Текст книги "На тверди небесной (СИ)"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Аллин выпалил цитату и сияющими глазами посмотрел на меня. Я кивнула.

– А я еще помню, как ты переводил Льюля. Даже сейчас… – сощурившись, я стала вспоминать, – "Встретились Любящий и Возлюбленный его, и сказал Любящий: "Ты можешь молчать, подскажи мне лишь взглядом, и сердцу моему будет ясно, что я должен для тебя делать".

– Да-да, точно! – блаженно улыбаясь, подхватил Аллин.

– "Задумался Любящий о смерти и затрепетал, пока не вспомнил о граде своего Возлюбленного, воротами которого и входом в который служат смерть и любовь".

Я вдруг вспомнила свой Город. Когда-то мне теперь придется его увидеть? Снова строить его – ведь он еще не совсем готов. Там еще много чего можно делать.

Я заговорила о Городе. Мне захотелось рассказать о проблемах, связанных с ним – что дарайская контрстратегия собирается использовать его для пропаганды идей Нью Эйдж. А ведь это не так. И закладывалось в Город совершенно другое.

– Это же для России Город, не для Европы? – спросил Аллин.

– В основном да. Конечно, в принципе, его кто угодно может ловить. Но, видно, в основном для России. Ведь я сама оттуда. Мне это все близко. Я понимаю, для тебя фантом-стратегия – это темный лес.

– Да уж, примерно так.

– В общем, – начала я объяснять, увлекшись, – это все связано с информационной войной. Отдел информационной стратегии. Мы создаем в Медиане фантомы, которые воспринимаются на Земле людьми с чувствительным облачком. И они на основе наших фантомов создают свои произведения… неважно, романы там, песни, картины. А это все уже влияет на общий информационный фон. Меняет людей. Меняет их представления о мире. Так вот, мой Город хотят использовать дорши для пропаганды идей Нью Эйдж. Это значит – оккультизм, Новая Эра, понимаешь? Эра оккультизма. Они сейчас на Земле это разворачивают. Это значит – уничтожить все прежние религии и создать новую, вроде синтетической…

– Ничего себе, – ввернул Аллин.

– Вот-вот. В России тоже сейчас довольно большой интерес к Нью Эйдж…

Я рассказала про огромные тиражи оккультной литературы, и о том, что противодействие ей со стороны церкви не всегда удается. И о том, как в целях Нью Эйдж используют вполне хорошие дейтрийские образы – будь то, например, Средиземье, созданное еще в начале двадцатого века, которое так гениально описал великий Толкиен, будь то недавно созданный образ мальчика-волшебника, и даже вот мой Город теперь собираются использовать в тех же целях. Аллин, по-моему, слегка заскучал.

– Впрочем, прости, – закруглилась я, – это все детали, тебе, наверное, неинтересно.

– Нет, почему же. Хотя я, честно говоря, правда ничего не понимаю во всем этом. Ничего не соображаю! – улыбнулся Аллин.

– Ну видишь, это тоже важно… это ведь наша война. Это то, ради чего мы там, на Триме, воюем. И в конце концов, это тоже служит спасению Земли.

Аллин вздохнул.

– Кей, я не занимаюсь спасением Земли, человечества или вообще кого-то. Мне бы свою душу спасти, и то бы хорошо.

– Это правильно, – сказала я, – только ведь кто-то должен и воевать. Понимаешь – кто-то должен и это делать. Разве не так?

– Да, наверное, – согласился Аллин. Я протянула руку и поймала летящий голубой лепесток – как рано цветет эта вишня.

– Если хочешь, – сказал ильветинец, – можешь на Вечерне побыть. У нас там отделено для гостей место.

– Конечно, хочу! Пойдем, наверное, тебе пора уже?

Весна таяла вокруг нас, звенела, кружилась. Воздух можно было черпать и пить большими кружками, пьянея от запаха. Бездонно-синее небо просвечивало сквозь ветви, готовые вот-вот вспыхнуть костром листьев или белым цветом. И вот так мы шли с Аллином сквозь этот цвет и свет, и тогда, кажется, я поверила, что войны больше не будет. Я знала, что это иллюзия, что так не бывает. Но просто хотелось верить – теперь отныне и навсегда будет этот покой. Будет тишина, и в тишине легкое жужжание пчел и шелест листвы. А впереди зазвенели колокола, возвещая вечерню, и Аллин улыбнулся почему-то, взглянув на меня, и в этот миг я окончательно поняла и поверила, что смерти нет.

