Текст книги "Пять причин (не)любить тебя (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

26. Чуточку провокации

– Ксюша? Очнись. Мы ждём ответ.

Взгляды собравшихся у костра обращены ко мне. Герман, мать Костика, мои родители – все с любопытством смотрят на меня. Даже сидящая на руках Соколовского Дарья выжидательно хлопает глазками-плошками. Очевидно, я чересчур увлеклась, изучая посты на стене Злобина, и пропустила в разговоре что-то важное.

Забавно, я теперь знаю фамилию Славы и то, куда он отправился праздновать свой день рождения, но представления не имею, что происходит у меня под носом.

– Ксения! Где ты витаешь? – закипает отец, присоединяясь к ранее заданному вопросу.

Я привычно ищу помощи у друга. На лице, раскрашенном рыжими отблесками огня, ни единой подсказки, одна досада. Раньше, когда мне случалось выпадать из беседы, Костя всегда приходил мне на выручку. «Раньше» закончилось. В конечном счёте каждый преследует свой интерес.

– Сеня, а ну!.. – Грозит пальчиком Дарья.

– У меня передоз свежим воздухом, – ворчу с намёком на перепалку перед самым отъездом.

Я горячо люблю родителей, но они совсем не оставляют пространства для личной жизни. Могли бы прислушаться и не тянуть впервые упёршуюся меня загород, да ещё с ночёвкой.

Совесть грустно вздыхает, намекая на проблемы с ясностью. Сознаться в причинах я всё же не отважилась.

– А по-моему, у тебя облучение гаджетом, – не сдаётся отец.

– Извини, что копаться в телефоне мне интересней, ваших студенческих баек. У меня тоже всего одна молодость, знаешь ли. И вспомнить из неё мне будет нечего. – Выдержка сдаёт. Рубить правду, как она есть, на редкость неприятно. Зато после признания меня переполняет лёгкость, способная выдернуть в соседнюю галактику. По крайней мере, флягу мне срывает точно, ибо поток претензий не остановить. – Мне девятнадцать. Только вдумайся! Девятнадцать! А я отпрашиваюсь даже в магазин!

– Ксюша… – перебивает мама, сокрушённо прикрывая глаза.

– Что Ксюша? Ксюше ничего нельзя! Нельзя вас волновать, нельзя ошибаться и витать в облаках, оказывается, тоже нельзя. Да знаете что? Хочется вам уныло кормить комаров на природе – вперёд. А я еду в клуб. Напиваться и позволять парням лишнего не буду. В остальном… Телефон не выключаю. Вернусь, когда вернусь.

Решительно поднимаюсь с поваленного пня, задираю рукав, смотрю на часах время – уже довольно позднее для детских утех. Самое то, чтобы резко сорвать пластырь душной опеки.

– Дочь, погоди-ка! – подрывается папа. – Мы не договорили.

– Я всё сказала. – Тороплюсь убраться, надеясь, что никто не заметит, как от стыда начинает гореть моё лицо. Ну не дура ли?

Позади слышно, как шипит костёр. Похоже, отец, подскакивая, пролил в огонь содержимое кружки.

– Стоять, я сказал!

– Пусть идёт, – стальные нотки в тоне матери звучат нечасто, но действуют на него безотказно.

Я беспрепятственно продолжаю идти к выходу с территории туда, где расположена автостоянка. А вот и первый минус внезапных решений – обдумать всё как следует я не удосужилась. Придётся возвращаться к отцу на поклон. Без ключей от его машины мне с турбазы не уехать.

Боже, это так унизительно!

– Я побуду с ней.

Неожиданное заявление Соколовского топит волной благодарности. Вспышка гнева прошла и наглости смотреть в глаза родителям, да ещё при посторонних, я теперь вряд ли наскребу.

– Спасибо, – бросаю тихо, когда Костя меня нагоняет.

– Ты всё правильно сделала.

– Серьёзно?

Он не перестаёт удивлять меня сегодня. Я ожидала как минимум нотаций. Наверное, потому что сама от себя в лёгком шоке.

