Текст книги "На тверди небесной (СИ)"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Сирена уже отвыла свое, а на площади перед школой тяжело осели несколько Россов – транспортных вертолетов. Ого, дело серьезно! Вслед за Лоренсом, бегущим впереди, я взлетаю по веревочной лесенке. В утробе вертолета темно и сыровато, как в склепе, как в пузе гигантской рыбы. Аллин оказывается рядом со мной.

– Я за тебя помолился, – шепчет он обескураженно, – но я же не думал, что Господь именно так сделает!

Я хмыкнула. Да, молитвы Аллина обычно доходят. Вот только иногда весьма неожиданным образом. Нам уже раздают оружие. Для работы на Тверди, опять же. Привычно ложится в руку приклад Клосса, автомат совсем маленький, короткоствольный, если с земными сравнивать, ближе всего к "Кедру", наверное. Бьет точно метров на 50, магазин на 30 патронов, легкий – меньше двух кило. Ну а шлинг всегда у пояса. Лекки тоже оказалась рядом со мной, точнее, напротив, она деловито, нахмурившись, что-то подкручивает в своем шлинге. Мотор уже грохочет, и говорить почти невозможно. Тринн, наш хессин, выбирается в проход и пытается объяснить задачу. До меня долетают лишь отдельные слова. Проникновение… в районе Викса… сяти человек… вывести в Медиану… Ладно, разберемся на месте, там все будет видно. Я натягиваю лямки парашюта. Еще и десантироваться придется, не просто так. Эсвин, сидящий рядом, говорит мне на ухо своим густым баритоном – достаточно громко, чтобы перекричать грохот.

– Как-то святой Риши побывал в монастыре дассенов, а если ты помнишь, дассены, как триманские бенедиктинцы, всегда были учеными и временами своей ученостью очень гордились…

Лекки сосредоточенно крутит рукоятку шлинга, крутит, и Аллин наклоняется к ней и что-то говорит. И я знаю, что – давай, я сделаю. А Лекки, конечно же, отнекивается и отвечает, что она сама прекрасно справится. Хотя учитывая, что Аллин был раньше мастером оружия и творил шлинги, могла бы ему и доверить…

– И Реймос сказал настоятелю – да, брат мой, конечно, у меня есть для тебя рукопись Смида. Настоятель, конечно, обрадовался, но виду не подал, и сказал Риши: как смеешь ты, необразованный аслен, обращаться ко мне, будто к равному. Риши очень покраснел и потупил взор…

Шлинг Лекки все-таки перекочевал в руки Аллина, неожиданно большие и крепкие для его хрупкого вообще-то мальчишеского телосложения. И Аллин что-то там очень ловко и быстро подкручивает и так же быстро говорит – его губы шевелятся, и я жалею, что не могу одновременно слышать Эсвина и того, о чем они говорят с другой стороны.

– И Риши ответил: нет, святой отец, рукописи у меня нет. Тогда настоятель велел ему открыть суму, что Риши тут же исполнил – и никакой рукописи там не оказалось. Тогда настоятель не поверил Риши и приказал обыскать его самого и келью, где он останавливался. Ничего, кроме списка Священного Писания, не нашли.

До нас доносится взрыв хохота с другого конца скамьи. О чем они там? Я остро жалею, что не могу слышать еще и их, хотя история святого Риши меня уже захватила. Это правда, или Эсвин, как всегда, сочиняет на ходу?

– В тот же час Риши попрощался с дассенами и отбыл в Кнарр. Доподлинно известно, что рукопись Смида была доставлена им в Кнарр именно в этот день. Эта история долго распространялась последователями Риши как чудесная и считалась одним из чудес, которые Господь совершил по просьбе святого. На самом же деле именно так был изобретен и опробован метод транслокации предметов в Медиану…

Я улыбаюсь. А вот уже и сигнал. Широкая спина Эсвина заслоняет проход. Ледяной холодный ветер бьет спереди. Вот Эсвин проваливается, и я занимаю его место. Опять страшно – это всегда страшно, но что поделаешь? Я прижимаю руки к груди крест-накрест, и зажмурившись, падаю вниз.

