Текст книги "На тверди небесной (СИ)"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Часть II

Заросшей дорогой, усеянной переживаниями, воображением, раздумьями и порывами, шел Любящий в поисках своего Возлюбленного; и сопутствовали ему по воле его Возлюбленного, опасности и тревоги, дабы воспарили его раздумья и порывы к Возлюбленному, стремящемуся к тому, чтобы любовь влюбленных в Него была высокой

Раймунд Луллий, "Беседы о Любящем и Возлюбленном".

В кои-то веки агенту Дейтроса выпадает возможность повидаться с родителями.

И пусть ради этого придется делать крюк в сотню километров, и в Кельн я приеду к самому рандеву и не успею отдохнуть и посетить мессу в знаменитом соборе, навестить родителей – это святое.

Жаль только, что Славку я не увижу, моего непутевого братца… то есть тьфу, не Славку, а Рихарда. Тупой чиновник-поляк на въезде в Германию заявил, что имени "Ростислав" не существует, и записал его как Рихарда. Теперь братец учится на каких-то там курсах для студентов и людей с высшим образованием, углубляет знание языка.

…Проснувшись, я несколько секунд соображала, где нахожусь. Видимо, спала очень глубоко. На ноги вскочила сразу, по привычке, приобретенной в квенсене, и уже стоя пыталась осознать обстановку. Не гостиница – слишком домашний уют, барахло (не мое) свалено на кресле, зеркало потрескалось. Не Дейтрос – чересчур вычурная мебель, занавески с оборками. Кольнуло страхом, мать моя – неужели Дарайя? Тьфу ты… да конечно же, я у предков.

Мама, понятно, закрыла окно, в комнате было душновато. Я отодвинула цветочные горшки и распахнула одну створку. Застелила кровать. На зеркале висел мой Розарий, это Аллин мне его подарил. У него хобби такое – Розарии делать. Из крупных и грубых бусин, распятие серебряно-черное. Слишком большой, чтобы носить его на шее и вообще при себе – для этой цели у меня есть колечко на пальце, с десятью выступами и крестиком. И все же очень удобный Розарий – где я его повешу, там и дом для меня.

Глядя на это маленькое распятие, я встала на колени и помолилась, как положено утром.

Из родительской спальни доносилось деликатное постукивание молотка – папа Володя что-то уже мастерил с утра. Ах да, шкаф собирает. Папа Володя – мастер на все руки. А здесь, в Германии – настоящий рай в смысле всяких там электродрелей, шурупов, дощечек, цепочек, деталек. Из строительного гешефта папу Володю можно вытащить только на аркане. Теперь вот он решил самостоятельно построить новый платяной шкаф. И то – старый взяли бесплатно в «Каритасе» (как и почти всю мебель), и он уже почти развалился, чем чинить, проще построить новый. Я заглянула в спальню.

– Доброе утро, пап.

– Привет, засоня, – отозвался он, пыхтя (как раз прилаживал друг к другу разноцветные детали). Приятно было наблюдать за его ловкими, точными движениями. Папу Володю хлебом не корми, дай что-нибудь помастерить – настоящий аслен-производственник. А в рыжих коротко стриженных волосах уже пробилась седина – это ведь за последний год…

– Как думаешь, Кать, подойдут сюда эти ручки?

Папа приставил дверную ручку к дверце и посмотрел на меня вопросительно. Он отлично знает, что я ничего в этом не понимаю, и я это знаю. Но ведь надо же что-то сказать.

– По-моему, нормально.

Интересно, ему хорошо здесь? В самом деле хорошо? Там, дома, он был не последней величиной в своем КБ – карьеры не сделал, однако, если реально что-то не ладилось, только он мог решить техническую проблему. А здесь… Найти работу по специальности в 50 лет – нереально. Мама нашла для него нелегальное место садовника – два раза в неделю он ездит, стрижет траву в чужом садике. Да, папа Володя оптимист, он никогда не унывает, все свободное время строгает, пилит, прибивает, мастерит что-то для дома…

Именно этого он и хотел? Так ему и нравится жить? Спрашивать об этом у нас не принято, да и если спросишь – не ответит честно. Может быть, он и себя об этом не спрашивал.

