Текст книги "На тверди небесной (СИ)"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Состояние свинцовой тупости. Я просто лежу, и мне хорошо от этого. Мы все лежим, врывшись носом в землю, под стеной полуразваленного дома. Напротив, через улицу – здание, где засели гнуски. Но мне уже все равно, главное – не надо вставать. Можно просто полежать. Не двигаться.

Нас десять человек, половина сена. Эсвин лежит рядом, сопит в землю. Он уже не говорит ничего. Даже он. Ни у кого больше нет сил.

И команда хесса.

– Иль Дор, вперед! Эшеро!

Самое трудное – встать. На ноги. Вставай, сволочь, говорю я себе. И поднимаясь, перехожу в Медиану. Бежать через улицу – самоубийство, сразу накроют огнем. Зато после перехода мы четверть часа должны оставаться на Тверди, и не удастся легко справиться с врагом, гнуски же – не дарайцы, на Тверди они куда сильнее нас.

Изменив свое местоположение в Медиане, мы возвращаемся на Твердь. Я почти тыкаюсь в широкую спину Эсвина. И пасть нависает над нами – гигантская, смрадная пасть. Эсвин стреляет и потом валится куда-то вбок. Я судорожно жму на спуск. Обезьяна падает. Слава Богу! Треск очередей, но здесь, во дворе больше не видно никого. Не выпуская из виду местность, я бросаюсь к Эсвину. С трудом переворачиваю его – ну и туша. Глаза Эсвина – светлые, удивленно открыты и смотрят в небо. Изо рта течет струйка крови. Грудь его разворочена полностью. Все. Стиснув зубы, я кидаюсь вперед, к двери, к зданию, где засели проклятые гнуски, где ребята уже ведут бой.

Это был мирный городок, старинный, очень красивый. Желтые дома, по-лайски расписанные рамки вокруг окон. Палисадники. На центральных улицах – мостовая из круглых обточенных камней. Пусть и на границе с дейтрийской зоной, с зоной, где живут страшные гэйны, куда то и дело прорываются из Медианы дорши – но городок этот давно не знал войны. Очень давно.

– Вы, двое! Да, вы. Какая часть?

– Квенсен Чарона, иль Дор.

– Квенсен Чарона, иль Герро, – отвечает девочка лет пятнадцати, она так же смертельно устала, как и я, и пошатывается под тяжестью автомата.

– К центру, – говорит зеннор иль Риго, его лицо кажется запорошенным серой пылью, а может, так оно и есть, – идите к центру, там уже чисто, посмотрите, не осталось ли раненых на площади. Доложить мне. Идите!

И вот мы идем, очередной раз забыв, что идти-то уже не можем. Мы загребаем ногами, но идем осторожно, по стенке, сканируя взглядом местность, в готовности в любой момент среагировать – стрелять или уйти в Медиану. Но в городе тихо. Город уже почти пуст. Выжившие лайцы эвакуированы. Гнуски уничтожены. Девочка идет за мной не торопясь. Я для нее – старшая.

– Как тебя зовут? – тихонько спрашиваю я.

– Ивик.

Ивик – Ивенна, Иоанна. Жанна или Яна. Или Джоан. Очень даже триманское имя. В большей степени, чем мое.

– Я вас видела в квенсене, – тихо говорит девочка.

Я тоже ее видела, но вряд ли запомнила. Там таких девочек много, разве всех углядишь? Странно, что мое лицо ей хорошо знакомо, но наш сен – особенный.

– Тяжело, да? – говорю я, – скорее бы уж кончилось.

– Да, – соглашается Ивик, – тяжело.

Я не умею быть командиром. Старшей. Мне жалко Ивик, потому что по-моему, в 15 лет (или ей 16?) человек не должен воевать. Не должен быть гэйном. Они очень взрослые, эти детки. Они, как правило, не занимаются сексом – кто бы им позволил, зато у большинства уже есть жених или невеста, вот и у Ивик кольцо на тонком и грязном пальце. После операций или полевых учений они так же, как мы, пьют шеманку, закрывшись в комнате общежития. И они давно уже разучились играть.

– Ничего, сейчас вернемся, и наверное, все уже.

Это я не ее утешаю – это я себя. Сколько гадости я видела сегодня – а ничего в памяти нет, ничего даже не болит, опустошенность и усталость. Заболит потом. Когда я отдохну…

– Ложись!