– Ты будешь с ним говорить один на один, – сказал Эльгеро. Я взглянула на него.

– А ты?

– А я здесь при чем? Я вообще-то в отпуске, знаешь ли.

– Стаффин прав, – кивнул зеннор Мин иль Варрен, следователь Верса, который раскручивал дело Инзы, – это ваше дело, Кейта. Мы сейчас выйдем. Предупреждаю вас, разговор будет писаться.

– Понимаю.

Эльгеро сжал мое плечо и вышел вслед за Мином. Я прочитала "Отче наш", меня колотило отчего-то. Через минуту дверь открылась. Вошел Инза иль Кан, бывший гэйн, мой бывший товарищ и подчиненный. Руки скованы (и видимо, облачко удалено) – обычные меры предосторожности. Мне не хотелось говорить с ним, не хотелось даже смотреть на него. Но что поделаешь? Я должна. Не представляю, как он будет смотреть мне в глаза. Ведь стыдно же…

Инза сел на стул напротив меня. Охранник у стены – здоровенный парень из гэйн-шелони, вспомогательных войск, не участвующих в боях в Медиане, чуть пошевелился. Совсем в одиночестве они все-таки не рискнули нас оставить. Он в наручниках, так ведь и у меня рука в гипсе.

Я все-таки заставила себя поднять голову и посмотреть Инзе в лицо. Он был бледен, кожа – как папиросная бумага. Изменился. Но как – трудно понять. Глаза кажутся больше, чем обычно. Обметаны темным. Ясно, допросы в Версе – тоже не сахар.

Лицо предателя. Чужого. Я не могу в это поверить. Мы слишком долго были вместе. Мы сражались рядом. Защищали мой Город. Он помогал этот Город строить. Мы столько вместе пережили. Он никогда не будет для меня чужим – что бы ни сделал.

Я не совсем дейтра все-таки. Наверное, для настоящей дейтры Инза был бы никем. Не человеком. Предателем.

Господи, о чем я? Ведь он убил Ашен. Убил! И это из-за него мне столько пришлось пережить. И могло быть все еще хуже, это чудо, что я осталась жива.

И все равно – это Инза…

– Ну что? – спросил он, – как жизнь?

– Ничего жизнь, – сказала я, – а ты как?

Инза криво усмехнулся.

– Да тоже ничего так.

Я взяла со стола карандаш. Так хотелось что-нибудь вертеть в пальцах. Сказать про Ашен я не решалась – это все равно, что сразу пойти на конфликт. А мне хотелось просто поговорить.

– А что в глаза не смотришь? – спросил Инза вдруг, – стыдно?

Я вздрогнула. Что за бред?

– Почему?

Инза стремительно овладевал ситуацией.

– Все-таки мы жили рядом, воевали. А теперь вот… – он кивнул на свои скованные руки. Краска бросилась мне в лицо. Он что, считает, что невинно пострадал? Невинная жертва Верса?

– Инза, зачем ты это сделал? – задала я наконец вопрос, который, собственно, и собиралась задать.

– Что именно? – спросил он, откидываясь на спинку стула.

– Сдал нас доршам. Ашен…

Инза усмехнулся.

– И ты это ставишь мне в вину? Ты?

Я пожала плечами.

– А что? Разве тебя заставили? Ты это сделал не добровольно?

– Ты не понимаешь, – грустно сказал Инза, – ты просто ничего не понимаешь. Одно могу сказать – я не хотел, чтобы кто-то из вас погиб. Не хотел, понимаешь? Я предполагал такую возможность, но надеялся сделать все, чтобы это предотвратить.

Удивительно – но в эту минуту я поверила ему. Забыла на миг и то, как он набросил на меня шлинг. И даже его злобные пинки по ребрам забыла. Это позже я вспомнила и сообразила, что он просто спектакль передо мной играл в Версе. А в тот момент все было неважно – и моя боль, и мой ужас, и убитая Ашен. Все забылось, потому что передо мной было честное, бледное лицо с блестящими зелеными глазами, и не могли же эти глаза лгать!

– Но зачем? – спросила я, – я хочу понять, правда.

– Ты не поймешь, – сказал Инза, – ты дейтра.

– Я ведь не совсем дейтра, ты знаешь. Ты попробуй объяснить, может быть, я…

Инза грустно усмехнулся.