– Даже если в чём-то ошибаешься, молчание не выход. Храбрая речь. Я б так не смог.

Лукавит, конечно, но мне всё равно чертовски приятно. Как бальзам на душу, честное слово.

– А всё-таки, о чём меня спрашивали? – перевожу тему смутившись.

И смущаюсь ещё больше, поймав взглядом край шальной улыбки.

– Дарья назначила меня своим женихом. Хотела узнать твоё мнение.

– И не мечтай, старпёр.

– А по-моему, самый сок, – разворачивается он, копируя мою снисходительную интонацию и претенциозно поднимая бровь. – Куда хоть собралась?

Кот пользуется моментом, чтобы пригласить меня к своей машине. Всё. Моё искренне обожание отдано целиком и полностью.

– Предлагаешь услуги извозчика? – уточняю голосом полным надежды.

– У тебя разве поменялись планы?

– Нет.

– И я правильно понял, что домой ты не хочешь?

– Однозначно! – Киваю, резво забираясь на пассажирское место. Меня дважды приглашать не надо.

Погода кочевряжится, как капризная барышня. Пока мчим по окаймлённой полями дороге, заходящее пыльное солнце всего пару раз обжигает глаза из-за туч.

– Про клуб… Это была шутка? – заговаривает Костя, обгоняя одинокий грузовик.

– Нет!

– Врёшь.

– С чего ты взял?

– Клуб – это место, куда ходят с друзьями. Ты там никого не знаешь.

– Я познакомлюсь, – беспечно делюсь планами. – Итак, с маршрутом мы определились. Твоя очередь отвечать на вопросы.

– Ну до клуба я тебя вряд ли довезу. Извини, барахлит навигатор. – Он утопает в глубине водительского кресла, отдаляясь от моего скептичного взгляда. – В остальном, чего ж не ответить? Жги, подруга.

Беру паузу, примеряясь, с какой стороны зайти, чтобы вышло по моему. Сосредоточенно тру переносицу, скашиваю глаза на Соколовского. Мой взгляд застывает на его губах. Я подвисаю, размышляя, что в них такого особенного? Вроде мёдом не намазаны, а уши начинает печь как у воришки, пойманной в кондитерском отделе. И, как следствие, выпаливаю совсем не то, что собиралась.

– Я тебе нравлюсь?

Костя бьёт по тормозам. Врастаем в почву на обочине, будто в стену врезались. Вокруг поднимается облако пыли, тоже стеной, а вот внутри становится как-то тревожно зыбко. Сердце трусливо падает в пятки, с грохотом! А ведь папа не раз говорил следить за языком!

От вспышки паники во мне неожиданно появляется небывалая прыть. Совершенно ничего такого не планируя, я разворачиваюсь к нему лицом и показываю язык.

– Попался!

Кот только успевает моргнуть, а я уже срываюсь из машины в бескрайнее поле.

Всего несколько шагов и снова хлопает дверца.

– Стой, зараза! Я ж отвечу. Ух, как отвечу! – разбавляет он рыком мой переливающийся на все тональности смех.

Стремительно несусь вперёд, натыкаясь на душистые рулоны сена. Петлять сейчас вообще не вариант. Соколовский выносливее меня и быстрее.

Спросить спросила, но не готова я к таким ответам! Костик-парень совсем не то же самое, что Костик-друг. Лучше страдать от неизвестности, чем ни дай бог страдать над «не сложилось». Эту мысль сколько не задвигай по углам, она отовсюду горит красным маркером. А дурачиться можно сколько душе угодно. С дураков какой спрос?

Поэтому бегу. Воздух перед грозой настолько влажный и душный, что лёгкие сдают раньше ног. На бегу трогаю своё горло. В груди всё горит. Спотыкаюсь.

Голень болит от удара о кочку. Я очень боюсь, что Кот успел потерять меня из виду. А какой-нибудь мерзкий ужик нашёл!

Неожиданно Костя шлёпается на землю рядом со мной. Приваливается спиной к колючему рулону.

