Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Я взял свиток о Мгле. Очаг потрескивал тихо и мерно, бросая на стены желтоватые отсветы. За дверью продолжалась какая-то возня. Не то шаги, не то волочение чего-то тяжёлого по снегу.

Сердце стучало.

Теперь я окончательно понял, о чём говорил Тень и почему так настаивал. Может, он чувствовал мой страх. То, что я уже прилично закалялся в Пелене, многое прошёл в ней, ничего не значило. Глубинный страх перед этой субстанцией и её порождениями сидел во мне крепко, как клещ в собачьей шкуре. Вот и сейчас я старался отвлечься, старался всем существом настроить себя на спокойствие, а тело не обманешь. Мне было страшно. Сердце стучало, мышцы напряглись, готовые к рывку, побегу, удару. Ко всему, чего может потребовать этот кошмар.

Шуршание за дверью прекратилось.

И я ясно почувствовал, как нечто замерло прямо у двери. В такие моменты атмосфера сгущается, почти на физическом уровне ощущаешь присутствие чего-то потустороннего. Но есть и другой момент. Вполне возможно, всё происходящее объяснимо, и это просто собственное воображение играет со мной в такую игру. Может, это Тила. Или Молчун, который вспомнил, что забыл сказать что-то важное. Или Гарь. Шило. Да кто угодно. А может, никого там и нет, и это всё ещё Мгла, что осталась во мне после купания, играет свою партию.

Я вздохнул глубоко, перехватил свиток покрепче.

Нужно переключиться. Дышать глубоко и медленно, так, будто я этот страх вбираю в себя. Задержка. Принимаю его. Потом отпускаю. Я здесь, в этой комнате, у меня в руках свиток, очаг горит, дверь заперта на засов и табурет. Если что-то произойдёт, буду действовать по ситуации. А сидеть и дрейфить о том, чего ещё нет, бессмысленно.

За дверью стихло окончательно.

И вот тогда обычно сам себе говоришь, что всё закончилось. Тело начинает успокаиваться. Успокаиваться ложно, потому что настоящего покоя в этом мире, кажется, не бывает. Но я был не против обмануться хоть на четверть часа.

Я подвинулся ближе к огню и развернул свиток.

Язык был сложным, архаичным, с длинными петляющими оборотами и словами, которые я слышал впервые. Не всё понимал. Но старался читать между строк, додумывать там, где смысл ускользал. Так читают следы зверя по обломанной ветке и примятому мху, не видя самого зверя.

Первые абзацы автор посвящал перечислению того, что говорят о Пелене люди.

Одни считают её испарением, ядовитым выдохом гнилых низин, оставшихся от старого мира. Что-то вроде болотного газа, только густое и злое. Автор тут же возражал. Газ не отвечает на вопросы. Газ не выбирает, кому жить, а кому раствориться без следа.

Другие говорят о наказании. Дескать, в давние времена люди преступили какой-то закон, и боги (или то, что было вместо богов) опустили на низины серую завесу, чтобы отгородить смертных от чего-то важного, к чему они не готовы. Автор и здесь сомневался. Если это завеса наказания, почему она поднимается? Почему дышит? Почему помнит лица?

Третьи считали Пелену самостоятельным существом, чудовищем, что лежит на дне мира и медленно ползёт вверх, чтобы поглотить остатки живого. Автор называл эту мысль детской. Чудовища не разговаривают со снами девушек, не отпускают мглорождённых обратно к родным запахам, не выбирают, кого забрать, а кого отпустить с миром.

Дальше шли страницы, которые я перечитал дважды.

Автор писал, что собирал свидетельства мглоходов сорок с лишним лет. Записывал то, что они приносили из глубины. Не байки у костра, а трезвые показания людей, проводивших в Пелене дни и недели. И из этих показаний у него сложилась одна картина.

Внизу, на самом дне, под всеми слоями серой мути, лежит нечто живое. Огромное, спящее, дышащее. Не злое и не доброе, как не бывает злой или доброй гора. Оно просто есть, как есть земля под ногами и небо над головой. Пелена же это его дыхание. То, что выходит из его лёгких или того, что у него вместо лёгких. Не отдельная сила, а часть существа. Дым от очага, как сказал бы Тень.

