его знал, у него на лице было выражение, какое бывает у мальчишки, которому показали, что мир больше, чем казался.

– Ну так что, – сказал я ровнее, отстраняясь обратно к лежанке. – На все твои вопросы я ответил?

Он замер на секунду, оглядел свой список, перо в руке. Потом кивнул. Конкретно по-настоящему. Да, ответил.

Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся, краешком губ, неумело.

И в этой неуклюжей улыбке у нас обоих было сказано больше, чем за весь час интервью.

Молчун дёрнулся. Показал на дверь, потом на себя, потом на журнал. Мне пора, меня ждут. Засуетился, поднялся резко, табурет под ним качнулся и едва не лёг на бок. Он его подхватил длинной рукой, поставил обратно. Зажал журнал и листки под мышкой. Глянул на меня ещё раз, открыл рот, будто хотел сказать что-то невозможное для немого, потом сжал губы.

Жест рукой. Я поговорю. С ними. Дальше пальцы у него запутались, и он не закончил.

– Иди, Молчун, – сказал я. – Иди. Увидимся на прогулке.

Он кивнул, толкнул плечом дверь и вышел. В комнату дунуло холодом и снежной пылью. Дверь захлопнулась сама.

Я остался сидеть.

Очаг трещал тихо, последний брикет догорал.

В голове крутилось одно. Я только что Молчуну в лицо сказал, что в клане это всё невозможно. Сказал прямо, без обходов. Если он сейчас идёт в зал под казармами, и у него хватит ровности повторить мои слова Пепельнику дословно в своем письме, то к обеду у меня будут не прогулки с Каменным, а Яма. И на этот раз без горячего камня от Молчуна, потому что Молчун будет стоять рядом с Пепельником.