– Добегалась, дурында? – И даже не запыхался! Впрочем, насмешка в его глазах гаснет быстро, а тёмные брови сходятся на переносице. – Ушиблась? Покажи где.

С фальшивым стоном укладываю голову ему на бедро, позволяю взять себя за руку и тесно переплести наши пальцы. В адреналиновом угаре хочется выйти за рамки привычного. Совсем чуточку провокации…

Картинно роняю свободную ладонь над сердцем. Изобразить трагизм не получается, меня пробирает беззаботный смех. Но Кот парнишка легковерный, ведётся, надо же!

– Ты чего расчувствовался, Соколовский? Или уже передумал меня казнить?! – хохочу в нависшее надо мной лицо.

– Всё. Ты договорилась, – мрачно сообщает Кот, неумолимо склоняясь.

Небо содрогается громом так громко, будто бы в метре от нас, но разродиться дождём на наши горячие головы пока не решается.

Наше частое, тяжёлое дыхание смешивается.

Ну вот… вывела его…

Зачем? Чего хотела этим добиться?

Я жалобно хнычу, вмиг растеряв настроение пакостить.

– Только посмей отвернуться! – рычит на меня Костя, сжигая взглядом мои губы в пепел.

Кончики наших носов соприкасаются. Зажмуриваюсь. На руку мне срывается первая капля дождя. Ещё одна.

Слышу, как Костя громко и жадно сглатывает. Чувствую запах его кожи – густой и горячий. Голова кружится. По всей видимости – помутнение. Воздух толчками циркулирует между нами от одного к другому. Эмоции швыряет как хлипкий плот, но мы явно качаемся на одной волне. И на очередном гребне мне хочется самой врезаться ему в губы, сорваться на пропахшую сеном землю, отпустить себя во все тяжкие…

Момент разбивает звонок телефона, безнадёжно смазывая наваждение.

– Ответь! – прошу раздосадовано. Хотя в пору радоваться. Вот и пойми себя.

– Юра, блин! Ты достал, – рявкает Костя. – Какая ещё туса? Ну, помню. Обещал быть. Значит, занят! Не жди. Не в последний раз такое событие.

– Псих… – усмехаюсь, когда он убирает от уха мобильный.

– Не свихнёшься тут, – выцеживает Кот стоном сквозь зубы и пару раз бьётся затылком о стог.

– Куда-то опаздываешь? – интересуюсь, отряхиваясь с наигранной тщательностью. Мышцы потряхивает. Я не знаю, что такое похмелье, но, думаю, испытываю что-то сильно близкое.

– Да Славу поздравить собирался…

Ох, точно!

– Поехали! – Дёргаю его за руку. Костя смотрит на меня разочаровано как на предательницу. – Поехали, говорю. Ты человек слова или кто?

При таком везении о случившемся – или едва не случившимся?.. – думать некогда. Жизнь второй раз такой презент не подкидывает. По глазам колючим и остывающим вижу, что предложение принято.

Решено, едем в клуб.

27. Любовь всей жизни

До клуба мы добираемся… Как бы поточнее сказать? Странно? Пожалуй, лучше атмосферу в салоне машины не описать.

Костя старается поймать мой взгляд, я стараюсь не встречаться с ним глазами. И, надо сказать, справляюсь неплохо, но лишь до поры.

Пока он не сжимает по-хозяйски мою руку.

– Приехали? Уже?.. – Выдёргиваю пальцы из его хватки, изображая жуткую заинтересованность происходящим за окном. Ладони приятно покалывает прохладой стекла, а правая щека горит как под горчичником.

Соколовский косится на меня с недовольством. Не прямо так, как в поле после звонка, но видно, что не готов снова обламываться.

– Не надоело влипать в неприятности, из-за своего упрямства?

Не комментирую. Я, конечно, не гений анализа, но готова поспорить на ещё один романтический ужин с Адамом, что Кот сложил в уме дважды два: двадцатитрёхлетие Славы и мой внезапный интерес к тусовке в том же клубе. Сейчас затянет любимую шарманку, к гадалке не ходи.