– Кей, это разве жизнь? Ты подумай сама. Как и чем вы живете? Чего ради? Вся ваша жизнь – война. Ты была в Дарайе, ты жила в Европе, ты же видела, как живут нормальные люди. Нормальные, понимаешь? Зачем вам все это? Ведь это же вы не даете всем жить по-человечески…

– Это дорши не дают.

– Да они никогда не тронули бы ни вас, ни Землю – зачем им это надо? Если бы вы не распространяли эту идиотскую идеологию. Ну заглохла бы она на Земле. Маленькая религиозная секта, кому она была бы интересна?

– Но она на Земле не заглохла, наоборот…

– Так вот, надо было, чтобы заглохла. Небольшое вмешательство – этого бы хватило. И никогда не возник бы этот кошмар, который вы называете Дейтросом. Был бы нормальный человеческий мир. Без всяких сверхидей. Вы же рабы, Кейта. Ты понимаешь, что это рабство – то, как вы живете?

– Не знаю. Ты считаешь, что вырос в рабстве?

– Конечно. Когда я был свободен? В 12 лет, когда меня швырнули в квенсен и сунули автомат в руки? Заставили создавать оружие? У меня что, было право выбора?

– Ты же мог попросить… подать на переквалификацию… есть же пути, Инза. Если человек уж совсем не хочет быть гэйном, пути есть.

Я замолчала, вспомнив Аллина. Да, но Инзу отпустили бы. Аллин просто был слишком уж талантлив. А насильно держать в гэйнах все-таки сложно. Просто Инза и не хотел уходить – быть гэйном – это очень престижно, круто в Дейтросе. Девчонки любят, родственники и соседи уважают.

– Пути, – с горечью сказал Инза, – вы даже не понимаете, как несвободны. Вы привыкли служить. Нас же воспитывают как рабов.

– Но меня так не воспитывали. Я не знаю. Я росла на Земле, ты знаешь.

– Неважно. Нас контролируют каждую минуту. У нас нет собственной воли, мы никто. Ты только винтик, а государство – это все. Тебя не существует, существует только Дейтрос. Кейта, так же нельзя! И вы еще говорите о божественном достоинстве человека! Ты сама-то не понимаешь, что у вас одно противоречит другому! Вы считаете, что Бог сделал вас свободными и делаете все возможное, чтобы стать рабами!

– А что такое свобода, Инза?

Меня стала разбирать злость. Что такое свобода – предать доверившихся тебе людей? Это свобода?

– Ты считаешь, что дорши – свободны?

– Дарайцы – нормальные люди, по крайней мере, – заявил Инза. Я посмотрела на него в упор.

– А в чем свобода? В том, чтобы выбрать между свинством и человеческой жизнью? Так человек грешен, Инза, он чаще выберет свинство. В чем свобода дарайца? Какова цель его жизни? День и ночь зарабатывать деньги, еще деньги, больше денег и покупать, покупать все подряд? Жить, чтобы только лишь потреблять? Это ты называешь человеческой жизнью?

– Ну а как насчет науки, творчества? Или ты скажешь… – Инза умолк.

– Да, с творчеством у них напряг, правда? А с наукой и у нас неплохо. В том-то и беда, чтобы сделать что-то по-настоящему сложное, человеческое – нужно напряжение. Нужно преодолевать себя, свинью в себе победить, Инза. Дейтрос это напряжение дает. Дейтрос, а не мифическая свобода. Свобода от внешнего принуждения не означает свободы от себя самого, от свиньи в себе. От свихнувшегося потребителя в себе. А вот Дейтрос как раз от этой свиньи и помогает освободиться. Разве не так?

Инза скривился.

– Посмотри на дарайцев. Только взгляни! Это чувство собственного достоинства, это сознание своих прав и своей свободы – вам вообще неведомо. Рабы. А ты тем более рабыня, в квадрате, раз пошла на это добровольно.

– Да я видела тех дарайцев, Инза. Много видела. Больше, чем ты. Это чувство собственного достоинства у них до тех пор, пока они – в своей привычной среде. В сытом и обеспеченном мире. Да, они более сыто живут, чем мы, так ведь их мир никто не разрушал.

– Мы сами разрушили свой мир, – заявил Инза.