Да и мама, собственно… Больше тридцати лет преподавательского стажа. Кандидат наук. Кафедра географии. Теперь она работает уборщицей, тоже три раза в неделю, и ничто другое ей не светит.

И они чужие здесь. Не так чужие, как мы, дейтры, в Лайсе – там мы на равных с местным населением и живем отдельно. Пожалуй так, как иностранцы в Дарайе – второй сорт. Понаехавшие. Перед любым немцем заискивают, ищут его компании – если удастся выпить пивка с соседом, это целый повод для гордости. А дружат только со своими. Поддерживают друг друга, по знакомству помогают найти место уборщицы, няни или на стройке, кирпичи таскать.

Наверное, все это компенсируется материальными ценностями – квартира здесь тоже трехкомнатная, но не в пример просторнее и удобнее, чем наша хрущевка в Зеркальске. В секонд-хэнде можно покупать подержанное барахло по весу – десять марок килограмм. А супермаркеты… Да и вообще, летом вот предки на Мальорку собираются.

А ведь я бы поддержала их там, в России. Для родителей – я занимаюсь бизнесом. Деньги у меня действительно есть. Но в последний год завод, где работал папа Володя, перестал функционировать, КБ закрыли. Ничего другого по его специальности не было. А торговать папа Володя не умеет. Ну не умеет, и все. Вот некоторые его коллеги продают на рынке носки и сигареты. А он не может. Маме зарплату задерживали месяца на три. Практически, если бы не мои вливания, непонятно, как бы родители вообще жили. И Славка (тогда еще Славка). Я бы поддержала их и дальше, но на фоне всего этого – пришел вызов…

В кухне вкусно пахло кофе. Мама так и не приучилась жить по-немецки, например, завтракать бутербродами. На завтрак – обязательно каша либо макароны. «Чтобы желудок работал». Сегодня вот – яичница с колбасой. Мама ставит передо мной полную тарелку, на которую я гляжу с некоторым сомнением – удастся ли одолеть столько?

– Ничего-ничего, ешь! – мама угадывает мою мысль, – сама знаешь, завтрак съешь сам, обедом поделись с другом…

Тяжело вздохнув, я перекрестилась. Мама промолчала. Она уже начала, похоже, смиряться с моим христианством. Первая реакция была примерно такой: "Катя! – убитым голосом, – Ты вообще в жизни прочитала хоть одну научную книгу?"

Теперь все терпит – и Розарий, и молитвы перед едой.

– Когда теперь-то появишься? – спрашивает мама. Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Знаешь, работа такая.

– Вот знаешь, доченька… Я, конечно, рада, что ты зарабатываешь неплохие деньги. Но ведь это еще не все в жизни…

Ну все, начались нравоучения.

– Может, тебе уже оставить эти разъезды? Получить нормальное образование…

– Мам, я же закончила институт.

– Я имею в виду – здесь. Кому здесь нужен твой диплом библиотекаря? Ты можешь пойти в Fachhochschule, поучиться еще, и… Ну и кроме того, пора уже и о личной жизни подумать, не так ли? Тебе уже 26. И что ты, ради этих денег так всю жизнь и будешь прыгать, как кузнечик, с места на место?

Я с усилием запихала в себя кусок яичницы. Рекс уже занял позицию под столом у моих ног. Отлично. Незаметно отщипнув колбасу, я отправила ее под стол, где кусок был немедленно перехвачен мокрой бородатой пастью.

– Да и деньги-то не такие большие…

– Почему только ради денег? Мне нравится моя работа.

– Угу, – расстроенно говорит мама, – а потом они тебя вышвырнут, и останешься ты – без нормального образования, без семьи, одна. И без денег, между прочим. Что-то ты не очень там разбогатела.

Я бы могла сказать, что устроюсь в России, ведь я работаю якобы в русской фирме. Но как-то надоело оправдываться все время. А может, это гордыня? Наверное… Спокойно. Спокойно. Как там отец Тим говорил? "Господи, помоги мне спокойно и с любовью перенести несправедливые упреки".

– И перестань скармливать яичницу собаке!

– Ма… я не хочу больше.

– Ну не ешь. Знаешь, кто ты? Ты – старая дева.