В небо. Непреодолимая сила разворачивает меня, швыряет и несет куда-то. Наконец удар – парашют. Слава Богу. Теперь только бы не попали с Тверди, если будут стрелять. А стрельба уже слышна, и очень хорошая. Я хватаюсь за стропы, правлю в сторону леска, откуда доносится перестрелка. Наконец земля бьет по ногам. Я выпутываюсь из парашюта, хватаю "Клосс".

Треск и грохот – это из леса. Наша задача – не выбить доршей из рощи, а зажать их там и выдавить в Медиану. Главное – не выпустить их из леса сейчас. Я пробираюсь вдоль кустов, пригнувшись. За мной идет кто-то, оборачиваюсь – это Эйнор. Вот и конец кустарника, а впереди – метров пятьдесят открытой местности. Неутешительно. Единственное укрытие – слева, за небольшим бугорком. "За мной", – говорю я, и мы ныряем за этот холм, прижавшись к земле.

– Они там, – шепчет Эйнор.

Его слова тонут в грохоте, одновременно я вжимаюсь в землю изо всех сил, как будто это еще может помочь, пахнет огнем и гарью, пожаром пахнет, и через несколько секунд я понимаю, что нас не задело осколками. Шендак!

– Огонь! – командую я и, чуть приподняв голову, жалю короткими очередями по ответным вспышкам огня между смутно-желтоватыми стволами деревьев.

Эйнор тоже стреляет рядом. Так мы несколько минут "переговариваемся" с дарайцами в лесу, а потом падает новая граната, уже совсем близко от нас, и мы снова вжимаемся в землю. Опять пронесло. Нет, так нельзя. Но и отойти сейчас нельзя – прорвутся.

– Кей!

Эйнор, вскочив на одно колено, палит куда-то в левую сторону. Батюшки, да ведь это дорши, ползут прямо по открытке, видно их плохо в камуфляже, и они далеко. Я тщательно ловлю движущуюся точку в прицел, стреляю. Есть.

– Ложись!

Шендак! Целый ряд взрывов впереди. Господи, пронеси! Пронеси, Господи! Какого черта нас выпустили с этими "клоссами", как бы сейчас пригодился подствольник! Надеялись на то, что сразу выйдем в Медиану? Но надо ждать, пока подтянутся все, пока установят триангуляр. Нас же перебьют здесь, как цыплят!

Рев, перекрывающий грохот пальбы. Неузнаваемый голос иль Тринна.

– Эшеро Медиана!

Предупредительная команда. Я закрываю глаза, сразу успокаиваясь. Дорши же сейчас в панике. Переход в Медиану. Триангель – три прибора по углам рощи – установлен, и сейчас сработает, перенося все живое, бывшее на этом участке Тверди – в Медиану. Эшеро! Перенос. Он бьет по глазам, поэтому мы жмуримся – и наконец открываем глаза, одновременно вскакивая.

Здесь нет никакого леса, разумеется. Впереди – толпа доршей, на глазок – около сотни. Цепочка моих друзей, я различаю вдали мощную фигуру Эсвина и маленькую – кажется, Лекки. В следующую секунду бой начинается – земля передо мной поднимается вверх и горит, и ничего не видно за этим огнем, дарайцы создали завесу.

Им сейчас надо прорваться и уйти, в любую сторону, лишь бы покинуть это место. Топография Медианы здесь такова, что выход возможен только в Лайс. Но уже в двухстах метрах отсюда в это время есть открытый выход в Дарайю, и несколько других – в Килн, в Руанар. Я закрепляю автомат на спине, это несколько секунд, одновременно обдумывая следующий ход. Эйнор уже поливает завесу водопадом, но это не приносит эффекта, этот огонь водой не затушить… вакуум, само приходит решение. Не так-то просто. Работа на молекулярном уровне – не для таких ситуаций. Но я знаю, что делать. Поднимаю руки. Прямо надо мной возникает гигантская воронка. Черная дыра, со свистом втягивающая в себя воздух. Вместе с огнем. Завеса дрогнула, покачнулась и потекла вверх, сжимаясь, прямо в воронку. Эйнор, кажется, понял мою идею, и теперь поддерживает ее. Это основа тактики, которой научила нас не Шишинда – поддерживай ту идею, которая эффективнее, неважно, кому она принадлежит. Еще кто-то подключается справа, и слева, и вот уже завеса растаяла впереди, но тем временем дорши, накрытые полупрозрачным щитом, двинулись на прорыв. Завеса уничтожена почти повсюду, и теперь мы начали работать на поражение.