– Мы им пожертвовали. Ради Земли. И чтобы это сделать, Инза, нужна такая степень свободы, на которую ни один дараец бы не решился. Нужно помнить долг и иметь честь. Чтобы пожертвовать своей жизнью, – мне вдруг вспомнился Дэйм, – чтобы отдать ее за друзей, за Дейтрос. За Христа. Нужна степень свободы, которая вам, свободным людям, и не снилась. Ведь вы же за свою жизнь, полную достоинства и жрачки, дрожите, как я не знаю, за что. Вам же пригрози отобрать кусок хлеба – и вы собственное правительство тут же сметете. Вам же кроме собственного желудка вообще ничто не важно…

Инза улыбался с достоинством.

– Ну-ну, – сказал он, – потому я не пожинаю лавры, получив очередное рабское звание и связанную с ним жрачку и почести, а сижу на допросах в Версе.

Я осеклась.

– При чем тут это… – сказала я, – ты же убийца. Ты Ашен убил.

– Я не хотел, чтобы она погибла, – повторил он, – и тебе я не хотел зла. Я только хочу, чтобы ты поняла. Чтобы ты задумалась наконец, шендак! Какого черта жить ради этого правительства, которое гонит вас на смерть. Которому люди вообще безразличны, а важны только какие-то высшие людоедские идеи… В Дарайе, по крайней мере, государство существует для людей, а не люди для государства.

– А мы не ради государства живем, – сказала я, – просто мы – это и есть Дейтрос, понимаешь? Мы и есть это государство. Мы друг ради друга живем. И для Христа. А ты хотел – для себя…

– Я нормально жить хотел. Свободно. Творить. Не оружие творить, а стихи.

– Кто ж тебе не давал? Стихи ты писал…

– Кому моя поэзия интересна в Дейтросе? – с горечью спросил Инза. Я вытаращила глаза.

– По-моему, она многим интересна. Нам нравилось. Но понимаешь, Инза, в чем штука… творчество – оно тоже не самоценно. Да, мы, гэйны, этим живем. Все. Но мы это делаем не ради самого творчества. И не ради своих творений. И не ради себя. Мы это делаем друг для друга. Для людей. Для Бога. А когда начинаешь делать это для себя, для денег, для тщеславия – вот тут-то и получается как у доршей… вот потому они наших ловят и ломают в Атрайде, чтобы хоть какие-то, хоть ущербные маки получить. У них это все на поток поставлено. А мы, гэйны, творим – как дышим.

– Примитив, Кейта. Ты же понимаешь, что это не настоящее искусство, то, что вы делаете.

– Откуда ты знаешь? Через сто лет будет видно, что было настоящим, а что – нет. А сейчас, для нас – это самое настоящее. Медиана – она же все проверяет. Настоящее – то, что действует. Если не действует – значит, не получилось. Как бы оно ни было эстетично. Не действует. Не бьет. Не защищает. Инза, у тебя же получалось! Ты же был гэйном!

– Я не хотел быть гэйном. Я поэт. Меня заставили быть гэйном.

Как об стенку горох, подумала я. Что ж, а ведь так оно и есть. Он поэт. Мы… ну я, конечно, никакой не художник. Я даже не училась никогда толком. Мы так себе, примитив. Мы просто оружие делаем. Лепим, как получается. А он – поэт. Нетленку творит. В веках, видимо, останется. Наверное, ради этого можно предать. Наверное, он Личность, а мы всего лишь рабы.

– Мне нечего тебе сказать, Инза, – ответила я, – я уверена в одном… поэт, который не хочет быть гэйном – он постепенно перестанет и быть поэтом. Отнимется это. Это Божий дар. Бог его как дает, так и отнимет. И будешь ты… научишься, конечно, и будешь писать стихи, и будет даже складно получаться, остроумно. Только однажды… однажды ты вспомнишь, как стоял в Медиане, и как из сердца твоего… из сердца пламя рвалось. Чтобы защитить. Создать, зажечь других. Ради людей, ради Бога, которого ты любил. Ради любви. Однажды ты вспомнишь, и защемит мучительно, и захочется вот так же… отдать себя – до конца. Выложиться. Чтобы ветер в ушах свистел. Чтобы кровь из сердца. А ты уже не сможешь. Ты умеешь только профессионально складывать слова, за которыми ничего – ничего не будет стоять, которые никогда не вызовут чувства, не зажгут ничье сердце. И хорошо еще, если хоть складывать сможешь. Но доказать тебе это я не могу. Я знаю, что это так будет. Поэтому, Инза… поэтому я не предам. И до конца останусь в Дейтросе. С Дейтросом. Потому что выше этого нет свободы. И счастья. И любви.