– Мам, ну ты чего? В наше время 26 лет…

– Ну ладно, детей сейчас вообще не рожают. Но не иметь даже друга в твоем возрасте! Это о чем-то говорит.

– У меня много друзей.

– Я имею в виду другое, ты прекрасно меня понимаешь.

Другое… а нужно ли оно, это другое? Я уже и не знаю, люблю ли я Эльгеро. Наверное, это не любовь. Не знаю. Беда только, что кроме него, мне совсем-совсем никто не нужен. Все остальные сильно проигрывают в сравнении с ним. Не могу же я жить с человеком и все время сравнивать его с Эльгеро. А ему, опять же, "другое" вроде бы совсем не нужно. И уж если – то не со мной. Кто я? Еще неопытный агент, как сказали бы в России – "молодой специалист". И кто он… Красотой или другими женскими качествами я тоже, вроде бы, похвастаться не могу.

Нет, лучше уж забыть о "другом".

Спокойно… мама права. Я никчемность, старая дева и ничего из себя не представляю. Ну и что? Господь любит меня и такой. Ему ничего этого от меня не нужно.

– Ну и чего ты улыбаешься? – раздраженно спросила мама.

… и все же досадно. Не сложились у нас отношения. Нет, не сложились. Мама никогда в жизни не обнимет меня – ну разве что при встрече коротко, половина наших разговоров – это пилежка. Ощущение такое, будто она совсем меня не любит. Хотя я знаю, что конечно, любит. Просто не умеет выражать любовь. Но и я по отношению к ней – не могу. Не умею. Не могу преодолеть робость, подойти первой, обнять… Может, когда она будет немощной старушкой, тогда? Сейчас и всю жизнь определяла наши отношения она. Я же была ребенком, да и сейчас я – ее ребенок.

– Я, по крайней мере, вырастила двоих детей. А ты что? Кстати, – мама переключается, видно, по ассоциации, – ты не передашь посылочку? Наши знакомые тоже в Германию переехали. Причем, твои знакомые.

– Это кто?

Мама плюхнула на стол передо мной чашку чая.

– А помнишь Игоря Каратаева?

Внутри разом все холодеет.

– Игорь? В Германии? Разве он немец?

– Да, его мама, оказывается, тоже немка.

Ну что ж, в нашем уральском городе довольно много русских немцев. Такое совпадение вполне возможно… почему бы и нет. Да конечно же, это совпадение. Не будь его, возможно, Игорю нашли бы другую возможность переехать сюда. Скажем, по работе.

– Так вот, его маме из России передали лекарства. Ты не завезешь? Ты же в Кельн едешь.

– А они где живут?

– Какой-то маленький город, тоже в нашей земле, не помню.

– Давно?

– Да несколько месяцев. Только лагерь прошли, вот нашли место…

– Ага… – говорю я, чтобы выиграть паузу. Лихорадочно соображаю. Если они знают моих родителей – вот уже и связались с ними – неважно, путем простого совпадения или специально искали, то прятаться бесполезно. Да и вообще прятаться глупо. Или попробовать? Меня-то они не найдут, мое имя на Земле не числится ни в одном учреждении, даже банковский счет под псевдонимом. Возьмут родителей в заложники. Блин… Если понадобится, конечно. Без крайней необходимости они не пойдут на эти меры.

– Так завезешь лекарства?

– Подожди, надо подумать…

– Чего тут думать?

Я макаю в чай "Принценролле". Прятаться стоило бы, чтобы показать, что я ничего не знаю об Игоре. Но тогда уж как раз лучше согласиться. Сделать вид, что Игорь – просто мой старый знакомый, и ничего другого я о нем не думаю. А что? Явиться с открытым забралом. Что он мне сделает, единственный дараец-полукровка? Засада? Не думаю, вряд ли. Значит, они знают о том, что я навещаю родителей… значит, мне не следует больше их видеть. Запретят ведь… как плохо-то.

Как с отцом, собственно. Он нас и покинул ради нашей же безопасности. Наверное, и мне придется стать бессердечной дочерью.