Автор приводил доказательства. Циклы подъёма Мглы совпадают с чем-то, что он называл «дыхательным ритмом». Места, где Пелена ведёт себя иначе, чаще всего расположены над разломами и пещерами, уходящими глубоко вниз. Существа, рождённые Мглой, никогда не уходят далеко от неё, словно привязаны невидимой пуповиной. Теневые драконы и мглоходы делят с Пеленой одну природу, потому что вышли из одного источника.

Я остановился на середине страницы и положил свиток на колени.

Это было то самое, о чём говорил Тень. Только Тень сказал короче и тише. Спящий отец на дне мира. Сонный бог, который дышит, и от его дыхания нам приходится прятаться выше двух тысяч локтей.

Очаг просел, и красные угли осветили стену сбоку. Я подкинул ещё один брикет, проверил засов на двери. Тихо. Снег за окном всё так же шёл, ложась на скалу мягкими слоями.

Сел обратно к огню и развернул свиток дальше.

Дальше автор писал о том, что Пелена делает с теми, кто входит в неё без закалки. И это было неприятное чтение.

Сначала, по его словам, человек чувствует тепло. Странное и приятное тепло, будто в холодную ночь его укутали в шерстяную накидку. Появляется лёгкость, иногда даже радость. Человеку кажется, что он наконец-то нашёл то место, где можно отдохнуть. Автор называл это «ложным даром». Мгла приветствует гостя, усыпляет его осторожность, гладит по голове своими лиловыми ладонями.

Потом приходит холод. Не снаружи, а изнутри. Кровь словно густеет, наливается чужой мутью. Автор писал так: «и подменяет живую кровь своей хладной мутью, и человек уже не свой себе, а её». Тело перестаёт слушаться. Человек видит, слышит, понимает, что происходит, но не может шевельнуть пальцем. Сонная Немочь. Самое страшное в этом, что разум остаётся ясным, пока Пелена медленно переваривает его, превращая в искажённого или в горсть праха.

Я невольно поёжился. Вспомнил, как меня тянуло уснуть прямо у выхода после купания. Тогда удалось вырваться. Сколько раз ещё удастся, неизвестно.

Дальше автор предлагал технику. Называл её «Чистым Вдохом». Дышать нужно не горлом, а животом. Впускать горечь Пелены, как впускают незваного гостя в дом, но не пускать его за общий стол. Выдыхать прежде, чем гостья пустит корни в сердце. И главное, хранить внутри тишину. Не кричать, не бояться вслух, не открывать рот для испуга.

«Мгла ловит тех, кто открывает рот для крика», писал он. И вот тут начиналось самое любопытное.

Автор объяснял, почему страх делает человека уязвимым. У каждого из нас, говорил он, есть второе, тонкое тело. Не плоть, но что-то, что облегает плоть, как кожа облегает мясо. Это тонкое тело в обычном состоянии плотное и цельное. Но когда человек пугается, гневается, отчаивается, в этой оболочке открывается брешь. И в эту брешь, как сквозняк в щель плохо подогнанной двери, заходит Пелена.

Я задумался. Пытался понять, почему именно она входит.

Если внизу спит огромное существо и просто дышит, при чём здесь страх и гнев конкретного человека? Что общего у моего испуга с дыханием подземного бога?

Перевернул страницу.

Автор предлагал ответ. Осторожный, со множеством оговорок, но всё же. Он писал, что это существо на дне, спящее или полуспящее, проходит свой собственный цикл. Живёт, как живёт всё живое. И в процессе жизни оно от чего-то очищается. Выбрасывает из себя то, что ему ненужно. Так гора выбрасывает пепел, так дерево сбрасывает листву. То, что выходит, и есть Пелена. Не злая воля, не наказание, а просто отходы чьего-то огромного существования.

«Мы для него, как мошка для человека», писал автор. «До нас ему дела нет, как нет нам дела до муравьёв, по которым мы ходим. Но через его выдох мы тоже способны очиститься. Это великое благо, дарованное нам по несчастью. Ибо то, что для бога есть отброс, для нас может стать очищением».

Я остановился. Перечитал.

Если страх и гнев это бреши, и через них заходит то, что само по себе является отбросом, то Пелена находит в нас то, что близко ей по природе. Грязь к грязи. Отброс к отбросу. Человек, который не управляет своим страхом, сам становится свалкой, на которую сходится муть со дна мира.