Я замолчала и опомнилась. Кому я все это говорю? Зачем? Инза покачивался на стуле, бессмысленно глядя в стену за моей спиной.

– Меня расстреляют? – спросил он тихо.

– Не знаю, – в общем-то, догадаться несложно. Не выйти ему отсюда живым. Но ведь и он убийца… Я опустила глаза. Надо об Ашен думать. О ней. Она ни в чем не виновата. Она погибла. Но почему же, шендак, почему мне сейчас так жалко его? Если бы его отпустили. Правда, отпустили бы, и он жил бы где-нибудь… и понял, на своей жизни понял правоту того, что я ему сейчас сказала.

Может, когда у Дейтроса будет свой собственный мир… может, там найдется какой-нибудь остров, куда таких вот будут ссылать. Пусть бы они там жили. Но сейчас – сейчас это невозможно, я понимаю. Я не дейтра все-таки, поэтому у меня и настроение такое.

Инзу увели. Я попрощалась с Мином, и мы с Эльгеро вышли из кабинета.

– Вы слушали разговор?

– Конечно, – сказал Эльгеро, – зря ты перед ним бисер метала. Пойми, это же дерьмо законченное. Не знаю, как ты в Атрайде выдержала – на тебя даже такое дерьмо действует.

– Он меня не переубедил.

– Но смутил, однако, нет?

– Ну… да. Мне жалко его, Эль. Я вот все понимаю, но… ему достается сейчас.

– Да не так уж и достается. Надо бы посильнее.

– Его расстреляют.

– А какие варианты, Кей? Считаешь, что за смерть твоей напарницы ему ничего не полагается? Это так, нечаянная ошибка? И твоя рана? И то, что тебе пришлось пережить. И вообще все, что он сдал, вся работа, которую вы проделали? И знаешь, сколько уже наших погибло на обороне твоего Города?

Он помолчал. Потом сказал тихо.

– Мы не можем прощать. Не имеем права. Иначе все рухнет.

– Я знаю.

– Все рухнет, в этом мире иначе нельзя. Дейтрос погибнет. Если таких оставлять в живых. Позволять им… ядом брызгаться дальше.

– Я знаю, Эль, но я не могу так… это все равно человек. За него тоже умер Христос, – ввернула я последний аргумент.

Эльгеро помолчал.

– Да, наверное, – сказал он, – то есть, конечно, ты права. Так что, ты думаешь, с ним надо сделать-то? Вот если тебе дадут право судить, что ты сделаешь?

Я тоже замолчала. Представила зеленые, блестящие глаза Инзы. Поэт… Ашен, распластавшаяся в луже крови.

– Убью, – сказала я просто. Эльгеро вздохнул.

– Сложная ты моя… хрен же тебя поймешь! Но этим-то ты мне, Кейта, и нравишься.

Эпилог.

Глядя на холст, я осознала, что картина, в сущности, уже родилась.

Нет, работы еще много. Очень много. Но главное, то, что хотелось написать – уже получилось. Я видела этот образ много лет назад, в Медиане. Его создал Эсвин, которого давно уже нет. Гэйн погиб, а образ его так и живет. Очень уж красивый, ошеломляюще красивый. Бледный всадник на бледном коне. Конь блед. У меня уже получилось то, что я увидела тогда, и что врезалось в память – грудь коня и острое колено, рука и искаженный рот, и летящая по ветру грива.

А все остальное – сделаем. Это детали. Это уже детали. Я стала убирать причиндалы свои, кисти сунула в воду, вытерла тряпкой руки. Бледный всадник – он еще и убийственный очень получился. Целое оружие массового поражения. Здорово нас тогда, помнится, выручил. Такие образы почти невозможно воспроизвести. Он был гениален. И уникален. Ну вот, вовремя я закончила – в дверь уже стучали.

Эльгеро стоял на пороге, Дэйм на плече. Сын немедленно потянулся ко мне. Я схватила его на руки и немедленно расцеловала.

– Мама, – сказал Дэми. Я чмокнула и Эльгеро в щеку. Потащила малыша в комнату.

Ашен, деловито топоча ножками, побежала здороваться с папой и братом. Она совсем недавно начала бегать. Не ходить, а сразу бегать – чего мелочиться. Эльгеро подхватил ее на руки.