Так-то меня не поймаешь на Земле, я нигде не живу и не числюсь. А вот у родителей -могут. Но я у них бываю не часто, и дарайцы не могут себе позволить содержать засаду много месяцев. Это только если бы я была крупным агентом, а кто я – так себе… Да, есть еще вариант взять их в заложники, но это вряд ли.

Я же дейтра, и они это понимают. Они помнят Кларена и Рейту иль Шанти.

Не стоило бы все же рисковать – ведь на засаду можно нарваться, а сумею ли я отбиться – еще вопрос. Они же подготовятся к встрече с дейтрой.

Но и отказываться завезти лекарство – совсем уже как-то…

Вот что, я возьму его и отправлю по почте. И дело с концом. Это мои предки по русской привычке почте не доверяют, лучше – из рук в руки. А немецкая почта работает надежно. Можно заказную бандероль…

– Хорошо, мам, я сделаю.

Дождь барабанит по лобовому стеклу. Машина едва пробивается сквозь сплошной поток ливня. У всех горят фары, но это слабо помогает. Автобан похож на реку, и мы пробиваемся вброд. Я меняю кассету. Знал бы кто, что я слушаю в пути. Но кому какое дело до этого?

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная,

И нету других забот…

С поправкой: родной страны уже нету. Она уже не живет. И все равно…

Дейтрам вне Земли безразличны наши политические перипетии, наши споры о коммунизме, о том, о сем. Им эта песня понравилась. Рэсс ее перевел. Я, конечно, слушаю сейчас по-русски, но все равно.

Пускай нам с тобой обоим

Беда грозит за бедою.

Но дружбу мою с тобою

Одна только смерть возьмет…

Более, чем конкретные вещи, стоят за этими словами. И помнится, как мы это пели – например, после похода к Сэйли. Я, помнится, положила голову на живот Аллина, и так мы валялись без сил и пели, Касс лежа перебирал струны клори. В Килне – при двойной-то тяжести. Нам нужны песни. И то, что я притащила с Земли, очень даже пригодилось. Когда поешь, то идти на самом деле намного легче. И жить вообще. Это правда. А мы ведь все умеем петь. Мы же гэйны.

Гэйн – это воин, да. Но не в том же смысле, что на Земле. Не только в том же смысле.

Не думай, что все пропели,

Что бури все отгремели.

Готовься к великой цели,

А слава тебя найдет.

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Сочиняли же когда-то на Земле такие песни. Сейчас – в сегодняшней России или в Германии – и представить невозможно. Какая там тревожная даль?

Какая великая цель?

Запел Высоцкий. "Мне этот бой не забыть нипочем, смертью пропитан воздух…" Одна из немногих его военных песен, которые я хотя бы могу слушать. Высоцкий, он гений, это безусловно, но он и в своих песнях был актером. Перевоплощался в героя. И вот например, взять песню, которую я обожала в детстве – "Он не вернулся из боя". Ее же слушать невозможно! На втором как минимум куплете начинаешь реветь со страшной силой. "То, что пусто теперь – не о том разговор. Вдруг заметил я – нас было двое. Для меня будто ветром задуло костер, когда он не вернулся из боя". Начинает трясти.

Нет… не надо. Дальше идут мои любимые детские песни. "Ночь прошла, будто прошла боль…". "Встань пораньше, встань пораньше…". "Крылатые качели".

Позабыто все на свете,

Сердце замерло в груди.

Только небо, только ветер,

Только радость впереди.

Детский голос такой пронзительный. И ведь было это, было… Это мы качались в весеннем парке. Это у нас была впереди только радость. Только ветер. И чем все это кончилось? Какая радость теперь впереди у ребятишек в России? А у моих сверстников? Радость – карьеру сделать, деньги заработать? Это в лучшем еще случае.

И ведь мне-то, можно сказать, повезло. Я-то нашла свою Радость. И у меня-то по-прежнему впереди Небо. А Ветер – он вокруг. Только жесткий это Ветер оказался, ледяной Ветер Медианы. Пространства Ветра.

Только все равно сжимается внутри колючий комок – от этих слов.

Детство кончится когда-то,

Ведь оно не навсегда.

Станут взрослыми ребята,

Разлетятся кто куда.

А пока мы только дети,

Нам расти еще, расти.

Только небо, только ветер,

Только радость впереди.