Я уже устала объяснять, что не нуждаюсь в одобрении. У меня есть своя голова на плечах, у Кости – своя. А эти постоянные наезды лишь заставляют защищаться. Опять спорить и рычать друг на друга? Не в этот раз.

– Ксения?

– Дай подумать, какие ещё нам доступны развлечения… – Демонстративно прислушиваюсь к стуку дождя о лобовое стекло. – Прогуляемся по набережной? На катамаране прокатимся, может? Погода в самый раз!

– Не передёргивай.

– Критикуешь – предлагай!

– Мы могли бы сходить в кино.

– Нет, мы туда не пойдём.

– Почему?

– Зачем? – поправляю с улыбкой. – «Почему?» тупой вопрос. Вот ты сейчас ищешь причину, а важно не это. Важна перспектива. И знаешь, в последнее время мне куда интереснее жить самой, чем смотреть, как этим занимаются актёры на экране.

Соколовский сосредоточенно перестраивается на соседнюю полосу, но я замечаю, как на его лице играют желваки.

– Когда тебе хорошо с человеком, плевать, в кино вы сидите или отрываетесь на танцполе, – хрипло произносит он, вперившись взглядом в дорогу. – Коктейлями сильно не увлекайся, пока будешь искать компанию по душе. Я всё-таки за тебя отвечаю.

Киваю. Хотя на душе скребут кошки.

Не знаю, как так постоянно выходит, что даже пытаясь сгладить углы, я умудряюсь ужалить. Но радует, что тема закрыта. И я смогу отдышаться.

Автомобиль въезжает на парковку перед огромным зданием. Глохнет мотор, гаснут фары… Над дверью в мареве дождя смазанно горит неоном название клуба. По всем канонам мелодрамы Кот сейчас должен накинуть мне на голову свою куртку. Нас закружит в вихре запахов, брызг, прикосновений…

– Ксюша, ау?!

– Да что?! – испуганно выныриваю из круговерти мыслей. И вот когда тебя ловят врасплох за занятием чем-то интимным, страх разоблачения толкает дать дёру.

В моём случае – прочь из салона, от Костика подальше. Мне кажется, он всё поймёт по глазам, а я не решила, готова ли снова к таким откровениям.

– Намокнуть хочешь? – Кот успевает поймать меня за локоть, в тот момент, когда я поднимаюсь с кресла. – Волос не жалко, хоть мозг побереги. Застудишь.

Так и замираю – одной ногой в луже.

Предложенная мне тряпка, явно забыта в машине какой-нибудь фифой. Да чтобы я… после какой-то его девки… Никогда!

Однако протест повисает невысказанным.

Ей-богу, если у страха глаза велики, то у чувства стыда они ещё и лживы. Потому что внимательнее присмотревшись, в отрезке мятно-зелёного шёлка узнаю любимый платок тёти Лины. Аж выдыхаю.

– Иди ко мне, – поторапливает Кот.

Сход замешательства придаёт моём мыслям совсем бредовый окрас. Клянусь, это эндорфины виноваты, что тело вдруг перестаёт подчиняться, а в голове – уверенность, что вот сейчас он продолжит с того, на чём мы прервались.

Но Костик, повторюсь, парень стремительный. Пока я таращусь, прибитая не в меру разыгравшимся воображением, уже завязывает второй узелок у меня под подбородком.

– Так-то лучше, – с удовлетворением оценивает проделанную работу. И, зная Соколовского, мне если и светит сегодня внимание мужского пола, то это будут представители предпенсионного возраста.

Впрочем, внешний вид перестаёт меня заботить, едва выбегаем под дождь – мы с Костей к клубу, а туса из примерно дюжины человек – из здания нам навстречу, во главе со злым как чёрт именинником, которого ведут сотрудники охраны.

– Мне насрать, какие дела у Валеева с моим братом. В гробу я его дочь видал! Так своему боссу и передайте! – надрывается Слава.