Мы швыряемся под стену, хватая автоматы. В Медиану лучше лишний раз не соваться, пока есть возможность. Черно-бурый силуэт впереди, и огонь, я стреляю экономно, короткими очередями, хотя их так просто не возьмешь, гадов. Они там засели, с той стороны улицы. Все же плохо зачистили город. Внезапно прямо передо мной обрушивается что-то – мерзко воняющее, огромное, теплое, обрушивается, и я вижу, что Ивик бьется в лапах гнуска. Он сверху… из окна… Дрожащими руками я выхватываю тример, но в этот миг что-то очень тугое и плотное забивает мне грудь, очень больно, все легкие забиты так, что не вдохнуть, в глазах темнеет, и я закрываю глаза, потому что в общем, уже все равно, и все исчезает вокруг.

Вокруг все еще темно. И грудь так же плотно забита. Но дышать можно, только очень коротко. Я так и дышу – коротко и часто. Боль сильная. Теперь кажется, что в груди торчит кол, и этот кол меня и пригвоздил к земле. Это рана. Это просто рана, меня подстрелили. Может быть, я умру. А темно – потому что уже вечер. И вокруг никого нет. Если скосить глаза, то справа видны чьи-то волосы, голова. Кто-то лежит рядом. Я осторожно поворачиваюсь. Да, это и есть голова. Девочка. Ивик. Но только голова, больше ничего нет, голова оторвана, и глаза выдраны из орбит. Я отвожу взгляд. Почему они не убили меня? Им кто-то помешал? Вполне возможно.

Я все еще живу. И все еще ночь. Уже почти не больно, или я просто привыкла. Но пошевелиться невозможно. Наверное, надо помолиться. Мне холодно, просто очень холодно, я задубела. А вверху – черное небо и звезды, лайские звезды, яркие. Какие там молитвы-то бывают? Господи, помилуй меня грешную. Господи Иисусе, Сыне Божий. Или вот еще – Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое. Какая же я все-таки идиотка, ведь сейчас я сдохну, и даже перед смертью я не могу хотя бы осмысленно произнести молитву, ведь даже не соображаю, что несу. И мне уже все равно. И не страшно. По крайней мере, будет не больно и не холодно. Кому я это говорю? Тебе. Ты сидишь рядом со мной, держишь меня за руку. Ничего, что я молиться совсем уже не могу? Можно, я просто поговорю с Тобой, то есть говорить я не могу, а мысленно – Ты же меня все равно слышишь? Да, я знаю, что слышишь. Да, я потерплю еще. Мне очень больно, мне плохо, но я могу еще немного потерпеть. Ты только не уходи от меня. Только не уходи. Ты вот опять ускользаешь, но ведь Ты меня заберешь к себе?

Шорох. И снова я в реальности, в грубой, холодной, болезненной реальности, и кто-то склоняется надо мной. Бог ты мой, это же Эльгеро!

– Кей?

– Я-а, – оказывается, я даже говорить могу, то есть сипеть. Говорить не получается. Но как хорошо, что он здесь!

– Кей, что с тобой? – он расстегивает на мне пуговицы, что-то там отдирает, мне больно.

– Да, не очень хорошо. Сейчас, подожди.

Он начинает меня мучить. И зачем это все нужно? Неужели нельзя оставить меня в покое? Он крутит мое неповоротливое тяжелое тело, что-то там затягивает, разворачивает бинт, рвет ткань, колет в бицепс шприц-тюбиком.

– Сейчас легче будет, Кей. Сейчас, потерпи.

А-а-а… я тут так хорошо, спокойно лежала. Оставь же ты меня в покое! Зачем все это делать? Мне так больно, что я уже не переставая, ору – то есть на самом деле, конечно, получаются только тихие стоны и охи, но мне кажется, что ору.

Наконец он укладывает меня на какую-то доску. Сдергивает с себя куртку и накрывает меня, укутывает сверху. Я молча жду, пока внутри все успокоится.

– Сейчас, Кей, надо подождать. Тебя так нельзя трогать. Скоро вертолет придет.

– Не уходи, – прошу я.

– Я посижу с тобой. Я за тобой пришел, Кей. Я тебя искал.

– Там… девочка.