На щит дарайцев валятся бомбы, разрывы так и пляшут на щите – но строй не размыкается. Огненные стрелы, грязевые потоки, далеко впереди кто-то создал "белых призраков", которые пытаются проникнуть под щит, напасть на доршей. Все это пока неэффективно. Эффективность оружия не заключается в его оригинальности. Только в энергии, вложенной в него. Можно сделать лук со стрелами – но талантливо, а можно бездарно – атомную бомбу, и лук окажется эффективнее бомбы. Я пустила ветер, отдавливая доршей назад… не очень эффективно, их надо уничтожить, а не отталкивать. Пусть ветер будет ядовитым. Струи приобрели зеленоватый оттенок хлора. Перед глазами сверкнуло, и я вовремя успела отскочить, на несколько метров с перепугу – огненная плеть хлестнула по тому месту, где я стояла только что. Идиотка, я перестала поддерживать собственную защитную капсулу, увлекшись "газовой атакой". Дорши отвечают заученными маками, ничего нового, но и ничего приятного – огненные плети, стрелы, "синий туман", "шквал-бомбы". Что же еще придумать… Под моим взглядом с неба на дарайцев сыплются "козьи какашки", и кажется, пронизывают щит, но я еще не придумала, что они будут делать – вот что, разрываться при падении… Внезапно страшный удар обрушивается сверху, и земля больно бьет с размаху, лежа я осознаю, что "огненная плеть" все же настигла меня, но ничего не случилось, капсула выдержала, только боль от удара – удар механический, а не термический, а упасть мне удалось правильно. Я вскакиваю. Обстановка уже изменилась.

Очень ясно я вижу вдалеке маленькую фигурку Аллина, он стоит, чуть расставив ноги, вскинув руки вверх, и из его ладоней бьют высоко в небо фонтаны разноцветных сверкающих игл. Иглы радужными струями взлетают и падают на строй дарайцев.

Это очень красиво. Необыкновенно красиво. Это так чудесно, что хочется повторить. И я вскидываю ладони. И теперь уже все мы, все наши создают фонтаны сверкающих игл, серебристые, алые, голубые, радужные потоки, они скрещиваются, звенят и падают сверху на дарайцев, начисто потерявших самообладание – они убивают.

Пронизывают всю дарайскую защиту. Пронизывают их броники, шлемы, кожу, и пройдя огненным штрихом сквозь внутренности, тают в земле. На дарайцев лучше не смотреть. Им уже не уйти. Они корчатся под сверкающими струями, так красиво придуманными Аллином. Смертельная красота. Убивающая красота. Господи, наверное, мы уроды, но сейчас об этом лучше не думать.

Он умеет сочинять, этот маленький бывший мастер оружия.

Нам даже шлинги не понадобились в этот раз. Дарайцы лежат, и мы подходим ближе. Огонь. Высокотемпературная плазма – чтобы побыстрее, чтобы когда эта бело-голубая завеса пройдет над участком, там остались одни лишь высохшие черные головешки. Чтобы добить и раненых – всех до одного. Я вкладываю последние силы в смертельный, всесжигающий огонь.

– Отходим! На Твердь!

…мы валимся на желтую сочную траву Лайса.

– Все целы? Ребята, все целы?

– Корраду вот зацепило.

– Да ерунда, – говорит Коррада, бледная, с перемазанным гарью лицом и счастливой улыбкой, болезненно морщась и прижимая к себе левую руку.

– Все живы!

Только теперь – смертельная усталость, как будто после многодневных боев на Тверди, все мы выложились, сравнительно короткое напряжение – ну да, бой длился не больше часа – вымотало нас до предела.

– Аллин, ты гений, – бормочет кто-то. Аллин падает рядом со мной.