И тогда становилось понятно про Репья.

Я посмотрел в стену, где плясали тени от очага. Вспомнил его лицо в Пелене. Чёрные провалы вместо глаз. Голос, говорящий «жрать». Если автор прав, Репей вошёл во Мглу со своим обычным набором, со страхом, завистью, обидой, злостью на меня, на Гарь, на всех, кто оказался удачливее. Дыр в его тонком теле было столько, что Пелена просто залила его всего. Вошла, прижилась и стала им.

Очиститься он уже не сможет. У него не осталось своего, в чём очищаться. То, что осталось, это уже она. Сама Пелена в человеческой оболочке.

Я поморщился. От такой логики становилось тошно.

Хотя автор был последователен. Он писал, что Пелена не зла. Что она просто данность. Что каждый человек получает её одинаково, и от самого человека зависит, станет ли это очищением или поглощением. Если ты входишь в неё с волей и тишиной внутри, она проходит сквозь тебя и забирает с собой грязь. Если ты входишь со страхом и гневом, она остаётся в тебе и забирает тебя самого.

Легко писать об этом сидя за столом и в сухой одежде.

За дверью снова послышались шаги.

Сердце ударило в рёбра коротко и зло. Тот, кто стоял там всё это время или вернулся, сделал два коротких шага ближе. Снег скрипнул под чем-то тяжёлым. Я снова напрягся до предела.

Легко говорить об очищении и читать о тонком теле. Когда опасность стоит на твоём пороге, мысли становятся другими, гораздо более простыми. Хотелось открыть дверь, найти ту самую точку под рёбрами справа, ударить и закончить со всем этим. Жить с мыслью, что эта тварь будет приходить к моей двери ночь за ночью и стоять, пока я не свихнусь, было невыносимо.

Глубокий вдох. Задержка.

Я здесь и сейчас. Не там, в будущем, где уже мёртв от руки этой твари. Не в прошлом, где Тихоня лежит на снегу с целой шеей и неживым лицом. Я здесь, в этой комнате. Слышу, как трещит очаг. Чувствую тепло огня на щеке. Вижу свои руки на коленях. Они не дрожат. Почти.

Выдох.

Я отложил свиток на лежанку, встал и пошёл к двери.

Шаги были медленные и тихие. Подошёл совсем близко, остановился в полушаге от досок. Прислушался. По ту сторону тоже стояло что-то и слушало меня.

Положил ладонь на дерево. Тёплое от близости очага, шершавое.

– Репей? – спросил я настолько спокойно, насколько смог.

Прислушался. Ответа не было. Только очаг за спиной потрескивал ровно и буднично. Я постоял, подождал. Каждые несколько секунд отчётливо ощущал присутствие за дверью. Как ощущаешь землю под ногами. Просто данность.

– Репей, – сказал я уже без вопроса.

Снова тишина. Может, придумал себе, а может, и нет. Показалось, что слово попало туда, к нему. Будто кто-то услышал и заинтересовался.

– Паааадаааль, – голос вышел тихий, протяжный, без интонации.

Холод сковал меня изнутри, по телу пошли мурашки. Я задышал глубже, пытаясь унять это чувство. Вдох. Задержка. Выдох.

– Что тебе надо?

Молчание. Тяжёлое, густое.

– Что тебе от меня надо?

– Репеееейй, – тихо проговорило существо. – Репейй. Нет.

И снова тишина. Репей нет. Что это значит? Не Репей? Или Репья нет? Или Репей сам себе говорит, что его уже нет?

– Ты не Репей? – спросил я просто, как у знакомого через забор.

– Неееееееееет.

Очень длинно, на одной ноте.

– Кто ты? – я старался держать голос ровным.

– Яяя, – пауза. – есть, – и снова пауза.

Я ждал продолжения. Его не последовало.

– Что?

Нет ответа.

Подождал ещё. Ничего.

– Послушай, – начал я и остановился.

Хотел открыть дверь. Страстно. Закончить уже всё это здесь и сейчас. Но что-то внутри упёрлось в эту мысль. Страх. Это был он.

Снова вдох. Задержка. Выдох.

– Ты есть сон земли, так? Ты Мгла?

Никакого ответа. Потом послышались медленные шаги, удаляющиеся от двери. Тихий скрип снега. Уходило.