– Ты сегодня дома будешь никак? – спросила я. Эльгеро кивнул. Я шепотом сказала "ура".

– Тогда может во дворе поужинаем? Такая погода чудная.

– Здесь всегда чудная погода, – усмехнулся Эльгеро, – однако, конечно…

Отец показался на пороге. Все-таки удалось устроить так, что он живет теперь с нами. Он сильно сдал, работает теперь мало, да и дома все больше в кресле сидит, книги пишет, инструкции разные, учебники. И воспоминания, естественно.

– Пап, ты не против сегодня на улице поужинать? Ты ж еще и не выходил…

– Я за, – сказал отец, – что нести надо? Давайте.

Наш поселок, один из первых заложенных в Новом Дейтросе, Ни-Шиван, располагался в субтропической зоне. Ну два раза в год, конечно, сезон дождей, когда лучше на улицу нос не высовывать. Но зато уж все остальное время – настоящий рай! Расставив тарелки на столе, я не удержалась, отщипнула несколько оранжевых викров с ветки. Викровое дерево похоже на пальму, а плоды – по виду на гибрид яблока с апельсином, а по вкусу даже не описать, что-то нежное, кисловатое и сладкое, тающее. Широкая ветвь викра покачивалась над столом, небесная синева струилась сквозь разлапистые листья, будто сквозь пальцы.

Дети возились у крыльца. Ашен просто обожает брата, и как только он приходит из марсена – вроде наших яслей – ни на шаг уже его не отпускает. Дэми, впрочем, парень общительный, даром, что ему еще и трех нету.

На соседнее крыльцо вышла рыжая кошка. Деловито посмотрела на нас, села вылизывать лапу. Невдалеке от нас старая Мири развешивала белье. Увидев Эльгеро, помахала ему рукой.

– На улице решили поужинать? Правильно, такая погода… – сказала она.

Я усадила отца за стол, не хватало еще, чтобы он туда-сюда бегал. До стола дошел – и то уже хорошо. Эльгеро же притащил из кухни кастрюлю с борщом и творожный пудинг.

– Ты тоже устал, наверное? – спросила я. Эльгеро пожал плечами.

– Да нет, день самый обычный. Давай-ка я пойду загоню детей руки мыть.

Наконец все мы уселись за стол. Отец взял на себя Дэйма, присматривать за ним. Он, конечно, парень самостоятельный, но все равно – надо мясо нарезать кусочками, хлеб покрошить в суп. Следить, чтобы не обляпался. Эльгеро же посадил Ашен себе на колени. Я, конечно, не возражала. Прекрасно понимаю – после рабочего дня немного повозиться с ребенком, оно даже и в кайф. Дочку Эльгеро просто обожал. Дико. Хотя нельзя сказать, что к Дэйму он относился хуже. Просто с первым ребенком, по-моему, он немного нервничал. А вот с Ашен возится просто как с куклой. Да и я, впрочем, тоже.

– Ну-ка, Дэми, расскажи, что у вас сегодня было в школе, – велел дедушка. Дэми сморщился.

– Это… я уже забыл.

– Ну я тебе помогу, – сказал дедушка, – наверное, купаться ходили?

– Да. И мы там такого краба видели, во! – Дэйм показал, – а Лиска плакала.

– А почему же Лиска плакала?

– А она бояка, – пояснил Дэйм, – она краба забоялась.

– А ты не забоялся?

– Нет, конечно, – Дэйм посмотрел на дедушку так, будто тот сморозил большую глупость. Мы с Эльгеро переглянулись и прыснули.

– Ма, а я не хочу суп! – Дэйм правильно выбрал объект для нытья. Мама у нас самая мягкая. Я нахмурилась.

– Тогда творожка тоже не будет. Съешь хоть несколько ложек.

Ашен на коленях папы умело орудовала ложкой – она уже научилась в свои одиннадцать месяцев есть самостоятельно и почти не заляпывать окружающее пространство и себя. Да и кушала она всегда хорошо. Толстенькая круглолицая девочка с черными кудряшками – и откуда у нее такие лохмы взялись? Эльгеро, впрочем, говорил, что его мать была кудрявой.