– Она убита, Кей.

Я и сама знаю, что она убита. Там одна голова.

– Здесь больше нет никого. Я тебя искал. Ты будешь жить, Кей.

– Пить, – говорю я. Эльгеро колеблется. Потом подносит к моим губам колпачок.

– Не пей, только смочи рот. И плюй. Не пей, плохо будет.

Я послушно полоскаю рот и плюю. Плюнуть удается недалеко. Эльгеро стирает мне слюну с подбородка.

Он все еще сидит со мной. И все еще ночь. Я ничего не вижу почему-то, туман. Из тумана – лицо Эльгеро, узкое, смуглое, с блестящими черными глазами.

– Кей, – он гладит меня по голове, – тебе больно?

– Ничего, – говорю я.

– Потерпи еще немного. Сейчас.

– Эль, – говорю я. Никакой он теперь не стаффин, не хесс иль Рой. Теперь можно и так, – я умру?

– Нет, Кей. Не сдавайся. Живи. Не сдавайся, пожалуйста. Кей, я не смогу без тебя. Я тебя люблю, Кей. Всегда любил.

Я даже слегка прихожу в себя.

– Эль, ты же эту… у тебя же… эта, Шилла.

– Уже давно нет. Это была ошибка. Это было недолго. Она уже давно замуж вышла. Я тебя, Кей… только тебя. Не сдавайся, пожалуйста. Не закрывай глаза. Можешь еще потерпеть?

Конечно, могу. Какой вопрос?

Эльгеро раза два зашел ко мне, пока я лежала в госпитале. Две операции. Три месяца. Как я потом умудрилась нагнать программу и закончить учебу вместе со своим сеном – поражаюсь. Впрочем, для меня составили индивидуальный план.

Эльгеро зашел всего раза два, и держался весело, приветливо, болтал о том, о сем, но я не решалась назвать его иначе, чем "хесс". Приезжал отец и прожил рядом со мной почти неделю. И потом еще приезжал по воскресеньям. Постоянно заходили, конечно, ребята из сена.

Про Эльгеро мне не все было понятно, но ведь он же вообще-то работает на Триме, так что у нас бывает редко. Когда бы ему ко мне заходить? Я иногда вспоминала ту сцену – как он сидел со мной в развалинах, пока не пришел вертолет и меня не потащили на носилки, и я окончательно уже вырубилась. Но чем дальше, тем больше эта сцена казалась мне нереальной. У меня вот такое же было в Дарайе в плену, мне все мерещился Эльгеро, будто он со мной разговаривает. Наверное, и сейчас примерещилось. "Тебя люблю", "только тебя" – бред же?

Но мне рассказывали, что он действительно меня спас. Что когда уже операция была закончена почти, и он освободился – специально взял мотоцикл и поехал меня искать. В освобожденный лайский городок. Хотя бы мое тело, или хотя бы голову – чтобы убедиться в смерти.

Ну что ж, ведь у него особые отношения с моим отцом, и естественно, что ради Вэйна иль Кэррио можно поискать тело его дочери, может быть, он чувствовал некую ответственность.

Когда я уже начала вставать, ходить, как-то в больницу прискакал на протезе Аллин. Маленький и весь сияющий. Он показывал мне, как ловко, почти не хромая, научился уже ходить на своей палке с резиновым "копытом". Ему не надо было доучиваться в квенсене – калек не берут на войну.

– Ты знаешь, – сказал он, тихо сияя, – а мне ведь дадут перевод! Отец Майс сказал, что уже почти стопроцентно. Уже все решено. Я буду хойта!

Он говорил без умолку. Про свой монастырь, о котором давно мечтал. В зоне Шиван. Он в этот монастырь ездил чаще, чем к матери – по нескольку раз в год. Все каникулы почти там жил. Там его все знали и любили, и туда его точно возьмут. Он будет учиться в семинарии. Он уже документы собирает! Семинария там же, в Шиване. Уже разговаривал с начальством. Шутил, что будет поп с копытом, поднимешь рясу – а из-под нее копыто торчит, вот страху-то! Он был так безумно счастлив этим своим увечьем, его просто несло. Он ни о чем другом даже говорить не мог, только о предстоящем бытии в качестве хойта. Разве что когда мы вспомним о погибших – помолчит немного расстроенно, и потом опять – про монастырь.