И даже стало немного жаль. По сути, мы не договорили. И если он уйдёт сейчас, придёт снова. Я этого не хотел.

Смотрел на засов. На табурет, упёртый в щель пола. Руки тянулись к замку, уже почти легли на железо. Но я не мог. Страх держал руку, как невидимая верёвка.

Вот о чём говорил Тень.

Когда понял, что не открою, стало тошно от себя. Хотя поступал разумно. Всю жизнь поступал разумно. Если можно избежать опасности, лучше избегать. Так и тогда, когда Геннадий навёл ствол и я решил отойти, бросить льва умирать. Это было разумно. Вот только я всё равно умер. Никогда не знаешь, как правильно. Может, если бы тогда не отошёл, смог бы его уговорить. Может, проявил бы характер, и всё закончилось бы иначе.

От этих мыслей стало почему-то весело. Так бывает, когда правда внутри щёлкает, как замок. Будто на той развилке действительно было две дороги, и я выбрал ту, что обещала безопасность, а получил обратное.

Я резко отодвинул табурет ногой. Провернул ключ. Толкнул дверь.

Морозный воздух ударил в лицо, я быстро вышел наружу.

Улочка маленькая, тёмная. Лампы дальше, ближе к главной дороге, оттуда идёт лёгкий рыжий отсвет. Здесь же ничего. Только снег мерно сыпется с тёмного неба и следы под ногами.

Кто-то топтался у двери. Долго. Снег вокруг был утоптан, продавлен. Потом следы уходили в сторону скалы, к которой примыкал мой дом.

Я прошёл дальше, до тупика. Хоть глаз выколи, но следы различал. Они закончились прямо у каменной стены.

Поднял голову. Наверху, во тьме, ничего не разобрать. Если он ушёл по скале вверх, как какая-то тварь, не знающая человеческих ограничений, то сейчас всё ещё видит меня. А я стою здесь, внизу, как слепой котёнок на льду.

Но я вышел.

И уходить обратно не собирался.

Простоял я там долго. Час, может, больше. Просто стоял, ходил туда-сюда между дверью и тупиком, вглядывался в чёрную скалу над головой, в следы под ногами, которые уже затоптал собственными сапогами. Дышал. Постоянно дышал. Как только чувствовал, что страх снова поднимает голову, вбирал его в себя, держал в груди и медленно отпускал. Повторял про себя: я здесь. Я здесь, и больше ничего нет.

И больше ничего действительно не было.

Репья не было. Я не понимал почему. Вот он я, стою посреди улочки в одной рубахе и накидке, без свитка, без табурета у двери, без ничего. Открытый. Готовый. Так почему ты не приходишь?

Это было странно до удивления. Будто именно потому, что я готов, ничего и не происходит. А может, всё проще и глуше. Существо ушло обратно во Мглу, отдыхать или что они там делают по ночам. Придёт завтра. Или послезавтра.

Одно я знал точно. В следующий раз медлить не буду. Выйду сразу, без вдохов и задержек, без разговоров через дверь. Один удар в узел тени под рёбрами справа, как показал Тень. Этого должно хватить.

Внутри даже шевельнулся азарт. Захотелось, чтобы это случилось скорее. Не завтра, не через неделю, а сейчас. Сердце затопило тёплым чувством, которое бывает у человека, понимающего, что делает правильную вещь – не разумную, а правильную. Между этими словами иногда лежит пропасть.

В какой-то момент я понял, что окончательно замёрз. Пальцы на ногах перестали чувствоваться, нос горел. Постоял ещё немного из упрямства, потом плюнул и пошёл к дому.

Закрыл дверь. Подпирать табуретом в этот раз не стал. Просто провернул ключ в замке.

Очаг почти прогорел. Подкинул два брикета, поворошил угли, дождался, пока огонь снова возьмётся. Сел рядом, протянул руки к теплу. Кожа на ладонях ныла, отходя от мороза.

Достал с каменного выступа остатки еды. Полоска солонины, твёрдая, как подошва. Кусок лепёшки, чуть размякший от близости к стене. Горсть сушёных корешков в тряпице. Сел у огня, начал жевать. Солонина шла туго, корешки скрипели на зубах, отдавая землёй и чем-то горьковатым. Запил водой из кувшина.