Костя, одной рукой заводит меня себе за спину, а второй здоровается с флегматично жующим жвачку Акеллой.

– Здарова, Юр. Что происходит?

– Злобин жениться передумал, прикинь? Вроде как встретил очередную любовь всей жизни… – со скепсисом фыркает тот и обращается к Славе: – Ну чё, Славон, расходимся? На душ я не подписывался.

У Соколовского брови взлетают под самые волосы.

– Абзац. Брат его уроет…

– Урыл бы, – со значением поправляет Юра. – Но дочь Валеева под венец со жмуриком вряд ли затащишь. Короче, она его приговор и спасение… Если только старший сам на ней не женится.

– С Вадиком и сам чёрт не стал бы связываться, – задумчиво изрекает Костя.

– Тут как бы да. Походу, влип наш Славон на веки вечные.

Акелла с презрением сплёвывает на землю и подходит к получившему свободу имениннику. Сочувствующе хлопает парня по плечу.

– Крепись. Мы тебя запомним молодым и весёлым.

– А поехали все ко мне! – отмахивается Слава, поправляя клубный пиджак.

Погода к длительным увещеваниям не располагает. Машины вереницей начинают отъезжать от клуба. Валентин напрашивается ехать с нами. Пока парни негромко ржут, переговариваясь о своём, я тихонечко сижу на заднем сиденье и перевариваю информацию.

Мне чужих женихов не надо. Понятно, что Славы в той комнате могло и не быть, но даже сотая доля вероятности выглядит ужасно! Да какого он чёрта вообще играл? Если это всё же был Слава… Не дай бог, это был он! То даже не знаю, как реагировать.

Я сразу не придала значения его фамилии, мало ли Злобиных в нашем городе? И только у одного состояние оценивается миллионами. Про Вадима Злобина здесь не слышал только глухой. Даже кролики и те плодятся с меньшей скоростью, чем он приумножает капиталы, попутно уродуя зелёный город бизнес-центрами и оставляя простых трудяг без рабочих мест. Человечности в нём как в камне, и это точно не тот персонаж, с которым приятно общаться.

Выходит, Слава такой же? Прискорбно, да и ладно. Мне с ними не жить.

Размах грядущего "банкета" осознаю уже на месте, когда Слава начинает выгружать ящики с покупками из багажника. В толпе разгорячённой молодёжи держаться Кости проблематично. Он сам берёт меня за руку. Взбегаем со всеми по лестнице на первый этаж.

Здесь… современно, лаконично, мрачно и роскошно одновременно. Чёрные пионы в хрупких вазах из синего стекла, мраморный камин, от которого веет холодом, прислуга, бесшумная, как привидения. И знаете что? У меня чертовски хорошо получается представить, что мы в склепе!

Костя постоянно крутится где-то поблизости. Не подходит. Не мешает. Но я не обольщаюсь, внимательный взгляд ловит каждый мой жест.

Становится интересно, сколько свободы он реально готов мне дать?

Кот знает, зачем я здесь, вернее, ради кого. Я по-прежнему не могу рассчитывать на его одобрение, но зато он старается дать мне гораздо больше – своё терпение.

Мне ли не знать, как трудно принять желания другого человека, когда они конфликтуют с личными интересами. Как сложно смириться с тем, что тебя отвергли, общаться и дальше как ни в чём не бывало. Но он старается, и я с изумлением осознаю, что этим становится мне куда ближе, чем мог стать на поле, если бы проявил настойчивость.

В тот момент я бы могла позволить многое. А после точно не упрекала бы за сделанный обоими выбор. Не исключаю возможности, что Костя сейчас жалеет, но в тот момент, когда была возможность, ему удалось победить эгоизм. И пустить в меня корни ещё на пару сантиметров глубже.

Поэтому я подхожу к Славе, не таясь. Не мне решать, чего Костя заслуживает… или не заслуживает, но на мою открытость он имеет право.