Номер в отеле «Европа» оказался весьма неплохим, уютным и с видом на Собор.

Обед в местном ресторане мне тоже очень понравился, к тому же выяснилось, что на мессу я успеваю, только надо будет уйти с самого конца, быстренько причаститься и уйти сразу.

Я швырнула рюкзак в шкаф. Нет смысла раскладываться, когда не знаешь, вернешься ли вообще. Села перед окном в кресло. Вот он, Собор, люблю его – летящие в небо стремительные узкие башни, словно из темного кружева. Я раскрыла книгу – точнее, эйтрон по-дейтрийски. Такие вещи, вроде бы, уже и на Земле появились. Или еще нет? Маленький компьютер, по размеру и весу не больше обычной книжки, а внутри – целая библиотека. Сама собой, нечаянно открылась "Дорога ветров". Поэтический сборник.

В Дейтросе почти нет поэтов. И писателей нет, и художников. Ну разве что кто-то, дожив до преклонного возраста или получив инвалидность, только этим и занимается. И композиторов нету.

Одни только гэйны. Хессан не может себе позволить потерять хоть одного человека, способного создавать оружие в Медиане. Гэйны – на вес золота.

Поэтому каждый, в ком теплится хоть искра таланта, в итоге оказывается в Медиане, с оружием в руках против строя дарайских "воинов света".

А всякие там стихи, романы, песни, картины – это всего лишь побочный продукт от производства оружия. Никто им никакой цены не придает. Вот и в этом сборнике большая часть стихов вообще анонимна.

Города. Города,

Где мы счастливы были когда-то,

Растворяются в омуте дней,

Все смутней

Силуэты вдали, и тем горше утрата,

Чем они растворились сильней.

Перекрестки. Дома.

Острым скальпелем вырезать, что ли,

Эту память – осколки во мгле?

И не счастья уже, а всего лишь спасенья от боли

Нам осталось искать на земле.

"А всего лишь спасенья от боли". Я знаю, о чем это написано – о погибшем Дейтросе. Наверное, поэт старый, и стиль не современный, и тема… Кажется, он сам знал Дейтрос. Может быть, родился и вырос в нем. А ведь прошло так много лет. Я никогда не видела Дейтроса, и никто из живущих ныне его не видел. Этой боли уже и нет, растворилась. Одно только плохо, конечно, то, что все мы – пришельцы, навсегда останемся чужими в чужих мирах.

Дейтрос – это мы.

И все же он прав, неведомый мне гэйн, может быть, эти строки-то писавший после боя, привалившись к рюкзаку, свернувшись в клубок, чтобы сохранить тепло. Он прав – какое там счастье бывает на земле? На Тверди? Да и в Медиане тоже. В этом и разница: цель жизни дарайцев – добиться счастья, наша – избежать боли. Впрочем, если хочешь на самом деле идти за Христом, и боли-то избегать не следует.

Мои пальцы скользнули по панели управления. Почитаю-ка я лучше Фому. Мой любимый Фома Кемпийский. Между прочим, он переведен и на дейтрийский, как и многие наши святые отцы – но я читаю его по-русски.

"Не думай же, что нашел ты истинный мир, когда не чувствуешь никакой трудности, что совсем хорошо тебе, когда ни от кого не терпишь сопротивления, что достиг ты совершенства, когда все с тобой бывает по твоему желанию. И не мечтай, что есть в тебе что-либо великое или особенно ты в любви у Бога, когда чувствуешь себя в великом благоговении или в великой сладости; ибо не в том познается истинный любитель добродетели, и не в том состоит совершенство для человека.

– В чем же. Господи?

– В том, что себя приносишь от всего сердца в жертву воле Божией и не спрашиваешь, что твое ни в малом ни в великом, ни во времени ни в вечности, так чтобы всегда, и в благополучии и в несчастье, оставаться тебе в благодарственном хвалении, не изменяя лица своего и все измеряя единою мерой. Если и в тот час, когда отнимется от тебя внутреннее утешение, ты будешь так тверд и долготерпелив в надежде, что станешь готовить свое сердце к новому терпению, еще тяжелее прежнего; если станешь не себя оправдывать, что страдаешь недостойно, а Меня оправдаешь и восхвалишь во всех судьбах Моих о тебе: тогда вступишь ты на истинный и правый путь мира, и будет тебе без сомнения надежда, что снова в радости узришь лице Мое. А когда достигнешь в полноту презрения к себе самому, знай, что вкушаешь ты все обилие мира, какое только возможно в земном житие твоем."

