Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Драгош явился только под утро. Трезвый как стёклышко, в мятом джемпере и не менее жеваных джинсах. Анна его бы в таком виде из дома не выпустила, для родителей мы всегда несмышленые дети, сколько бы нам ни было лет. Значит, в родных пенатах он тоже не показывался. Гадать о том, где всю ночь прошлялся мой благоверный, пока я ворочалась от бессонницы и леденящего воя его псов не приходится – пара длинных платиновых волос на штанине и закатанных по локоть рукавах говорят сами за себя. Кобелина.

– Что такое, птичка, ты чем-то недовольна? – следует насмешливый вопрос, на который мы оба знаем ответ: Да, недовольна и да – это исключительно мои проблемы. Безбожник Драгош виртуозно играет на нервах, демонстративно попирая мои гордость и достоинство вопиющим произволом, но именно я, не выдержав его вызывающего взгляда, опускаю голову, признавая свою вину.

Уверенными шагами обогнув накрытый стол, он оттесняет меня к окну, ступает медленно как по канату, проверяя на прочность моё терпение. Нельзя срываться, помню, что нельзя. Внутри всё на части рвёт от несправедливости, но повода забрать назад свое разрешение я не дам. Потому что дома нужно показаться непременно. Не столько ради Нанэки, как бы низко то не звучало, сколько ради Зары. Ради того, чтобы утереть паршивке нос. Её обидные насмешки почему-то жалят едва ли не больнее грубости мужа.

"Никто мне позволит... Я для него пустое место... Не смогу упросить...".

Как же! Шутка ли, пренебречь единственной возможностью поквитаться с ней за годы унижений. Дома Золотарёв может хоть убивать – один чёрт для Зары наш брак будет самым счастливым. Да, возможно я и дочь шлюхи, но в том хотя бы нет моей вины, а вот сестрица, сполна заплатит за бесконечные козни и унижения.

– А что у нас на завтрак? Я готов умять слона, – Драгош едва заметно ведёт уголком губ, ирочно ухмыляясь каким-то своим мыслям. Ещё б он аппетит не нагулял, всю ночь, небось, отжимался. "Спортом" разит похлеще, чем в тот первый раз у Пашки в машине.

Кажется, даже его дыхание несёт животной сытой похотью с едкой раздражающей примесью женских духов.

– Я не знала, что ты любишь, поэтому...

– Поэтому поставила на стол букет вербы, – заканчивает Драгош, приперев меня к стене. – Скажи, я похож на козла?

– Нет.

– Нет, – сжав мою руку, он проводит ею по своим скулам, царапая ладонь свежей щетиной. – И мне так кажется. Ни бороды, ни копыт. Может, я что-то упускаю? – горячие губы обжигают кожу на запястье, разбирая на атомы жалкие остатки былого самообладания. – Например, рога? Что скажешь, Рада?

– Скажу, что тебе нужно проспаться, – вариант показаться психиатру решено придержать при себе. Я всё ещё не теряю надежды уделать Зару.

Но вся моя решимость разваливается по мере принудительного движения собственной руки по его грудной клетке и ниже, вдоль напрягшегося под джемпером пресса к пряжке ремня. От мысли, что его одежда, весь он с ног до головы, а теперь и моя ладонь пропитаны запахом другой женщины, накатывают спазмы отвращения. Однако попытка вырваться лишь ухудшает положение: теперь обе моих кисти заведены за спину, а Драгош резко берёт меня двумя пальцами за подбородок.

– Ух ты, реснички накрасила, – бормочет он с таким злым торжеством, словно поймал меня на краже своей туши, и слабый возглас непонимания тонет в волне его нездорового смеха. – Волосы красиво заплела, кофту надела с вырезом, – скользнув пальцами вниз по шее, медленно проводит ими по груди, отчего та вмиг покрывается гусиной кожей. Чувствую себя вымазанной в грязи. – Расскажешь, для кого марафет?

Соврать, что для него – язык не повернётся, а признаться, что для Зары, в лучшем случае засмеёт. Не стоило вестись на заверение глянцевых журналов, будто счастливая женщина обязательно должна сиять. Добилась достоверности – один уже прилетел на огонёк, опыляет лапками немытыми.