Понял, что еда заканчивается. Лепёшка последняя, солонины на один присест, корешков на два. Никто новой пайки пока не приносил. Ладно. Будет день, будет пища. Не первый раз ложусь спать с подсчётом крошек.

Читать уже ничего не хотелось. Свиток лежал на лежанке там, где я его бросил. Глаза слипались, в висках стояла глухая тяжёлая усталость, какая бывает после долгого страха. Тело своё взяло.

Я разделся до рубахи, забрался под шерстяное одеяло. Очаг трещал ровно, бросая на потолок медленные оранжевые тени. Где-то далеко, за стеной, гудел ветер.

Закрыл глаза и провалился в сон.

* * *

Утром у Костяника выпил две порции Горечи подряд. Лекарь буркнул что-то про «зачастил», но налил без вопросов, проследил, чтобы я допил до дна, и махнул рукой на выход. Отвар прокатился внутри привычной волной жара, осел в груди тяжёлым углём. Я постоял пару секунд у двери, давая телу собраться, и вышел на улицу.

Молчун должен был подойти сюда. Договаривались с вечера. Нужно было обсудить план на день, посмотреть, в каком состоянии Уголёк после ночи, прикинуть, как справится до смотра.

И тут начиналось скользкое место.

Молчуна придётся обманывать. Не грубо, не в лоб, но всё равно. У меня теперь была своя задача, о которой он ничего не знал. Третий круг закалки, как можно скорее. Без него Связь с Угольком встанет на восемнадцати процентах и дальше не сдвинется. И вечера я ждал с нетерпением, как мальчишка. Купание вдвоём с Сухарём, попытка наладить с малышом доверие. Если получится, потащу его к Разлому.

К Разлому. Сама мысль ещё толком не укладывалась в голове, но внутри уже стоял спокойный твёрдый стержень. Пойду. До этого работать с Угольком. После этого думать дальше.

Молчуна всё не было.

Я огляделся.

Средний ярус жил своей утренней жизнью, и было в этом что-то почти обидное. Никто не суетился, не паковал вещи, не шептался по углам о подъёме Мглы. Возле кожевенного навеса двое мужиков в меховых жилетах переворачивали рамы со шкурами, переговариваясь короткими гортанными фразами. У колодца женщина в платке тянула ворот, цепь поскрипывала, ведро глухо ударялось о камень внизу. От кухни тянуло горелым жиром и подгоревшей кашей. На скамье у соседнего дома сидел старый Псарь, раскладывал на коленях кусок жилы и сшивал её толстой иглой с костяной ручкой.

Никто ничего не знал. И не готовился. Тень отдал предупреждение наверх, но что с ним сделали в зале Рук, осталось за каменными стенами. Может, Грохот сейчас сидит над картами и считает, может, выкинул слова мглохода в очаг. Мне оставалось гадать.

Морозец сегодня жал особенно крепко. Уши обжигало, нос превратился в кусок сосульки, дыхание выходило плотными клубами. Но я уже привыкал. Тело Закалённого первого круга держало холод иначе, чем месяц назад. Мёрзло, но не дрожало.

Постоял у Лекарьской ещё минут десять. Молчуна не было.

Решил пройтись.

Двинулся вдоль улочки, не торопясь, поглядывая по сторонам. У верёвочника парень лет двадцати раскручивал моток жил, перекидывал через крюк, осматривал на свет. Один моток отбросил в сторону с коротким «гниль» и взялся за следующий. Дальше, у кузни стучали молотом. Из приоткрытой двери выкатывался волной тёплый воздух с запахом окалины и угля. Кузнец что-то говорил подмастерью, голос низкий, недовольный.

У дальнего дома две женщины ругались из-за козы. Коза стояла между ними, серая, лохматая, и жевала чью-то подсунутую варежку с философским спокойствием. Я невольно усмехнулся.

Прошёл мимо общей кухни. Госпожа Рябая орала на кого-то внутри так, что слышно было через закрытую дверь:

– Ты этой лопаткой мне в котёл лез⁈ В тот, где для Псарей⁈ Я тебе сейчас этой лопаткой по хребту, понял⁈

Что ответил несчастный, я не разобрал.

Возле дверей дома, в котором, по слухам, жил один из имперских наблюдателей, стоял худой мужичок и колол дрова. Дрова на Хребте были редкостью, везли их с торговых путей. Мужичок махал топором осторожно, бережно, будто боялся отколоть лишнего. Каждое полено клал отдельно, как яйца.