А мне было и хорошо. Я тоже не хотела ни о чем говорить. И хорошо, что не надо искать темы, что не надо вспоминать ни о чем. Или говорить о своем – что у меня-то хорошего? О своем как начнешь говорить, так все и болит. Потому что так и вспоминается – Эсвин, неуклюжий и огромный, и удивленно открытые глаза смотрят в небо. Еще там Вильде погибла из нашего сена. Оторванная голова Ивик рядом со мной, пустые глазницы. Да и все остальное – сам бой, следы деятельности гнусков, забитый насмерть пленный дараец, холодный кол в груди – все это болело внутри и не проходило, и впереди-то, главное, у меня ничего хорошего не было. И Эльгеро не было. Впереди – все та же война. Вечная. Да, я сама это однажды выбрала и не откажусь. Ничего другого мне тоже не надо. В том-то и беда, что – не надо. Чего бы и мне не попроситься в хойта, в монахини? Так ведь и не хочется. Это мое, война эта. Это мой путь. Только уж очень мерзкий и холодный, и плохо мне, плохо… И пусть Аллин говорит, болтает, улыбается. Пусть хоть кому-то на свете будет хорошо.

Потом еще пришел муж Вильде, Касс. Бывший математик. Поэт. Просто оказался в городке, и решил заодно навестить меня. Меня все почти так навещали. Мы сидели втроем – я, Аллин и Касс, в палате. Моя соседка, пациентка со сложным переломом руки, куда-то ушла. Аллин как-то притих, видно, наша двойная тяжелая тоска уже оказалась ему не по силам, уже не переломить ее радостью.

– Ты бы сыграл что-нибудь, – попросила я Касса. Тот кивнул и взял клори. Пробежался по струнам длинными, тонкими пальцами.

– Сочинил я. Недавно.

Эта песня была сделана из боли. Как и большинство песен. И стихов. И романов. И рисунков. Всего, что мы делаем. Ведь в конце-то концов, это наша задача – создавать образы, а материалом для них почти всегда и служит боль. Это звучит очень красиво, беда только в том, что эту боль приходится самому же и испытывать, переносить, терпеть, стискивая зубы, и это уже совсем непоэтично и довольно мерзко.

А мелодия получилась простая. Если бы я могла уже громко говорить и пользоваться голосовыми связками, я даже могла бы подпеть.

Между небом и землей – тоска.

Снова белая, как снег, мгла.

Ты не помнишь, как печаль легка.

Ты не помнишь, как любовь зла.

Между небом и землей – война.

И разрывы, в душу твою мать.

Ты не помнишь крови и огня.

Ты не помнишь, как меня звать.

Ты лежишь за облаками льда.

Ты летишь за океаном тьмы.

Зелена в твоей руке вода.

Отраженьями в воде стоим – мы.

Твердь земная.

Кажется, нам повезло. Вокруг никого не видно и не слышно. Городок впереди тихо сиял огнями. Мы выбрались с поля на дорогу. Пошли по обочине к городу.

Ну да, естественно – здесь они не могут окружить нас так, как в Медиане. Не могут же они посреди Европы развернуть боевые порядки. Это будет выглядеть как минимум подозрительно. Но значит, нам все же удалось уйти. Мы довольно быстро отдышались.

– Соображения есть? – спросила я Ашен. Та пожала плечами.

– Как-то выследили. Думаю, надо найти надежное место и связаться с начальством.

Ашен, как всегда, мыслила практично. Впрочем, вариантов и нет. Конечно, связаться, хотя бы сообщить о том, что происходит. Я же размышляла – почему так? Как они нас отследили – не от самой же точки совещания пасли? А если от самой – значит, взяли и остальных? И начальство наше? Если я сейчас позвоню… Мы почти дошли до заправки Арал, сияющей в ночи голубыми огнями. Если я позвоню, это, с одной стороны, может нас демаскировать – но с другой, что делать-то? Мои размышления прервало курлыканье мобильника. Я нацепила переговорник на ухо. Голос Инзы узнала сразу.

– Я по объявлению. Это вы продаете подержанные унитазы? – поинтересовался Инза. Я улыбнулась от радости и облегчения.

– Да, и умывальники тоже! Инза, нас пасут.