– С днём рождения! Уверена, тебе много чего уже пожелали. От себя добавлю: понять, чего ты сам хочешь больше всего, и чего больше всего не хочешь. И ещё…

Слава не отвлекается от ящика с игристым, лишь запрокидывает голову, вопросительно глядя на меня снизу вверх.

– Что?

– У тебя во рту есть железяки?

– Э-э-эм…

– Ну, брекеты там, пирсинг…

Он теряется всего лишь на мгновение.

– Таким путём ко мне ещё не подкатывали… И это в бабушкином-то платке!

28. Мы только чуть-чуть!

Костя

– Ой ладно, тебе. На каждую Жабу найдётся свой Иван-дурак. Кстати, о поцелуях… – Ксюша пытается казаться спокойной, но неловкость всё же пересиливает и получается весьма эмоционально. – У Акеллы на вечеринке… Я с тобой целовалась?

Слава с лёгкой придурковатостью на лице скребёт рукой затылок и, то ли в шутку, то ли всерьёз, включает ловеласа:

– Нет. И я предлагаю это исправить!

Слава – серьёзный пацан. Башковитый. Но увлекающийся.

Надо сказать, Злобин никогда не лукавит, когда начинает ухаживать. Он однолюб. Поэтому любовь всей жизни у него случается двенадцать раз на год. А всё остальное – Оли, Светы, Саши, Даши (подставить по ситуации), недоразумение, возникшие на почве того, что ни черта он раньше о настоящих чувствах не ведал!

От силы вскипающих в нём страстей рябят радиоволны и ёкают даже самые чёрствые сердца. Каждый раз любить как в последний – его персональная фишка. Но хуже всего то, что готовность встрять заново горит в нём нон-стоп!

Не знаю, какой дзен во мне ломается. Этим вечером мне профессионально удавалось держать себя в руках! Пока не приключился Злобин…

Подумав хорошенько, я решаю не ходить вокруг да около и забрать от него Ксюшу, даже если она заарканится и опять придётся выслушивать, какой я козёл. Поэтому без зазрения совести встреваю в разговор. Я готов даже подраться, если ситуация выйдет из-под контроля.

– У меня есть предложение получше. Слава, ты же не против, если я покажу Ксюше твоего пса? – намеренно выделяю исключительно себя в роли провожатого. Слава не дурак, поймёт, что здесь ему ловить нечего.

– Да, Костя. Хочу! – с готовностью подхватывает она и обращается к имениннику: – Можно мы пойдём?

Я знаю, на что бить. Она любит животных. Любая живность, попавшая в поле её зрения должна быть немедленно затисканной и заласканной. Но на особом счету у Мартышевой собаки.

Сколько раз я отводил глаза с мыслью «эх, Шарик, мне б сейчас влезть в твою шкуру!». Уж такой конкуренции Злобин не выдержит.

– Дался тебе этот Буран, Ксюх? В нём семьдесят кило веса и мозг с фасолину. Задавит и не заметит, – нарывается Слава, литраж бесстрашия в котором сегодня превышает безопасную норму. – Давай лучше со мной на брудершафт!

– Да иди ты, – отмахивается Ксюша, заметно потерявшая к нему интерес, едва выведав, что ей нужно было.

– И правда, Славик! Прекращай всех спаивать. – Смотрю на Злобина, как на врага народа.

– Между прочим, на трезвую голову в таких домах мерещатся привидения. – продолжает он упрямо нести ахинею. – Не поверишь, страшно спать одному!

– Так в чём проблема? – Типа по-дружески и в шутку, но ощутимо толкаю его в плечо. Пока только предупреждаю. – Давай помогу переехать в палату. Будешь спать с другими пациентами. И печень заодно проверишь.

Стараюсь ничем не выдать, что бесит меня другое, и не пойти вразнос, что не остаётся не замеченным Ксюшей.

– Так, Соколовский, не кипятись! Пойдём лучше знакомиться с Бураном, – умоляюще просит она, повиснув на моей руке. – Разрешаешь?! – вопрошает уже у Славы.

Удивительно, или уже совсем неудивительно, но Злобин мнётся и не спешит с ответом. Я прямо вижу, как ему влом обламываться.