Я обошёл угол и встал в стороне у глухой стены, откуда хорошо видна вся центральная улочка. Просто стоял и слушал. Любопытствовал.

И увидел Гаря.

Он шёл с дальнего конца яруса, со стороны спусков. С ним двигались ещё двое, оба молодые, в одинаковых тёмных накидках с меховыми воротами. Я их узнал не сразу, но через секунду сообразил. Те самые, что ушли с Гарем на Первую Охоту. Жгут и Кривой. Значит, вернулись. Значит, прошли тоже

Шли по-новому. Шли, как люди, которые уже что-то про себя знают.

Гарь меня заметил издалека. Я понял это по короткой запинке в шаге, по тому, как чуть дёрнулась его голова. Но почти сразу он восстановил походку, ровную и уверенную, будто ничего не случилось.

Они приближались.

Я остался стоять, как стоял, не двинулся навстречу, не отвернулся. Смотрел спокойно. Когда поравнялись, я коротко кивнул:

– Гарь.

Он скользнул по мне взглядом. Лицо хмурое, под глазами тени, на скуле свежий синяк, уже желтеющий по краям. На правом ухе новая серьга-крюк блестела незатёртым железом. Вернулся со знаком.

Кивок он мне отдал. Короткий, скупой, скорее по привычке, чем от души. Жгут и Кривой даже этого не сделали. Жгут смотрел в сторону, на стену кузни, будто там нарисовано что-то увлекательное. Кривой ухмыльнулся, показал щербину на месте выбитого зуба и тут же отвернулся.

Прошли мимо.

Я стоял и слушал, как скрипит снег под их сапогами, как удаляется этот скрип в сторону казарм.

Вроде не тепло и не холодно, а всё-таки кольнуло.

Странно. Мы с ним вместе прошли барак. Он отдал мне заточку. Сам сказал тогда: «Ты не стадо, и я не стадо». А теперь вот так. Прошёл мимо, как мимо чужого крюка из соседнего блока.

Может, дело в том, что я теперь живу на Среднем. Что у меня свой дом и работа с Молчуном, а он только-только получил серьгу и должен ещё доказывать каждому встречному, чего стоит. Может, дело в том, что охота прошла не так, как ему хотелось, и теперь он несёт это в себе и не хочет говорить ни с кем, кто помнит, каким он был до.

А может, всё проще. Я теперь не в его стае. У меня другая.

Из нашей улочки вышел Молчун. Остановился у поворота, повертел головой, явно искал меня. Я двинулся в его сторону.

Гарь со своими шёл впереди по той же улочке. В какой-то момент тот остановился, бросил пару слов Жгуту и Кривому, оглянулся. Увидел, что я иду. Молчун тоже меня заметил, я махнул ему рукой, мол, погоди, сейчас. Парень кивнул и остался стоять, где стоял.

Гарь сказал что-то своим коротко, и те потопали дальше без него. Сам развернулся и пошёл навстречу мне.

Сошлись посреди улочки. Я остановился, он остановился. Смотрел на него спокойно, с интересом. Ждал.

– Здорова, – сказал он хмуро.

– Привет.

– Слушай, вот что хотел спросить.

Шмыгнул носом, оглянулся через плечо. Жгут с Кривым уже скрылись за углом казармы.

– Говорят, мглорождённого встретил там, во Мгле?

– Ага. Репья.

– Ты в курсе, как с этим бывает? Если приходит, потом не отстаёт.

– Знаю. Уже предупредили.

– Хорошо.

Помолчал. Я тоже молчал. Потом не выдержал и усмехнулся.

– Ты поэтому подошёл, что ли?

Парень сглотнул, кадык дёрнулся под кожей. Глаза скользнули в сторону.

– Значит, ты теперь не клановый.

– В смысле? – не понял я.

– Ну, ты с этим выродком немым, – он мотнул головой в сторону Молчуна, который терпеливо ждал у поворота. – Драконов по головке гладишь.

Я молчал, смотрел на него. Интересно было наблюдать. Парень говорил не то, что собирался сказать на самом деле. Это всегда хорошо чувствуется. Двадцать лет работы со зверьми в большой степени учат и людей читать. Зверь не врёт телом, человек врёт. Но тело его всё равно сдаёт. Плечи у Гаря подняты чуть выше обычного, руки висели не на привычном месте, пальцы то сжимались в кулак, то расходились.