– Ну ты даешь, – говорю и я. Если бы не он, мы бы долго провозились. Дарайцев было слишком много. Они бы прорвались. Пришлось бы добивать по частям, использовать шлинги, гнаться за ними. По возможности мы обязаны уничтожать врага до конца. Если бы мы не делали этого – давно бы рухнула вся оборона, дарайская армия не в десятки, в сотни раз больше нашей.

А так – не только в том дело, что мы их уничтожаем, но еще и в том, что они редко решаются на такие вот вылазки.

Сравнительно редко, конечно.

– Гений, – зло сказал Аллин, – конечно! И теперь мне опять скажут, что мой долг торчать в гэйнах.

Я не знаю, как его утешить, и просто тихонько глажу по руке. Страдания Аллина мне чужды и непонятны. Но ведь ясно, что человек и в самом деле страдает.

Странно у него судьба сложилась, у этого маленького дейтрина, недоростка, щуплого, с нежным лицом, совсем не похожего на высоких и сильных дейтринов-мужчин.

После тоорсена, в 12 лет, он был определен в касту аслен, а именно – в мастера оружия. Это редкая и очень почетная специальность. Круче даже гэйнов и даже хойта. Не каждый способен быть мастером оружия. Это не инженер-оружейник, производящий какие-нибудь там "Клоссы" или "Деффы". Мастер – человек, способный создавать шлинги. И другие вещи, связанные с войной в Медиане – келлоги, например, еще разные приборы. Но в основном шлинги – единственный физический предмет, способный воздействовать на облачное тело.

Они производятся только штучно, и это высокое ремесло. Мастер оружия должен быть немного гэйном – обладать высокоразвитым воображением и способностью творить образы. И в отличие от гэйна, которому это не обязательно, мастер еще должен быть и мастером – работать руками.

Аллин успешно прошел обучение и создавал шлинги. Три года. Но где-то уже в процессе работы его настигло Призвание.

Он понял, что должен стать хойта. Священником, проповедником. Лучше всего – миссионером. Но самое главное – хойта. Посвятить свою жизнь одному только Христу. Никогда не брать в руки оружия. Проповедовать Истину. Молиться. Служить одной только Истине.

Однако в Дейтросе у человека сложновато с правом выбора. Аллин подал заявление на пересмотр своего призвания. Рассмотрение дела – с психологическими обследованиями, допросами самого Аллина и его окружения, совещаниями – длилось больше года.

Наконец был вынесен вердикт: Да, совершена ошибка. Аллин переводится в сословие гэйнов.

Это при том, что как раз у касты священников границы весьма прозрачны. В 12 лет в хойта направляют очень немногих – и в это сословие принимают позже, и в 20 лет, и в 40. Беда в том, что в Дейтросе хойта – это только монахи и монахини. Никаких там сочетаний "священник и отец семейства", обязательный целибат, жизнь почти всегда в монастыре. Некоторые ощущают свое призвание поздно. Чаще всего их просьбы удовлетворяются.

Это Аллину не повезло.

В данном случае, конечно, роль сыграла вечная установка Дейтроса: не общество для человека, а человек для общества. Может быть, это прискорбно, но у нас это так. Общество – или какие-нибудь бюрократы в комиссии – сочло, что Аллин куда полезнее в качестве солдата, гэйна.

Да и правда – за годы отрочества Аллин развился в совершенно потрясающего поэта. Вплоть до того, что даже его имя стало в Дейтросе известным – а такое случается редко, все мы в основном – творцы, но творцы анонимные. Талант же Аллина был подобен взрыву – и не только стихи, но и великолепные романы, рассказы, песни, баллады, его дар был щедрым, он разбрасывался, он не жалел источника, бьющего изнутри.

Я сама познакомилась с его стихами еще до того, как мы с Аллином оказались в одном сене. И плакала, помнится, над этими стихами, целую ночь.

В моих садах поют дрозды,

Порою трели их чисты,

Порой – на голос Твой похожи.

Порой они из темноты

Бензопилой по голой коже.

Я знаю – это все не Ты.

Ты говоришь – и здесь Я тоже.

Пишу твой зов, а Ты зовешь.

Не перевод – сплошной подстрочник.