– Я в курсе, ксата, – ответил Инза, – звоню по поручению стаффы иль Гран, буду вас выводить. Как обстановка?

– Плохо, – сказала я, – нас прижали на автобане, машину пришлось бросить. На местности было не меньше шехи доршей, по нам стреляли. В Медиане засада, тьма тьмущая, еле отбились. Сейчас на Тверди в районе… м-м… города Хамм. Противника пока не видно. Что делать будем?

– Значит так, – бодро сказал Инза, – распоряжение стаффы, в Медиану ни в коем случае не выходить. Оставайтесь на Тверди. Сейчас в Медиане очень опасно. Езжайте немедленно, как можно скорее, в Дортмунд. Адрес там я сейчас продиктую, запоминай. С вокзала езжайте порознь.

Инза продиктовал мне адрес. Навигашку из машины мы не успели прихватить, но можно купить на заправке карту, это не проблема. Дортмунд не так уж далеко отсюда, в случае необходимости угоним машину, решила я.

Мы все же решили быть честными и сначала, не без труда поймав такси, добрались до местного вокзала. Поезд отходил ровно через десять минут.

Честно говоря, не очень-то хотелось снова брать машину – они где-то поблизости, они снова нас выследят, а от последнего "воздушного боя" у меня до сих пор поджилки тряслись. Не особо-то нас учили владеть техникой. К тому же в поезде меньше вероятность вообще, что нападут. Что нас спасает – то, что дорши, как и мы, не заинтересованы в раскрытии. Все мы тщательно скрываем от землян нашу деятельность. Причин тому много. Самое элементарное – каково землянам узнать, что есть миры, в принципе им недоступные? На самом деле, теоретически доступные – через космос, но ведь не так, как нам. И как они отреагируют на это – уж наверняка постараются нас всех перебить, то есть затруднят деятельность и дарайцам, и нам. Может, так оно было бы и лучше – мы бы предпочли вообще не вмешиваться в развитие Земли. Разве что охранять из Медианы. Но дорши все равно продолжат строить свои фантомы, их придется рушить, создавать свои – вот только базу на Земле уже не сделаешь, все усложнится.

Словом, никто не хотел уходить с Земли, и конспирацию старались соблюдать и дарайцы, и мы.

Народу в вагоне, несмотря на поздний час, было довольно много. Мы сели на счетверенное сиденье, напротив нас дремал пассажир с ноутбуком на коленях, и пожилая дама плотно прижимала к себе сумочку. Только сейчас мне пришло в голову, что в поезде другое плохо – мы подвергаем опасности и пассажиров. Вряд ли дорши будут аккуратны – все равно ужасающее преступление в поезде завтра попадет в газеты. Мороз пробежал по коже… будем надеяться, что все обойдется. Помоги нам, Господи! Я уставилась в окно, но там ничего не было, кроме непроницаемой тьмы и отражающихся в стекле наших тревожных физиономий.

– Как думаешь, уйдем? – спросила меня Ашен. Я покосилась на ее бледное лицо, чуть пухловатые щеки, ямочки, острые подбородок. Ашен выглядела спокойной. Да и я не слишком нервничала – ситуация штатная. Бывает. Правда, не понятно ничего – почему они начали нас пасти? Это связано именно с нашим проектом, или же с совещанием – и что тогда с остальными? Ладно, узнаем позже. Сейчас главное – четко выполнять распоряжения Инзы, который взялся нас вести.

– Уйдем, – я успокаивающе похлопала ее по руке, – впервой, что ли? Давай карту посмотрим.

И я развернула план Дортмунда, купленный на заправке.

Вокзал Дортмунда возвышался перед нами таинственной тусклой громадой. Мы медленно шли к зданию. Путь в город все равно только один. Дальше мы договорились разделиться, как и велел Инза, и ехать по отдельности. Судя по карте, от вокзала туда добираться довольно далеко. Мы решили, что я сразу возьму такси, Ашен поедет на трамвае. Если же начнут «пасти», я всегда успею выйти из такси в Медиану, не подвергая опасности шофера. Ну разве что опасности умереть от удивления…

– Пока, – я сжала руку Ашен.

– С Богом, – взволнованно ответила она. Я зашагала к стоянке такси, заглянула в окошко – пожилой благообразный шофер читал "Почту Вестфалии".