Демонстративно хрущу шейными позвонками, обозначая недружелюбный, в общем-то, настрой.

– Кость, под твою ответственность. Зонт у прислуги попросишь. И ни в коем случае не открывайте вольер! – наконец, пасует именинник.

– Может напасть? – уточняю, на всякий случай.

Хочу понимать, к чему быть готовым. Хотя с Мартышевой никогда нельзя знать наверняка.

– А фиг его знает, – роняет Слава насуплено, доставая из ящика очередную бутылку. – В этом доме всего два запрета: выпускать Бурана и трогать эти чёртовы вазы! – Зыркает с ненавистью в сторону чёрных букетов. – Имейте в виду: если за первое мой брат просто облает, то за второе – руки оторвёт.

Отмахиваюсь. Мы только посмотрим собачку и сразу уедем домой. Нечего Ксюхе здесь делать.

Бурана я в последний раз видел ещё щенком. Поэтому, когда сворачиваем по дорожке к вольеру, невольно замедляюсь.

Земля за периметром ограждения вытоптана в асфальт и, кажется, содрогается под лапами постояльца. Честно говоря, рядом с такой тушей становится слегка не по себе.

Сколько Слава говорил в нём килограмм?.. По-моему, кого-то здесь давно не взвешивали!

Блин. Надо было взять с собой мясной нарезки. И снотворными нашпиговать, как в «Приключениях Шурика»! Ибо, если эта махина на радостях завалит сетку, отвлечь её будет категорически нечем. Но у меня в руке только хрупкие Ксюшины пальцы, дрожат и будят во мне тёмные страсти.

– Привет, медвежонок!

Боже! Страшно представить, каким должен быть в её представлении папа-медведь.

Из разинутой пасти рвётся рокот преисподней – это «медвежонок» отвечает ей радостным лаем.

– Как думаешь, мы можем его погладить? – опасливо предлагает Ксюша, когда мы останавливаемся в шаге от зверя.

С сомнением смотрю в угол клетки на перевёрнутую миску размером с корыто…

– Зависит от того, когда его в последний раз кормили.

По глазам вижу, что мой ответ её не устроил.

– Если я не ошибаюсь, кавказские овчарки – одни из самых добродушных пород.

– Разве? – Сомнения во мне растут как на дрожжах.

– Посмотри в его глаза! – выпаливает она без должной уверенности. – Они милые и доверчивые! Просто размеры пугают… немножко…

Ну надо же. А мне втирала, что размер ничего не решает.

И всё же невозможно ругать женщину за сумасбродство. Тем более, Ксюша так пронзительно боится и жаждет его погладить.

– Есть только один способ проверить.

С трудом переборов порыв зажмуриться, просовываю пальцы через сетку. И тут же отдёргиваю! Кожу до сих пор горячит дыхание пса. Мой датчик страха сжимается так, что им можно провода перекусывать!

– Кость… это… это что хрустнуло?!

– Кажется, ветка. – Перевожу осоловелый взгляд на яблоневый прутик, в который Мартышева вцепилась будто намертво.

– Может, не надо? – пищит она жалобно.

Ксения знает сто один способ вить из меня верёвки. Даже неосознанно. Достать лист с верхушки клёна или прикрыть перед отцом, в крайнем случае – научиться отращивать дзен, пока она проверяет на других свои гипотезы. Сто один способ, не считая таких проверенных, как взгляд оленёнка Бэмби и сомнения в моей смелости. Поэтому руку я всё-таки возвращаю собаке. Благо реакция позволяет, проверил.

К счастью, внутренне Буран не сильно изменился. Ему дай волю – обслюнявил бы меня по самый локоть! Мне мокро, шершаво, невыносимо щекотно! Но Ксюша в восторге прижимает ладони к щекам, и весь дискомфорт сдувает куда-то в открытый космос.

– Ой, какой лапочка ласковый! Я тоже хочу!

– Попробуй, – предлагаю, а сам всё равно подстраховываю.