Мне всегда нравились мессы в Кельнском соборе. Спасибо кардиналу Майснеру, ортодоксу и ретрограду, не поддающемуся реформаторам нынешнего католицизма, да пошлет ему Господь долгих лет и здоровья! Наш обряд, конечно, отличается от католического, тем более нынешнего. Но немало и общего. Что приятно в Кельнском соборе – пение обычно грегорианское, поет хор. Я заранее встала поближе, чтобы успеть выскочить из Собора – к шести нужно быть в точке встречи. А здешние мессы длятся не менее часа, в отличие от обычной ситуации в Германии, когда мессы сокращают до 40 минут и даже до 30.

Когда все двинулись к Причастию, я вскочила и невежливо начала продвигаться к выходу. Испытывая некоторый стыд, я пробиралась меж рядов, возносящих последнюю молитву, и позади скамеек, но в пределах бархатного каната, отделяющего верующих от туристов, увидела Эльгеро.

Он стоял на коленях, но увидев меня, сразу поднялся. Я подошла к нему скрыто – то есть так, как если бы оказалась рядом с ним случайно и вижу вообще первый раз в жизни. И проходя мимо, не глядя на него, бросила по-немецки.

– Es ist so dunkel hier.

Это был пароль. Встреча и была назначена на соборной площади, и я не знала, кого именно увижу. Сердце радостно забилось, когда Эльгеро ответил правильно.

– Die Erde ist dunkel, das Licht kommt vom Himmel*

И добавил по-дейтрийски, беря меня за руку.

– Привет, Кей. Значит, это ты?

– Ага, – отозвалась я, и сердце запрыгало внутри, как мячик.

– Ну пойдем. Ты жрать хочешь, нет? Может, зайдем тут в пиццерию, там и детали обговорим. *Здесь так темно. *Земля темна, свет льется с небес.

– Видишь ли, в чем дело, – Эльгеро ловко разрезал свою пиццу с салями, и отправлял куски в рот, – Дарайя – общество, по сути, стабильное и самодостаточное. Тамошняя идеология – она уже устойчива. Как в brave new world. Христианство им проповедовать – ну примерно так же, как нам сейчас выйти и проповедовать здесь, скажем, религию древних греков на полном серьезе. Для них это дикость дремучая. Конечно, есть люди, которые пытаются и там… да. Но всерьез их никто не принимает, а кончают они в атрайде. Генетически улучшенные дарайцы счастливы своей судьбой, специализированные – вангалы там всякие – тоже довольны, а неполноценные, вроде иностранцев – это слишком мелкая группа. И вообще идеология Нового Мира там уже вполне реализовалась. Иное дело на Земле. Здесь христианство очень сильно, ну а основную цель дарайской информационной войны ты знаешь… Церковь, она мешает. Сильно. Христиане вообще мешают. Поэтому тактика у дарайцев здесь другая. Для Дарайи достаточно отрицания и высмеивания Христа. А вот для Земли… здесь они применяют другую методику: да, Христос существовал. Конечно же, как великий учитель, один из многих – ну там, Аллах, Будда, Кришна. Все они – воплощение вселенского Абсолюта, то бишь, пантеизм банальный. Понятно, при этом нужно вообще не читать то, что написано в Евангелиях, но ведь люди читать обычно и не любят. Или объявляется, что Евангелия искажены.

– Это я слышала.

– Вот. То есть Христос – есть, но Он – совсем не такой, каким его представляет Церковь, сборище закоренелых мракобесов с окровавленными руками…

– Господи, почему с окровавленными-то?

– Ну как же, инквизиция, крестовые походы…

– А, понятно.

– Так вот, сейчас не установить, возникла эта идея на Земле, или же это с самого начала дарайский информационный вирус. Но сейчас они эту идею широко используют. И мы с тобой начнем работать как раз с людьми, которые этим занимаются. То есть завтра начнем.