– Добрый вечер. Поедем?

– Садитесь, – обрадовался таксист. Я плюхнулась рядом с ним на сиденье.

– Швайцер Аллее. Как ехать, я не знаю, только адрес.

– Понятно, – бодро сказал шофер, – Аплербек.

Он тронул машину с места. Я коснулась кольца с четками, медленно поворачивая его. Святая Мария, матерь Божья… Сейчас и в час смерти нашей, аминь. Иногда понятия "сейчас" и "час смерти" так близки! За окном успокаивающе мелькали фары, тормозные огни, голубые, зеленые и алые рекламы, лунно-тусклые фонари. Мы выкрутимся, подумала я. И в этот раз выкрутимся. Все будет хорошо. Там нас встретят, в этом Аплербеке. Помогут уйти. Возможно, уйти придется в Лайс и какое-то время отсиживаться там. Или воевать за Город – если целью врага является именно его разрушение. А ведь это вполне может быть. Почему-то не хотелось мне в Лайс. И вообще вся эта история дурно пахнет. Я отдала себе отчет, почему – из-за родителей.

Да, они знают, что дейтры не ведутся на заложников. Как правило. Хотя я не представляю, просто не представляю, как поступлю. Смотря что будет стоять под ударом. Если только я и моя жизнь… Но если не только жизнь – если они все-таки не уничтожить меня хотят? Не знаю.

Но иногда ведь они применяют такие методы. Например, они же шантажировали отца. Я знаю, что если бы начальство не перестроило планы, отец не остановился бы и перед нашей смертью. Знаю, но лучше не думать об этом. Хотя, наверное, он прав.

Это было 140 лет назад. История, известная в Дейтросе каждому школьнику.

Ро-шехина Рейта иль Шанти и шехин Кларен иль Шанти работали тогда в отделе боевых операций на Триме.

XIX век. Милый, патриархальный строй. Винтовки Крнка и Бердана. Авиации никакой. Оружие дейтр и дарайцев на полвека, если не больше, опережало земное. На Дарайе и Дейтросе уже были построены ядерные электростанции и прогремели первые ядерные взрывы. Тогда же, собственно говоря, был изобретен темпоральный винт. Сам он громоздок и сложен, а принцип его действия прост до крайности. Если, конечно, вообще можно считать простыми манипуляции со временем.

Дело в том, что во времени мы перемещаться можем. Но для этого надо войти в более глубокий слой Медианы. Не переместиться в ней физически, а войти как бы на следующий ее уровень, с помощью облачного тела. Но временнЫе перемещения используются крайне редко. Так как для них необходимы сложные расчеты, и перемещение пусть и в недавнее прошлое может вызвать серьезный парадокс (есть некая "критическая масса" парадокса – то есть на самом деле задавить бабочку полгода назад – это не опасно, а вот убить человека – уже очень даже серьезно).

Однако в некоторых случаях это используют. Но не более, чем на два-три года – далее уже очень сложно просчитать. И кроме того, человек просто не способен проникнуть на более глубокие уровни Медианы. Для этого нужна дополнительная энергия.

Что такое темпоральная капсула? Это по сути бомба, взрыв, но направленный, скорее, как в ядерном реакторе. Эта мощнейшая энергия используется для того, чтобы переместить содержимое капсулы в глубинные слои Медианы, и оттуда – на Твердь. Маршрут задается электронным устройством – перед взрывом. После актвивации взрывного устройства поменять что-либо невозможно, капсула в любом случае переместится в глубокое прошлое.

Правда, есть проблемы с содержимым капсулы. Переместить таким образом живой объект нельзя. И более-менее хрупкий и сложный – тоже. Все, что можно перенести – однородный минерал или кусок металла. Но и то хлеб. Например, небольшая металлическая камера, наполненная пылью, а в пыли – боевой штамм какого-нибудь холерного вибриона. Пусть даже эпидемия будет небольшой. Хотя с боевым штаммом – пусть тогда еще не существовало генной инженерии – это маловероятно. Смерть хотя бы ста человек, но тысячу лет назад, приведет к необратимым нарушениям причинно-следственных связей. Пространство, как и просчитано нашими учеными заранее, на этом участке схлопнется. Пораженный мир исчезнет без следа. Есть, правда, и вероятность схлопывания Вселенной – есть и такая гипотеза. Практика ее не подтвердила, к счастью.