Но даже пёс понимает, что женские руки – самое нежное, что может быть в мире. Затянут ошейник и не заметишь.

– Костя, Буранчик такой мягкий! – Пищит она с умилением. – Вот бы с ним поиграть!

Льёт как из ведра. Но Ксюша так близко, жмётся ко мне под зонтом, что мне становится жарко. Мои мысли сбиваются в бесполезную кучу где-то в уголке сознания. По всему телу дрожь. Сжимаю пальцы в кулак и слегка запрокидываю голову, чтобы совсем не уплыть под её умоляющим взглядом.

– Даже не смотри в сторону засова, – предупреждаю хрипло. – Ты же слышала Славу.

– Так мы не будем его выпускать.

Как знакомо…

«Ну, пожалуйста, мы только чуть-чуть!» – главный спонсор моих детских шрамов. Впрочем, я до сих пор дорожу каждым.

– Как ты это себе представляешь? – язвлю, но допускаю стратегический промах, прикипая к ней взглядом. Когда Ксюша чего-то хочет, её обаяние включается на полную мощь: глаза блестят, зубки чувственно прихватывают нижнюю губу. Такая невинная, вкусная в этом платке. Мне бы сотую долю выдержать…

– Кость, ты просто постой на стрёме. Я быстренько войду.

– Ты оглохла, что ли? – рублю категорично, грубовато даже. – Посмотрела и хватит. Пошли отсюда.

Ксюше запрещать нельзя. Со времён Евы так яблоко лишь слаще. И не запретить тоже нельзя. Дело не в принципах, сам вижу, что пёсик безобидный. Просто мало ли почему хозяин против?

– Ты меня так наказываешь? – меняет она тактику. Осталось потерпеть ещё чуть-чуть: попытку разжалобить и пару страдальческих вздохов, потом Ксения сдастся.

В заднем кармане вибрирует телефон.

– Отец твой звонит, – сообщаю, хмуро глянув на экран. Родительский контроль как дополнительный ушат холодной воды, но в кои-то веки вовремя. – Сделай, пожалуйста, так, чтобы мне за твои «поиграем» не приходилось оправдываться.

– А почему он звонит тебе? – От изумления она, кажется, даже забывает о Буране.

Отлично.

– Ты же просила поменьше тебя опекать. Забыла? Сейчас успокою его, не волнуйся. И без самодеятельности! – добавляю строгости в голос.

Ксюша насуплено поджимает губы.

– Передай папе, что я его люблю.

Максим Викторович подходит сразу к делу.

– Вы где?

– Гуляем под зонтом, дышим свежим воздухом, – сочиняю на ходу. У меня на этот вечер возникли кое-какие планы, его вмешательство сейчас в них крайне нежелательно.

– Как моя Ксюша?

– Переживает за свою горячность, – отмазываю паршивку, которая уже и в ус не дует. – Домой собираемся…

И вот, я продолжаю нести ахинею, Максим Викторович удовлетворённо слушает, даже не перебивает почти. Непогода изредка фыркает раскатами грома, будто высмеивая мои актёрские потуги.

Разговор требует находчивости и поглощает всё моё внимание. За шумом дождя раздаётся невнятный скрип. И следом грохот. Будто небо лопнуло. Словно метеорит вдруг рухнул на землю, сметая леса ударной волной!

Звук скрипнувших петель я узнаю мгновенно. А вот мой собеседник узнаёт вскрик дочери. От басовитого рёва едва не вылетает динамик.

Я оборачиваюсь, ища глазами сбежавшую из-под зонта Мартышку. Мобильный в повисшей руке продолжает кричать: «что случилось, что случилось?!».

Упрямство случилось!

– Всё хорошо, грузовик проехал, – бросаю кратко, завершая разговор.

– Кость не кричи. Я всего-навсего приоткрыла вольер! – сбивчиво оправдывается Ксюша. – Мне небольшая щель нужна была, чтобы войти! А он!.. – заканчивает горько, с осуждением указывая вслед радостно потрусившей к дому глыбе.