– А ты как думаешь? – огрызаюсь сухо и, в очередной раз дёргаюсь, пытаясь избежать неприятной ласки. Как оказалось зря. Пора бы запомнить, что любое сопротивление Золотарёва только распаляет. Одного движения достаточно, чтоб дёрнув на мне кофту, оборвать все пуговки до самого пупка.

– Уже бы так ходила... – уж не знаю, чего он ожидал, но при виде полупрозрачного бюстгальтера кричаще алого цвета голос Драгоша предательски хрипнет, а глаза загораются тихой яростью вперемешку с диким животным голодом. Не стоило доверять Дари покупку нижнего белья, этот комплект самый целомудренный из того, что она мне выбрала. – Я спросил: для кого ты, чёрт возьми, вырядилась?

– Для тебя, – выдыхаю шепотом. Его вкрадчивый голос и нервные пальцы, ныряющие под тонкое кружево, сбивают браваду на раз.

– Для кого? – повторяет он, чуть сжимая ладонями грудь. Лучше б ударил. Мне не удается сдержать дрожи отвращения – обличающей реакции, которой не должно возникать на прикосновения мужа, если, конечно, он за пару часов до этого точно так же не лапал другую. Почему так выходит? Я ни разу не испытала взаимной любви, но уже дважды познала измену, вязкую, липкую, обжигающую как горячая смола, въедливую как мазут, прожорливой личинкой подселяющуюся в тело и медленно выжирающую меня изнутри. Не ясно о чём сейчас думает Драгош, но глядя в его лицо, я будто ухожу под лёд и тщетно шевелю губами пытаясь поймать последние остатки воздуха. – Громче!

– Для тебя!

– Бедная девочка, так старалась, а я, козёл не оценил, да? – в то время как голос сочится улыбкой, его пятерня жёстко зарывается в сложную французскую косу, и ритмичными круговыми движениями превращает результат получасового труда в живописное воронье гнездо. – Так-то лучше. – Грубая хватка разжимается, но в следующую секунду я оказываюсь вжатой в стену без единого шанса пошевелиться. – Может, покажешь, как сильно хочешь угодить?

Едва успев открыть рот, чтобы возмутиться столь нелепому предположению, тут же проглатываю резкие слова, потому что одну руку Драгош возвращает на мою грудь, а второй – решительно ослабляет свой ремень.

– Прошу тебя, не надо.

Драгомир

– Почему не надо? Ты же старалась. Для меня, – несмотря на настойчивость, я не собираюсь доводить дело до конца, только уязвить, отыграться за ложь. И моя уловка даёт мгновенный результат: её колотит от омерзения, трясёт крупной дрожью именно в тех местах, которых касаются мои руки. Морщится. Изворачивается. Рада сама не захотела быть послушной женой, а за строптивость обязательно нужно наказывать. Пока не вошло в привычку. Пока не оборзела, почуяв пьянящий вкус вседозволенности. Она действительно верит, что я позволю ей сбежать? Что отдам другому ту, в которой теперь течёт моя кровь? Никогда! Скорее покалечу. Ноги переломаю. Ему. Ей. Обоим. – Не вздумай мне врать. Никогда.

Она кивает. Смотрит в глаза побитой собакой и кивает... но молчит. Не признаётся, что собралась к нему; что это бельишко, румянец на щеках, помада – всё для него. Неужели не видит как меня колбасит?! Где её инстинкт самосохранения?! Где мозги? Где честь? Клялась ведь. Лживая шлюшка.

Я думал, что та, которую до рассвета во все дырки тёр шкура дешёвая, ан нет – там всё по чесноку: деньжат подбросил и пользуйся, успевай резинки менять. Хоть руки за голову сложи и получай удовольствие. А я лежать не хотел, и удовольствие мне к чёрту не сдалось – вымотал и себя и куклу белобрысую. Считал, спущу пар – отпустит, иначе вернусь домой и прибью не разбираясь. До фонаря всё, один взгляд на личико её размалёванное, и снова весь нервами наружу. До последнего верил, что если не признается, то хоть опомнится, думал, вчера на кухне не у меня одного что-то там внутри перемкнуло, и радость молчаливая при встрече – вердикт в мою пользу. К матери она намылилась, сучка. Сбежать собралась. Наверняка. Но это невозможно. Осталось только убедиться. Своими глазами увидеть хочу, тогда поломаю обоих, как она ломает меня.