О том, как бьет в скале источник,

И как легко, когда идешь

С Тобой на пир, равно – под нож,

И равно светлы день ли, ночь ли…

Я знаю – Ты меня не рвешь.

Ты мне вправляешь позвоночник.* *Алан Кристиан

Но в Дейтросе не бывает поэтов. И писателей тоже не бывает.

Там есть только гэйны.

Я не очень понимаю, зачем Аллину так уж обязательно быть хойта, и кто мешает молиться и служить Господу, учась в квенсене или сражаясь в Медиане. Я знаю одно, если его убьют – а любого из нас могут убить в любой момент – мир опустеет. Не только для меня, потому что он мой брат, и я люблю его. Мир опустеет для многих. Поэтому мне бы очень хотелось, чтобы он стал хойта – их тоже, случается, убивают, но реже. И пусть он был бы не миссионером, а жил в каком-нибудь тихом, лучше созерцательном монастыре… и чтобы у него оставалось время писать.

Но это мое мнение.

Аллину же было довольно-таки плевать на то, что его убьют. Он мечтал стать именно миссионером, и даже проповедовать, может быть, в Дарайе, а уж погибнуть мученической смертью за Христа – это и вовсе было его потаенной мечтой.

Он просто хотел быть хойта. Даже не то, что хотел – он был уверен, что должен стать священником. И все его страдания, все, что отравляло его жизнь и все, что он тащил на исповедь – было связано только и исключительно с этим (зависть к кому-либо, ставшему хойта, уныние от того, что его никогда не сделают хойта, злость на кого-либо, сказавшего, что зачем тебе, дескать, быть хойта…)

Поэтому сейчас я остереглась вообще говорить об этом – Аллина легко случайно обидеть. Просто погладила его по руке, а тут уже застрекотали вертолеты, и нам надо было грузиться в них, чтобы лететь назад, в школу.

Земная Твердь.

В Падерборн я вернулась к ночи. Забавно – живу-то здесь всего полгода, а город уже воспринимается как родной. Вечная перемена мест – увы, это удел агента.

Мы снимаем квартирку на троих, недалеко от центра. Я привычно запарковала машину у бордюра (могут ли женщины летать в космос? Конечно, могут, ведь там не надо парковаться боком). Прихватила пару купленных в Кельне сувениров. Взбежала на третий этаж.

По легенде, для квартирных хозяев и соседей, мы – студенты, обучающиеся в местном университете. Впрочем, стараемся общаться с людьми поменьше. В подробности отношений двух девушек и парня, живущих в одной квартире, здесь никто не лезет – и слава Богу. Если бы они узнали правду – все равно бы не поверили. Отношения между нами самые интимные. Я, младшая и самая неопытная гэйна – командир группы, ксата по званию. Остальные двое – рядовые и мои ассистенты. Дверь мне, конечно же, открыла Ашен (по легенде – Лаура). Она коротко обняла меня.

– Ну как?

– Все в порядке, – я по русскому обычаю скинула в коридоре свои говнодавы фирмы Рибок. Инза (он же Мартин) выглянул из-за перегородки, отделявшей кухню от гостиной.

– Кей! Здорово! Живая? Хоть бы позвонила, что ли.

– Нечего эфир загружать, – сказала я, плюхаясь на диван и развязывая сумку. И сразу укол досады – сверток лекарств, ведь так и забыла отправить его в Кельне с почты. А теперь когда?

– Ты кушать-то будешь? – засуетилась Ашен, – сегодня Инза дежурный, сделал свою фирменную штанью. Только из итальянских макарон.

– Да здравствует штанья! – обрадовалась я. Инза готовил вполне сносно, – а вот гостинцы!

Я плюхнула на стол красивые четки – стеклянные шарики, но очень уж приятные, небесно-голубые с прожилками. Книжку с фотографиями из сокровищницы Собора. Сверток с пирожными, купленными там же, в Кельне.

– Налетай!

– Спасибо, – Ашен быстро прибрала себе четки, – это у меня уже восьмые.

– Ты как хомяк, – буркнул Инза, выходя из-за перегородки с дымящейся сковородой в руках, – и кстати, хоть бы помогла тарелки таскать. Дежурный вам не раб, между прочим.

Я вскочила.