Уничтожить Землю для дарайцев было бы столь же выгодным результатом, как и уничтожить на Земле саму память о Христе. Память, которая так мешает им жить. К счастью, на их пути встали патрульные – Рейта и Кларен иль Шанти и их небольшое подразделение. Они вступили в бой с превосходящей силой противника. Но случилось непоправимое – дарайцы успели запустить механизм управляемого взрыва. Остановить его было уже невозможно. Рейта и Кларен смогли завладеть капсулой. Но прекратить процесс было не проще, чем остановить взрыв брошенной гранаты с выдернутой чекой. До взрыва и переноса капсулы на Землю на тысячу лет назад оставалось несколько минут. Все, что было доступно патрульным – перенастроить электронный механизм переноса, изменив координаты. Отправить капсулу не на Землю, а в какой-нибудь иной мир. Если просто сбить координаты, последствия будут непредсказуемы и крайне опасны. Может быть нарушено равновесие самой Медианы, что повлечет за собой гибель многих миров. Это Рейта и Кларен понимали.

Но как известно, из каждого конкретного участка Медианы возможен выход лишь в определенные точки Тверди. Так называемые "врата". Из того места, где находились Рейта и Кларен, на Твердь вели всего двое "врат". Одни – на Триму, куда и была направлена темпоральная капсула. Другие ворота выходили на Дейтрос.

Капсула оказалась в их руках Рейты и Кларена. У них было несколько минут на решение.

Ни мне, ни одному другому человеку не представить, что пережили дейтры в этот момент.

Самое, может быть, страшное – то, что оба они после всего этого выжили.

Дейтрос или Трима. Сама жизнь, кровь, корни, да просто родные и близкие. Или то, ради чего все это существует. Надо быть больше, чем сумасшедшим фанатиком, чтобы делать такой выбор. Гораздо больше, чем камикадзе или шахидом. Но Дейтрос существует ради защиты Тримы.

Рейта и Кларен сделали свой выбор. Механизм был перенастроен. Капсула ушла в прошлое. Дейтры говорили позже, что сразу же сделали попытку переместиться в родной мир – чтобы погибнуть вместе с ним. Поздно. Врат на Дейтрос больше не существовало – как и самого Дейтроса.

Остались лишь около восьмидесяти тысяч дейтринов, рассеянных по разным мирам и по Медиане. Путешественников, исследователей, миссионеров, и конечно, гэйн. Дейтрос – это мы. Сейчас нас уже почти полмиллиона. Нам тесен Лайс, который нас приютил. Но Бог так и не дал нам пустой и пригодной для жизни планеты, хотя ее поиски ведутся постоянно.

Я не знаю, как они жили потом. Как они жили с этим грузом. Был процесс, и оба иль Шанти были оправданы, их поступок признан верным и даже вошел в учебники. Рейта погибла через несколько месяцев после случившегося. А вот Кларен жил еще четыре десятилетия – но гэйном он уже не был. Вскоре после процесса у него начались проблемы с психикой, с которыми так и не удалось справиться, и остаток жизни Кларен провел в постоянной борьбе с маниакально-депрессивным психозом в психиатрической лечебнице в Лайсе.

Какой была бы альтернатива? Гибель Земли, вероятнее всего, привела бы и к гибели Дейтроса. Ведь не стало бы ни только настоящего и будущего Земли – не стало бы и ее прошлого. А что такое Дейтрос без христианства? Изменения явно перешли бы порог критической массы, Дейтрос исчез бы точно так же. Дарайцы одним ударом убивали оба мира. Однако это стало ясным уже позднее. В тот день, в тот миг, 140 лет назад Рейта и Кларен всего лишь выбирали между жизнью собственного мира – и Земли. И видно, вопреки логике, вопреки всем этим правильным рассуждениям, груз оказался слишком большим. Неподъемным для человека. Жить, зная, ЧТО уничтожено твоими собственными руками – оказалось невыносимо. И надо сказать, я в этом Рейту и Кларена понимаю.

Здание было двухэтажным, довольно старым. Я осмотрелась – вроде бы, никого нет поблизости. Позвонила у двери.