– Я думала, сегодня уже…

– Нет, их съезд начинается завтра в 10. Сначала я планировал пройтись по гостиничным номерам, где они живут, но видимо, выгоднее будет явиться прямо на съезд.

– А что за съезд?

– Европейских целителей-биоэнергетиков.

– Ах, вот что… – протянула я.

– Мы будем работать с оккультистами. Видишь ли, собственно земные оккультисты – это небольшая часть населения, вред от них есть, но локальный. В общем, это сугубо земное дело… Они занимают свою маленькую нишу в инфопотоках, и на общее положение дел слабо влияют. Но дорши пытаются сейчас распространить их идеологию – Нью Эйдж – на Землю вообще. То есть сделать ее одной из господствующих. Я принес тебе кое-какие материалы, прочитай их сегодня.

Эльгеро вытащил из своего дипломата маленький ноут-бук. То есть я сразу поняла, что это вовсе не земной компьютер, а обычный эйтрон, только в неуклюжем ноутбуковском корпусе. Для конспирации, надо понимать.

– А завтра…

– Я коротко объясню тебе, когда мы выйдем. Не здесь.

Я вздохнула и съела последний кусочек пиццы. Я взяла себе "гавайскую", с ананасами. И молочный коктейль. Довольно вкусно.

– Эль… у меня, кажется, проблемы начинаются.

Я рассказала об Игоре. Эльгеро нахмурился.

– Да, ты права. Но я бы не исключал вариант случайности. То есть, безусловно, его переезд в Германию связан с агентурной деятельностью – но не обязательно с тобой. Может, он должен отследить тебя, а может, и нет.

– Но они знают, что мои родители здесь.

– Но о тебе – почти ничего. А если ты наладишь с ним контакт, они обязательно установят наблюдение через этот канал.

– Ладно, – сказала я, – отправлю эти лекарства бандеролью.

– А что за лекарства-то? – заинтересовался Эльгеро, – в Германии лекарств мало, что ли?

– Да обычные. Фестал, нош-па, еще что-то подобное. Понимаешь, люди хотят принимать то, к чему привыкли. Здесь есть, наверное, аналоги, но как их найти? А к врачу идти – это очень сложно, долго, надо объясняться по-немецки, да и не выпишет он того, что нужно. Вот и занимаются самолечением.

Надо же! Хоть что-то я знаю лучше Эльгеро…

– Может, как-нибудь это использовать… – задумался он.

– Для работы с эмигрантами?

– Хм… вообще с эмигрантами мы мало работаем. Это изолированная группа, очень мало влияющая на процессы как здесь, так и в России. Тупиковая группа по сути.

Мне стало слегка обидно за родителей… хотя Эльгеро прав. Тупик. И мои родители попали в духовный тупик, оказавшись здесь.

– А с Игорем я подумаю, – пообещал Эльгеро, – попробуем выяснить, для чего он здесь, и, может быть, нейтрализовать.

Вот и не надо думать, как наилучшим образом использовать свободный вечер – информации, которую мне дал Эльгеро, хватит часов на восемь быстрого чтения.

Только очень уж это скучно. Но что поделаешь? Намек начальника – приказ для подчиненного. Читать придется. Хотя бы просмотреть все по диагонали, а то завтра спросит о чем-нибудь… будет неловко.

И я читала – о Сатья Саи Бабе, индийском аватаре, о мадам Блаватской и теософах, о Штайнере и его педагогической системе, о необуддизме, Рамакришне, крийя-йоге, словом – обо всех сколько-нибудь известных на Западе эзотерических направлениях. Информация была частично на русском, а в основном – на английском, что усложняло дело – в обычной жизни я английским почти не пользуюсь, так что знаю его с пятого на десятое.

Но я не могла удержаться – положила рядом лист бумаги и время от времени делала наброски карандашом. Чтобы не заснуть совсем.