– Да ты сиди, хесса, сиди, с дороги же.

– Да уж ладно, я в машине и так сидела.

Мы быстренько накрыли на стол. Инза разложил свою штанью по тарелкам. Со штанами это блюдо ничего общего не имеет, кроме названия. Это очень вкусно, хотя из земных продуктов получается не совсем аутентично. Туда входят макаронные пластинки – как для лазаньи, разные овощи, сыр обычный и моцарелла, грибы и оливки, а суть – в особом соусе, который Инза научился как-то составлять из земных, триманских продуктов. На правах единственного мужчины здесь – как бы заменяющего священника, он прочел молитву. Мы принялись за еду. Операция не была секретной, и я с удовольствием рассказала ребятам о случившемся.

Приятно рассказать. Все живы-здоровы. Мы даже не убили ни одного человека. Дарайца. Я не люблю убивать и не понравится мне это никогда. Идея новая – интересная и перспективная. Жаль только, нельзя называть имя Эльгеро, а мне бы хотелось поговорить о нем.

В конце концов, им полезно знать о новой контрстратегической операции. Будут отслеживать теперь рекламу Нью Эйдж.

Инза разлил вино по бокалам – сухое "Дорнфельдер" из Пфальца, здесь мы становимся гурманами. Методом проб и ошибок выяснили, что именно это вино нравится всем троим.

– За победу! – привычно сказал Инза. Неважно, за какую именно. Всегда – за победу. Она ведь нам всегда нужна. Одна на всех, мы за ценой не постоим. Мы выпили. Потом за погибших. У нас нет традиции "третьего тоста", за погибших мы пьем во вторую очередь. А дальше уже – как придется.

– И когда нас только в Питер переведут опять? – с тоской сказала Ашен. Я взглянула на нее.

– Тебе-то что? Ты ж не русская, в отличие от меня.

– Питер мне нравится больше, – ответила девушка. Я кивнула.

– Мне тоже. Но что поделаешь, как начальство скажет…

В Питере была наша вторая "точка", оттуда тоже легко топографически попасть к построенному мной Городу в Медиане. Там мы и работали первый год. Но сейчас начальство сочло, что удобнее держать и обеспечивать нас в Германии. Может быть, из-за нестабильности русской политической ситуации. Или благодаря дарайской активности. Не знаю уж.

Лицо Инзы в свете ночной лампы казалось птичьим – острый длинный нос, тонкий профиль. Глаза опять отливали кошачьей зеленью. Ашен рядом с ним казалась даже слегка полноватой, хотя вообще у дейтр фигуры скорее астенического типа. Но Ашен нормостеник, притом маленькая и крепкая. Доброе круглоглазое лицо сердечком. А вот Инза – типичный дейтрин, для гэйна, пожалуй, кажется слишком хрупким, но это обманчивое впечатление. Я в который раз подумала, что они бы хорошо выглядели парой. Но это лишь казалось – за годы совместной работы Инза и Ашен так и остались просто друзьями. Впрочем Ашен с ее добродушием подружится с кем угодно. У Инзы не так давно погибла невеста. А вот у Ашен жених был – тоже гэйн, только работал он в Лайсе. Свадьба была назначена через полгода. На среднем пальце Ашен носила тонкое серебряное колечко.

В который раз, глянув на это колечко, я вспомнила, что видимо, скоро Ашен уйдет от меня. И пожалела об этом. Привязалась я к ним обоим. И к Инзе с его легким высокомерием. И к Ашен, которая могла успокоить и разрешить любой конфликт – пожалуй, иначе мы бы с Инзой уже переругались. Я пожалела – и тут же выругала себя за эгоизм. У Ашен своя жизнь. Она выйдет замуж, родит ребенка. Будет счастлива. Не всем же такое мучение, как мне. Поживет с ребенком годик в Лайсе, в мирной зоне. Потом, может, родит еще. Нам, женщинам-гэйнам, все-таки везет – бывает в жизни несколько лет перерыва на рождение малышей. Дети нужны Дейтросу. До такой степени нужны, что любую, самую талантливую гэйну охотно отпустят рожать.