Никогда не верил в мистику, но что это, если не проклятье? Эгоистичная и ревнивая зависимость. Ну, не хочет быть со мной – пусть валит. Я мог бы отпустить её на все четыре стороны. Ведь раньше не был алчным, не кичился властью, не издевался над теми, кто слабее. Но стоит рядом с ней представить кого-то другого как пальцы сводит судорогой от потребности отобрать своё и в голове щелчком срабатывает желание схватить крепко-крепко, какую есть: лживую, ненужную. Выдернуть из чужих рук. Запереть, закопать, лишь бы только моей была.

Сам не свой от ярости бездумно стягиваю свой провонявшийся общажной сыростью джемпер, срываю её кружевные тряпки, чтоб голой кожей ощутив каждую клеточку дрожащего тела, оторваться от пола, под перестук двух всполошённых сердец. Чтоб содрогнуться, будто в первый раз прижимаясь к женской груди, до слышного скрипа сжимая челюсти от нечеловеческого возбуждения, словно не я всю ночь прокувыркался с ненасытной первокурсницей. Вот же сладкая тварь. Чужая – моя.

– Драгош, пусти, я завтрак разогрею.

Потеряв надежду вывернуться, Рада обмякает и тихо шмыгает носом, отрезвляя мыслью, что с ним-то она по-другому: без отвращения, без страха; заставляя сатанеть от желания сжать эту тонкую лебединую шею и свернуть одним точным движением. Никогда раньше не замечал за собой неоправданной жестокости. Никогда, до того как услышал её признание. И уж точно форменное сумасшествие на фоне подобных мыслей, переживать, что у моей пленницы затекли ноги, стоять на цыпочках, пока я раскачиваюсь, прижимая её к груди, как фанатик свою реликвию.

Не нравлюсь. Отворачивается. Хорошенько встряхнув острые плечи, заставляю поднять на себя глаза и с угрюмым исступлением смакую заполнивший их страх. Боится, что не пущу, дурочка. Напрасно. Только бояться нужно обратного, потому что, когда я вычислю, кто он – назад пути не будет. Сама виновата, знала, на что идет, умоляя прикрыть свой позор взамен безоговорочной верности. Теперь власть в моих руках, а значит кранты её хмырю. Допрыгался.

Через силу размыкаю руки, выпуская воспрянувшую птичку из силков своих объятий. Пусть порхает, недолго ей осталось. Ещё бы самому оклематься, перебить налёт поражения, соленой накипью хрустящий на зубах.

Только попробуй предать, я самолично перебью твои крылья, маленькая глупая птичка.

– Не нужно ничего греть. Так съем.

– Тогда приятного, – бормочет Рада, судорожно кутаясь в свою многострадальную кофту, и на нетвердых ногах направляется за другой конец стола. В ладонях тут же появляется неизменная чашка. Похоже она для жены – что спасательный круг или фаянсовый тотем поддержания храбрости. Вот только завтракать с ней за одним столом в мои планы не входит. И не только потому, что сначала ест вожак, потом все остальные, хотя приучить бунтарку к субординации ещё предстоит, а в целях её же безопасности. Уж больно тянет придушить лгунью бесстыжим красным лифчиком, зажатым в моём кулаке.

Глава 16

Рада

– Встань – хриплый приказ супруга в мгновение ока подбрасывает меня на ноги. – Чтоб больше не садилась за стол, пока я не доел.

Больно надо, козёл.

На деле же, естественно, подчиняюсь. Оказаться ещё раз в его удушливых лапищах не шибко-то и охота, лучше смыться, пока дают зелёный свет. Подобрав его брошенный на пол джемпер, спешу прочь из кухни, успев, однако кинуть злорадный взгляд на расцарапанную мною же спину. Ещё не скоро заживёт.