– Гарь, слушай. Я вижу, у тебя сейчас свои дела, своя жизнь. Ты Псарь. Ты ведь этого и хотел.

Парень отвёл взгляд. Смотрел куда-то в сторону скалы, будто там было что-то важное.

– Хотел, – ответил тихо. – Хотел выбиться. И выбился.

– Вот. Поздравляю. Честно.

Снова молчание. Да и я молчал. Что тут вообще сказать. Разговор не клеился с самого начала, будто между нами вырос невидимый забор, и каждое слово билось о него, не пролетая до собеседника.

– Игла тебя прикончить хочет.

Я нахмурился.

– Чего?

– Игла. Ты бы поменьше дёргался со своим контрактом. Империя там, дрейк, всё такое. Она баба прожжённая. Тридцать лет на ломке. Если решила тебя умять, значит, умнёт.

– Откуда знаешь?

– Да она и не скрывает особо. Грохот знает, Пепельник знает, Шея знает. Все Псари знают. Чего она хочет и почему. Она их… в общем…

Замялся. И тут случилось странное. Тот Гарь, которого я знал по бараку, исчез. Тот был вожаком, ленивым и уверенным котом, что лежит на солнышке и знает, что вся стая его боится, а этот, что стоял сейчас передо мной, был другим. Сутулил плечи, переминался с ноги на ногу. Не Псарь и не вожак. Парень, которого что-то ломает изнутри, а он не может сказать вслух.

– Гарь. Ты сам как? – спросил я прямо.

Он поднял глаза с краснотой в белках.

– Нормально я. Из Тихого Огня мы. Дед мой и не такое прошёл, и я пройду.

– Так что конкретно не так?

В голове сама всплыла та картина. Игла на ступенях, два молодых Псаря рядом с ней. Один начищенный, с серьгой блестящей, другой такой же. Как она положила руку одному на задницу по-хозяйски, а парень даже шаг не сбил. Привык.

– С Иглой у тебя что-то? – спросил я тише.

Парень замялся по-настоящему. Лицо дёрнулось, скула с синяком напряглась. Опустил взгляд под ноги, на утоптанный снег.

– Не лезь не в своё, – сказал жёстко. – Я тебя предупредил. Игла тебе жизни тут не даст. Хоть ты всех драконов в клетках одним словом присмиришь, не даст. Она фанатичка, ты понял? Отмороженная на всю голову. Ты вообще истории про неё слышал?

– Так, общее.

– Общее, – он усмехнулся коротко, без веселья. – Я тебе расскажу не общее. Когда ей было лет двадцать, она в этом клане ещё Крюком была. И была у неё пара. Парень из старших Псарей, любил её, говорят, как ненормальный. И вот этот парень один раз заступился за дрейка, которого Игла ломала. Сказал, мол, хватит, зверь и так уже не дышит. И она его за это ночью в клетку к этому самому дрейку посадила. Связанного. А утром пришла, отперла клетку и смотрела, как тот выползает. Дрейк ему руку откусил по локоть и половину лица снял. Парень выжил, потом сам себя во Мглу унёс. А она с тех пор и пошла наверх, через кости и кишки. Через двадцать лет вон где сидит. Железная Рука.

Гарь сплюнул в снег.

– И это ещё не самое весёлое. Кормчего прошлого помнишь? Хромого, до Митяя который был? А, погоди, тебя ж тут еще не было тогда. Ну в общем его не охота сожрала, как говорят. Его Игла сожрала. Он её пайки урезал на её драконов, мол, тратит много, а толку нет. Через неделю Кормчий сорвался со скалы возле Купания. Сам. При свидетелях. Только свидетели потом долго не могли вспомнить, кто рядом стоял. Все как один забыли.

Помолчал, потом добавил тише:

– А с Псарями она знаешь как? Молодых берёт. Тех, что только-только серьгу получили. Год при ней, два. Кто потом наверх идёт, кто во Мглу. По-разному. Но просто так уйти от неё ни один не уходил. Она их… ну.

Снова замялся, и я понял, что больше он не скажет – не сегодня и не мне.