Мне вот, наверное, это не понадобится. Я зажмурилась и выгнала кошек, которые наладились было опять драть сердце когтями. Взглянула для успокоения на стену, где висела моя картина. В последнее время я попробовала себя в акварели. Картина называлась "Полдневные тени". Вдохновило меня на это стихотворение Инзы.

Тени. Прозрачны. Текучи, как песок.

Бегут наискосок

На уголок забвенья…

Сиреневые призрачные фигуры женщин на голубоватом фоне, воздевающие руки к треугольному солнцу. Странно для меня -я никогда так не рисовала. Просто захотелось попробовать себя в новом жанре. Ребятам понравилось, и картина заняла почетное место в гостиной.

– Еще? – Инза снова разлил вино, опустошив бутылку. В его бокале оказалось чуть больше, он аккуратно перелил часть излишка в мою, часть – в бокал Ашен. Придирчиво рассмотрел уровень вина в каждом бокале. Удовлетворился дележкой и произнес, – выпьем за любовь!

– О да, за любовь! – радостно подхватила Ашен. Я глотнула вино, почти не заметив. За любовь. Что бы сказал на это Аллин?

– А вот что писал Раймунд Луллий… – я прищурилась, вспоминая, – "Спросили у Любящего, где обитает Возлюбленный его. И ответил он: найдете его в том доме, что всех других превыше, и найдете его в любви моей, в страданиях моих, в слезах моих".

Ребята помолчали. Потом Ашен всплеснула руками.

– Инза, а стих? Кей, он такой стих написал! Почитай сейчас же! Ну пожалуйста!

Инза блеснул зеленым глазом. Сел вполоборота к нам. Глядя куда-то в стену, сквозь стену – начал медленно и по-актерски читать.

Не уверен. В деталях, числах, движеньях губ.*

Точки: отсчёта, кипения, и – над i переменчивы точно количество пальцев рук – не упрятать в перчатку и не собрать в горсти.

Слово (было уже!). Из хаоса вышел хлам, и из хлама взросли бамбуки и вбили клин.

Педантичный топограф разрезал вcё пополам, но забыл про ничейную плоть между ян и инь.

Из горячих отверстий забил речевой поток.

Ты, эффектно срывая скальп, завершил стриптиз.

Слово – не воробей, а скорее всего, патрон, и озвученный ангел срывается уткой вниз… *Н.Ребер

Мы помолчали с Ашен. Потом я сказала.

– Я вижу, вы тут не теряли времени, пока меня не было.

– Да уж конечно! – воскликнула Ашен.

– Но завтра, – я подняла палец, – завтра идем в Медиану. Так что читаем Вечерню и спать! Инза, тащи книжку.

Инза спит у нас в гостиной, мы с Ашен – в спальне. Третья комната опутана колючкой и заминирована – на тот случай, если кто-то прорвется из Медианы. Здесь наш постоянный выход. Здесь мы работаем.

Я натягиваю броник и нахлобучиваю шлем. Из оружия только шлинг и Дефф в кобуре. Вот так. И только так. Сегодня Ашен идет со мной, Инза дежурит дома. Сейчас мы будем заниматься тем, для чего, собственно, меня и держат на Триме.

Стратегией. Нет, конечно, меня готовили как агента, и иногда используют таким образом. Я идеально вписываюсь в земную жизнь. Но раз уж оказалось, что я в состоянии создавать настоящие фантомы, раз у меня такой талант – значит, меня используют для стратегии. Лишь благодаря этому таланту я сделала карьеру – за 2 года звание ксаты, а вскоре обещали и повысить до шехины. Стратег или фантом-оператор, как мы это называем, в сравнении с обычным гэйном – все равно, что пилот стратегического бомбардировщика в сравнении с пехотинцем.

Или даже еще круче. Еще больше разница.

Квенсен. Год второй.

Эльгеро как раз и начал у нас удивительный курс, который назывался "Методика стратегического воздействия на социум".

Это было в начале второго года обучения. Помню, как я была потрясена тогда, впервые узнав, чем занимаются гэйны на Земле, кроме физической защиты ее на поле боя с помощью виртуального оружия. Что это так, только небольшая часть работы. И не внедрение в элиты, этого мы практически не делаем. Есть гораздо более эффективные методы изменения социума. Незаметные.