Открыл сам Инза. Я не ожидала увидеть его здесь, но и не слишком удивилась. Хотя что-то было не так – он смотрел в сторону, на стену, словно там было что-то интересное. Я даже проследила за его взглядом зачем-то.

– А, заходи, скорее! – негромко сказал он. Я вошла и, повинуясь его приглашающему жесту, двинулась вглубь коридора. Инза почему-то не включал свет – неважно. Одна дверь, вторая.

– Входи, – сказал Инза у меня за спиной. Передо мной была небольшая гостиная официального вида – вытертый теппих на полу, кожаная старая мебель. Похоже на комнату ожидания в каком-нибудь медицинском учреждении. Или у адвоката. Я не успела додумать эту мысль, и вообще ничего не успела – легкий шум сзади, и мое тело мгновенно потеряло подвижность. Я ощутила знакомую боль, и только потом увидела на себе петли шлинга и осознала, что некто тянет за шлинг – не рывком, не сильно, чтобы вынуть облачко, а так, чтобы обездвижить и дать мне почувствовать положение.

Адреналин плескался в крови, колотилось сердце и в глазах потемнело – хуже нет, когда такое состояние, а сделать ты уже ничего не можешь. Я закусила губу, стараясь справиться с собой. И новый толчок адреналина едва не заставил меня покачнуться и упасть. Инза?!

Он зашел спереди. Да, ведь кроме нас, здесь и нет никого.

– Инза, – хрипло сказала я.

Он торопливо вытащил мой Дефф из кобуры под мышкой и шлинг из кармана. Ну что ж, по сравнению с подвижностью, это не Бог весть какая потеря. По сравнению с…

– Инза, ты что?

– Все, ксата, – сказал он негромко, – игра окончена.

– Инза… – я не знала, что и сказать. Все остальное было совершенно неважно. Я не думала о том, что теперь сдохну. Вообще о том, что будет со мной. Или с Городом. Или с Ашен. Впервые в жизни я подумала, что ведь Инза очень красив. Своеобразно. Тонкий полудетский обвод лица, переходящий в острый подбородок, зеленоватый блеск глаз. Ему бы усы пошли, подумала я. Гэйны не носят усы или бороду, но ему бы пошли. И бородка, такая холеная, треугольная, как волосы – темно-пшеничного цвета. А так он смотрится слишком молодо, как мальчик.

– Инза, как ты мог? – спросила я, и это получилось очень глупо. Мне стало стыдно – но правильные слова, вопросы даже на ум не шли. Одни эмоции. Он повернулся ко мне. Смотрел в упор своими красивыми глазами, смотрел так, будто я в чем-то виновата.

– Так же, как вы можете, – ответил он, – хочешь сказать, вы не искалечили мне жизнь?

И без перехода – мелькнула рука, удар обрушился на мою челюсть. Я слегка отклонилась, но впечатление все равно было сильное, и тут же Инза ударил меня по ребрам, в живот, я согнулась, насколько позволяли петли, и пинком бывший друг отправил меня на пол. Все же на ногах удержаться не удалось. Я захрипела, пытаясь прийти в себя, тем временем Инза еще несколько раз ударил меня ногой. Гадливо, как будто отбрасывая от себя, как некую мерзость.

– Сволочь, – сказал он, – за все, что вы мне сделали. Получи.

И отошел.

Господи, подумала я, помоги мне! И тут же вспомнилось, как мы ходили вместе в кафедральный собор Падерборна. Он огромный, этот собор, построен больше тысячи лет назад. В Лайсе такого не увидишь. Витражи, статуи, старинные алтари, гробница давно почивших епископов, включая мощи самого святого Либория, проповедовавшего в этих местах христианство. Вспомнилось, как Инза стоял на коленях, сложив узкие ладони, чуть опустив голову, погруженный в молитву. От этого зрелища меня затошнило – ведь это было недавно совсем… Он и тогда уже знал, планировал? Был в связи с доршами? И причащался с нами из одной Чаши. Нет, не вопрос, Иуда вон тоже вечерял с Господом. Но здесь что-то было не так. Инза так уверен, что он прав! В чем? Не знаю. Может, и правда, я чего-то не понимаю, может, ему кто-то искалечил жизнь? Но при чем здесь я – или он имеет в виду то, что я была его командиром? Но ведь более демократичного командира даже в Дейтросе, среди гэйнов сложно найти.