Я молчал. И он молчал. Всё, что нужно, я уже понял.

Игла – Железная Рука. Он – Псарь, которого вчера ещё считал гордым. Парень из Тихого Огня, с дедом-укротителем, с памятью о выжженном клане. Видно, и его не хватило. Сломался, как ломаются крепкие на вид доски, у которых трещина внутри, а снаружи лак.

И страшно даже представлять, что эта тощая длинная баба делает с молодыми Псарями. А они не возразят. Она крепче, выше по рангу, у неё за спиной Грохот, Пепельник, Шея, вся эта пирамида, что прикрывает её привычки, потому что Игла даёт результат. Сломанные дрейки, отлаженный конвейер, имперские слитки в казну.

– Гарь, – начал я и чуть не сорвался про Мглу, про подъём, про то, что вся эта возня скоро может закончиться разом. Удержал язык. – Слушай.

Он поднял глаза. Взгляд мутный, тяжёлый. Себя ненавидящий.

– Чего?

Я молчал секунду. Хотелось сказать прямо. Что он Гарь, твою мать, что он крепкий и гордый, что надо бежать от неё и подальше. Только слова не подбирались – не те это были слова, чтобы их вот так бросить парню в лицо посреди улицы.

– Тебя всё это устраивает?

Гарь усмехнулся коротко.

– А какие у меня варианты, Падаль? Я уже не в бараке. Там были свои правила, тут другие. Вот и всё. И живёшь по ним. И ты живёшь по новым, не я один. Тебе сказали делать, ты делаешь, жилы из себя тянешь. Я ведь слышал, как ты с дрейком в загоне возишься, и так и этак. А его на прицел держат, в случае чего. И тебя на прицел, если у тебя ничего не выйдет. Стрелки же там не для красоты сидят.

Помолчал, сплюнул себе под ноги.

– Я тебе так скажу. Здесь в клане не любят тех, кто прыгает высоко. А если уж хочешь прыгнуть, как Игла, должен быть очень жестоким. Очень. Понял? А ты не такой, я видел. В бараке ты своё отстоял, не прогнулся, и за это тебя уважаю. Но барак закончился. Тут уже не про уважение. Тут про то, кто кого первый. Готовься жилы рвать, чтобы уцелеть. Готовься убивать, если понадобится. Драконов ломать, если прикажут. На твоём отношении к этим тварям далеко не уйдёшь. Не то это место. Возвращайся в племя своё, или куда хочешь, но не здесь оставайся. Я тебе это говорю, потому что ты нормальный пацан. Будь другой – смолчал бы.

Я выдохнул. Постоял, переваривая.

В общем-то, ничего нового он не сказал. Я и сам это знал последние недели всё яснее. Не то место. Но и идти пока некуда. Я здесь заперт в лагере, между скалой и Мглой, между контрактом и Иглой, и выкручиваться приходится так, как получается.

– Ясно. Спасибо, что сказал. И что предупредил. Только идти мне особо некуда, Гарь. Так что выкручиваюсь, как и ты.

– Почему ты отказался ломать виверну⁈

Голос подскочил. Он сам этого, кажется, не ожидал. Глаза вспыхнули, скула с синяком дёрнулась.

– Что тебе до этих тварей, а⁈ Мы их сотнями лет ломаем! Сотнями! А ты пришёл и строишь из себя кого? Спасителя зачуханного, а⁈

Я стоял и слушал. Видел, что он злится, и не чувствовал ни желания защищаться, ни обвинять в ответ. Просто слушал слова и то, что стояло за ними. А за ними стояло одно. Парень злился не на меня, а на себя – на свою беспомощность делать то, что хотел бы делать сам.

– Просто я по-другому не могу, – сказал честно. – Вот и всё. А жизнь штука такая, сегодня ты здесь, завтра там. Где это там, никто не знает. Пока что я здесь.

И сам себе невольно улыбнулся.

«Я здесь». Тень бы порадовался. Та же фраза, тот же смысл. Просто признание текущей точки, в которой стоишь. Без планов на будущее, без претензий к прошлому. Делаем то, что можем, с тем, что есть. И страха в этом признании уже сильно меньше.

Гарь смотрел на меня и, кажется, не узнавал. Гнев в глазах оседал, как пыль после удара. Он немного успокоился, я это видел по плечам, по тому, как разжались кулаки.