Наконец дети доели суп и пудинг и были отпущены играть. Дэйм немедленно увязался за кошкой, Ашен – за Дэймом. Тут подскочили соседские пацаны – трех и четырех лет, юные бандиты. Дом наш напоминает барак отчасти – очень длинный, но у каждой семьи отдельная небольшая квартирка, отдельный выход во двор. И во дворе поэтому всегда весело. Толпы детей носятся, вернувшись вечером из школы. Бабушки сидят на лавочках вдоль забора. Почти каждый вечер разжигают костер, кто-нибудь из гэйнов приносит клори, и тогда уже до ночи – песни под звездами. Хотя живет здесь разный народ, конечно, в основном аслен – строители и работники пищевого комплекса (хлеб у нас здесь выращивают, скот мясной и молочный, овощи всякие). Но есть и гэйны. Выходы на Новый Дейтрос тщательно охраняются. Атак пока не было. Удивительно спокойно здесь у нас. Я за эти годы уже и забыла, что такое война…

Эльгеро вполголоса рассказывал о сегодняшних событиях – то что нам можно было знать, разумеется.

– Видимо, через недельку надо будет мне идти снова на Триму. На этот раз в Москву, надо будет там организовать людей. По поводу этого дарайского проекта, экопоселения и прочее. Будем это дело резать на всех уровнях.

– Но ты на агентурном, – сказала я. Эльгеро кивнул. Дальше я не расспрашивала – он и сам расскажет то, что можно. Это его основная задача. Простая такая – выявить дарайских агентов, ликвидировать или обезвредить. Обычная работа в отделе контрстратегии.

– Хотелось бы мне на Триме побывать еще раз, – сказал вдруг отец. Я взглянула на него. Положила руку ему на запястье.

– Пап… а может, это и можно устроить?

– В принципе, почему нет, Вейн? – спросил Эльгеро, – только куда? Если вы хотите увидеть… кого-нибудь…

Он замялся. Но мы поняли, что он имел в виду. Увидеть мою маму. Отец покачал головой.

– Нет, Эль. Никого не хочу видеть. Просто на Триму посмотреть. В Питер бы или в Зеркальск. Можно и в Москву. Лучше в Россию, конечно, ведь там я и работал…

– Пап, а давай вместе, – загорелась я, – думаешь, мне на Триму не хочется? На Землю… в Россию…

Эльгеро внимательно посмотрел на меня. Особым таким взглядом.

– А вот насчет тебя, Кей, сегодня был разговор на совещании. Город-то надо достраивать. Кей, кто Россию спасать будет?

Я фыркнула.

– Ну ты уж скажешь тоже! Можно подумать, один там мой такой город… и можно подумать, только от этого все зависит.

– От этого, не от этого, а…

– Ну что ж, – бодро сказала я, – с третьей беременностью у нас все равно не получается. Ашен уже можно и в марсен отдавать. Бегает, самостоятельная, общительная… Через месяц все равно ее заберут. Только вот…

Я нахмурилась.

– Только если работать мне на Триме, это же придется там иногда и по несколько дней проводить. Детей в марсене на ночь оставлять… Ашен от груди уже точно отлучать придется.

– Ну что сделаешь, – сказал Эльгеро, – у всех так.

– Да и я на что-нибудь пригожусь, – заметил отец. Мы посмотрели на него.

– Вейн, вы же… – начал Эльгеро.

– Ну что я, с двумя малолетними бандитами не справлюсь? Соседи помогут.

Я вздохнула.

– Как-то страшновато… но наверное, надо.

– Что поделаешь, – сказал Эльгеро, – в Дейтросе все так. Все дети растут в основном в школе. Я тоже так вырос. Никто не жалеет. Так принято.

Конечно, у других каст проще, они всегда могут забирать детей из школы по вечерам. Гэйны есть гэйны.

– Ладно, – сказала я, – поговорю завтра в марсене, когда отведу Дэйма. Наверное, они ее уже возьмут.

– Конечно, возьмут, – сказал отец, – это наверняка… А давайте по рюмашечке хлопнем, а? Эль? За вступление в общественную жизнь Ашен и возвращение в нее же Кей?

– Ну полрюмашечки, – согласился Эль. Он сбегал в дом, принес наливку. Местную уже, из тех самых черных ягод, которыми кормил меня когда-то у озера. Линьиль, так их назвали по-дейтрийски. Говорят, в старом Дейтросе было что-то похожее. Хотя природа здесь совершенно другая.

Эльгеро разлил вино, на просвет темно-красное, почти черное. Отцу – действительно пол-рюмки.

– Вам осторожнее надо.