Я изобразила Эльгеро. Он сидел на земле и улыбался. По-моему, мне удалась эта улыбка, время от времени я отрывалась от записей, чтобы посмотреть на нее еще раз. Может быть, не по форме, а по сути – то самое выражение… Он на меня так смотрел однажды. Когда меня ранило в бою с гнусками. Я тогда думала, что умру, но мне это было уже все равно, потому что Эльгеро смотрел на меня вот так. Только он тогда не улыбался. Но выражение глаз было такое же. А вот сейчас я нарисовала его с улыбкой. Если бы он не был старше меня на 10 лет… Мы могли бы оказаться в одном квенсене. Мы были бы – как брат и сестра. Как с Аллином, Эйнаром, Лоренсом. Мы бы могли хохотать вместе, петь, веселиться. Сейчас, может, Эльгеро пришел бы ко мне сюда, и мы бы хорошенько напились. А что теперь? Вот вижу его впервые за два года… да, точно, за два. "Я принес тебе кое-какую информацию… завтра начинаем в 10".

Хотя Эльгеро вообще, кажется, не пьет. Или пьет?

Он ведь у нас железный. Весь такой правильный, деваться некуда.

Потом, вопреки правилам, я стала рисовать обстановку вокруг Эльгеро. Дейтрос. Не наш, изгнанный Дейтрос, а настоящий. Каким он был когда-то. И не так уж много сохранилось картин, фотоснимков, фильмов – никто же не ожидал гибели мира, не готовился. Мне казалось, Дейтрос – та странная туманная местность, которую я видела в снах. Деревья… перепадки, заполненные туманом, и по горло в тумане бредут люди, взявшись за руки. Редкие диковинные строения. Церковь с пирамидальным ровным куполом, такие же и в Лайсе построены. Здесь суть – не во внешнем, не в том, как выглядят все эти здания, и вся эта природа, суть в том, чем они наполнены. Не знаю, удается ли мне это передать. Наверное, да, некоторые мои изображения Дейтроса очень ценились среди ребят. А наполнены они – покоем. Покоем и тишиной.

Завтракали мы в маленькой уютной кофейне, в двух кварталах от зала, где предполагался конгресс. На всякий случай – чтобы не нарваться на его участников. Конечно, особых участников, которых мы можем заинтересовать, и которые могут принять меры к прослушиванию.

– Операция будет обычная, – сказал Эльгеро по-русски, – мы просто выявим среди них дарайских агентов. Выведем в Медиану.

Я кивнула.

– В Медиане – уничтожить?

– Нет. Нам нужны пленные. Я пока не представляю даже примерно, сколько их будет. Но вряд ли больше двух десятков. В этом случае надо постараться сохранить человек 8-10. Если их меньше – то вообще не убивать. Извлечь облачки, связать и доставить в Верс. Не здесь, а в Лайсе. Здешний участок Медианы граничит с Лайсом, я покажу тебе карту.

Эльгеро достал келлог, замаскированный под земной мобильный телефон, показал мне на экранчике выходы в Медиану и местную раскладку. Положил прибор на стол, налил себе еще кофе. Я кивнула, внимательно рассмотрев карту.

– А зачем так много пленных?

– Много – только для того, чтобы наверняка взять кого-то из руководства, – пояснил Эльгеро, – работа с пленными – не наша задача. Еще вопросы есть?

– Да… – я поколебалась, – Эльгеро, а почему ты занимаешься этим? Ведь это не твоя область, мне казалось? Да еще обычная полевая работа… Не по чину тебе, не так разве? Извини, если это мне не положено знать.

– Все нормально, – сказал Эльгеро, – видишь ли, наша контрстратегия почти не занимается оккультистами, считается, что оккультная идеология не связана с дарайскими фантомами. Идея это исключительно моя. Собственная. Поэтому и проверять ее поручили мне, а исполнители сейчас у меня все в разгоне. Хорошо вот тебя дали, – он улыбнулся, морщинки у блеснувших глаз так залучились, что у меня дрогнуло сердце. Дали меня – совершенно случайно? Или нет?

– Если все окажется правдой, возможно, мне позволят заниматься контрстратегией, – сказал Эльгеро, – если хочешь, могу взять тебя в отдел. Ты ведь, я слышал, стала хорошим фантом-оператором?

– Да. У меня есть собственный большой проект для России, – сказала я, – но я не постоянно им занимаюсь.

– Стратегия и контрстратегия – это наиболее выгодный вариант работы, – сказал Эльгеро, – не будешь распыляться на мелкие акции на Тверди.