Ими, правда, владеют далеко не все гэйны.

Оказывается, вовсе даже не любовь, и не голод правят миром (хотя их влияние порой неоспоримо). Миром правит информация. Она закодирована в образах и символах. Так, целая цивилизация на Земле выросла и победила под образом Креста. Но это, так сказать, образ высочайшего уровня, создание коего одному только Богу и доступно. А есть еще и другие уровни, низкие, те, что создают люди. Не без помощи облачного тела, конечно. И не без участия Медианы. Да, у землян перекрыта способность выходить в Медиану и отделять облачное тело, но на уровне интуиции земляне прекрасно Медиану воспринимают.

Несколько столетий назад было обнаружено, что некоторые творцы – не все, конечно – способны воспринимать образы, создаваемые в Медиане искусственно, и отражать их в своих произведениях. Не случайно бурный расцвет беллетристики, и в частности – фантастики и мистической литературы разного рода приходится именно на последние века. Ни дарайцы, ни дейтры не преминули воспользоваться новооткрытой возможностью.

Скажем, Великая Октябрьская революция, а перед тем – Февральская, случились не потому вовсе, что, как мы учили в школе, низы не хотели, а верхи не могли. И вовсе не из-за прибавочной стоимости и не из-за того, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей. Экономика здесь вообще ни при чем.

Революция в России случилась потому, что Некрасов написал поэму "Мороз, красный нос", а Чернышевский – оптимистическую утопию "Что делать". Потому что Лев Толстой писал гневные статьи о голоде и о нищете, а Чехов – рассказы про Ваньку Жукова и девочку-прислугу. Алексей же Максимович, весь устремленный в Медиану, вдохновенно передал созданные безымянным гэйном пламенные образы революционеров и борцов – будь то Буревестник, Сокол или Данко.

Они, великие, и тысячи других, менее заметных, и создали в России ту атмосферу, когда толпа рукоплескала суду, оправдавшему террористку Засулич, когда революционная интеллигенция – духовная верхушка народа – жаждала перемен, и создала-таки эти перемены – во многом себе же на голову.

Писатели, поэты, художники, разумеется, свободны и самостоятельны в своем творчестве. Они не копируют наши творения, ни в коем случае. Но так же, как один Крест породил множество самых разнообразных изображений и всяческих художественных интерпретаций, так же – хотя и в значительно меньшей степени – хороший, устойчивый образ, созданный гэйном в Медиане, оказывает влияние на многих чувствительных творцов на Земле. При этом сам творец может быть во много раз гениальнее гэйна, создавшего образ. И творение его – поэма, роман, картина – оставит далеко позади то, что сотворил бесхитростный вояка-гэйн.

Революция в России, как объяснил Эльгеро в историческом экскурсе, оказалась совместным проектом Дарайи и Дейтроса. Хотя инициировали процесс, разумеется, дарайцы.

Собственно, так происходит и с любым проектом на Земле. Кто-то инициирует, запускает процесс – а кто-то пытается обратить его себе на пользу.

Разрушение православной державы было ни в коей мере не выгодно Дейтросу.

Но коли уж оно стало неизбежным, приходилось действовать в двух направлениях: с одной стороны, гэйны тормозили революционное движение, создавая противодействующие образы Православного Царства (ах, как был светел и красив проект Нового Христианина, отражением которого стал почти один только Алеша Карамазов!) С другой – старались направить уже существующее движение в выгодное для нас русло. Мечты Чернышевского о светлом будущем почти полностью были скопированы с дейтрийских образов, Чернышевский был слабым писателем, зато отличным приемником. Что было важно для Дейтроса в революционной ситуации? Не дать революции стать буржуазной. Разрушить идеалы накопительства, потребления, капитализма, парламентской демократии, а уж тем более бред сексуальной революции. Создать взамен образы самопожертвования ради людей, общинности, взаимопомощи, дружбы, любви, государства-семьи, совместного труда на благо Родины.

Получилось в итоге – то, что получилось. Взрывная смесь.

Весь наш сен отнесся к этим экскурсам академически. Ну, Трима. Ну, российская революция. Кого это так уж лично задевает?