– Да брось, это мне полезно даже. Сосуды расширяет.

И мы хлопнули по рюмашечке. Я поставила свою осторожно на стол. Эльгеро обнял меня за плечи. Губами прикоснулся к виску. Я вдруг ощутила себя, как часто бывало, совершенно, безбрежно, неописуемо счастливой. Вот я сижу за столом, в новом, светлом, прекрасном мире. Рядом со мной – мой отец и мой любимый, Эльгеро, и теперь мы трое уже действительно едины, мы – одна семья. И рядом играют наши дети, прекрасные, здоровые дети, мальчик и девочка, Дэйм и Ашен. И доносятся голоса соседей, дейтринов – таких же, как я. Это наш мир. Наш светлый, чудесный мир.

Я посмотрела на Эльгеро, его взгляд был так и прикован к детям. Мальчишки стали гонять мяч, Ашен ковыляла за ними, пытаясь догнать – но безуспешно. Невдалеке раздался взрыв хохота – парни и девчонки из нашего дома, как всегда по вечерам, сбились в кучку, кто-то наигрывал на клори. Ашен вдруг споткнулась и с размаху села попой в серую пыль. Сморщилась, готовясь зареветь. Эльгеро подскочил и побежал – хватать и утешать.

Жаль, что не будет третьего. Пока – возможно, получится позже. Никому не понять, как для нас, дейтр, важны дети. Важны для всех – и женщин, и мужчин. Но никто не любит детей так, как гэйны. Да, к тому, что твоя жизнь постоянно на волоске висит – привыкаешь. Но в этих условиях так хочется, так нестерпимо, мистически тянет продолжить себя на земле, оставить след здесь в физическом мире. Картину, песню, роман. А проще всего и надежнее всего – ребенка. И не одного, а много, несколько – чтобы кто-то выжил, чтобы были внуки, чтобы частичка твоей крови жила и через века. Глупо – казалось бы, мне-то что до этой крови, если меня уже не будет? Глупо, потому что надо думать о душе, о вечном, о переходе в мир иной, а не цепляться за этот, физический. Но мы цепляемся. Так мы устроены. Да и Бог почему-то ценит этот наш примитивный физический мир, и Сам пришел в него однажды – родившись ребенком. С тех пор в каждой матери – отголосок, слабый след той Матери, и в каждом ребенке – след того Младенца. И каждый отец охраняет младенца и мать так, словно это Мария и маленький Бог. Да, так бывает не всегда, но у нас-то ведь это так. И наверное, это все же правильно, то, что дети для нас так важны.

То, что мы их так любим. И всегда хотим, чтобы их было много.

Эльгеро поставил Ашен на ножки, и девочка деловито затопала к крыльцу. Понаблюдав за ней, папа вернулся ко мне, сел рядом и обнял.

– Кстати, – сказал он, – с завтрашнего дня тогда тренироваться начнем. А то у тебя форма совсем плохая.

– Это верно, – согласилась я, – начнем. Пойдем в Килн и побегаем там.

– Совершенно взрослая девица, – сказал мой отец, глядя на внучку, которая упорно, срываясь со ступенек, карабкалась на крыльцо. Я не улыбнулась. Я вдруг представила, что Ашен тоже станет гэйной. Это не обязательно. Но вдруг она унаследовала наши способности?

Господи, да что же я, как умная Эльза? Успеется еще. Надо жить сегодняшним днем. Надо радоваться. Солнце уже скрылось за волнистой линией крыш, и в темнеющем небе возник бледный неполный диск самой крупной из дейтрийских лун.

– Небо ясное сегодня, – сказал Эльгеро. Я воспринимала его слова не столько слухом, сколько через косточки, через плоть, приникнув ухом, прижавшись, – А вон, смотрите, летит кто-то, огонек движется. В Ни-Суаре уже аэродром достроили. Пока военный.

– Я новости слушал тоже, да, – кивнул отец. Я хмыкнула – мне всегда было лень слушать новости.

– Все будет, – сказал Эльгеро, – аэродромы, воздушные линии сообщения. Потом космодромы построим, космопорты. На Тагатте базу… А здесь, в Ни-Шиване, будет огромный город. С белыми сверкающими стенами. Весь в садах, в зелени…

– Мне кажется, он уже есть, этот город, – пробормотала я.

– Он и здесь будет, на Тверди. Вот увидишь, – пообещал Эльгеро.