Спустя полтора часа, когда я, переодевшись и соорудив на всякий пожарный причёску попроще выхожу из гардеробной, Драгош всё ещё сидит на прежнем месте. Курит. Нетронутая тарелка овсяной каши и сохранившая первоначальную высоту стопка блинов недвусмысленно намекают, что гастрономическим пристрастиям супруга я ни на грамм не угодила.

Вот и хорошо, не заслужил. Пусть кормят там, где ночами шляется.

Жаль в лицо ему такого не скажешь. Вдобавок ко всему, принюхавшись, отмечаю, что Золотарёв успел освежиться, и теперь к вишнёвому дыму примешивается свежий аромат его геля для душа. На второй заход собрался, безбожник?

Наверное, вместе с обручалкой женщина примеряет какой-то сверхобострённый инстинкт собственницы, потому, что иначе мне своей реакции не понять. Глаза как намагниченные, так и косят в сторону нелюбимого мужа, подмечая свежевыбритые скулы, стильную толстовку, азартный огонёк в глазах, глубокие затяжки: жадные, будто в попытке скурить время, чтоб текло быстрее. И в груди бездомной кошкой заскреблось глухое раздражение: настырное – не прогнать, не вытравить.

– Так я пойду? – улыбаюсь как можно беззаботнее, тщательно скрывая недовольство и невольно задерживая взгляд на его безымянном пальце. Кольцо на месте, что ничего не меняет, но приносит относительное удовлетворение.

Да какое мне дело? Разве что обстирывать его после не пойми кого мерзко.

– Нет.

Рассеянный отказ сменивший непродолжительное молчание, за которое я успеваю мысленно сыпануть ему пороха в сигареты, предательски бьёт под дых.

– Ты ведь разрешил! – шиплю, мгновенно закипая. Досада, обнаружив формальный повод для ссоры, так и щекочет кончик языка готовой разразиться тирадой.

– Нет! – резко повышает голос Драгош, но как-то быстро унимается, выравнивая тон. – Одна ты не пойдёшь, сам отвезу.

– Издеваешься? – меня едва ли не подбрасывает от мысли провести лишнее время с ним наедине в одной машине. – Тут пешком идти минут десять, если ворон на ясенях считать.

– А ехать ещё меньше, тем более, мне по пути. И не истери, башка раскалывается.

– Поделом тебе!

Но, то ли взыграло вернувшееся благоразумие, то ли свирепый взгляд, брошенный мужем исподлобья подкоротил не к месту распоясавшийся гонор, желание спорить куда-то резко исчезает. Мне не то, что неохота находиться с ним рядом, мне дышать возле него тяжело. Кажется присутствие Драгоша накаляет воздух, отчего горит кожа и пальцы дрожат. А о том, что творят со мной его прикосновения и думать не хочется. Тут не с ним разбираться, тут себя бы понять.

Демонстративно расправив плечи, дабы натянувшаяся кофточка не оставила сомнений в отсутствии под ней нижнего белья, хлопаю дверью кухни. Не громко. Так, чтоб слышать посланный вслед мат. Выкуси, деспот! Сам забраковал выбор Дари.

На улице не по-весеннему жарко. В память о вчерашнем ветре остались только пакеты, прибитые к воротам. Дело в том, что жители нашего города никогда не славились особой чистоплотностью – редкий горожанин донесёт сор до урны, а выкинуть что-либо из окна авто, дело не только плёвое, но и заурядное.

Брезгливо пнув подальше жестянку из-под колы, терпеливо дожидаюсь Драгоша и стараюсь не думать, о том, какими судьбами нам вдруг оказалось по пути. Не хотелось бы при Заре афишировать холод наших отношений.

Золотарёв долго себя ждать не заставляет. Пиликнув сигналкой, галантно открывает передо мной заднюю дверцу машины, из-за чего я всю дорогу до бывшего дома гадаю, чем вызван этот, безусловно, широкий для домашнего тирана жест: зачатками воспитания или какой-то назревающей каверзой, и по мере короткой поездки всё ближе склоняюсь ко второму. Но суть подвоха по-прежнему остаётся неясна.

Салон сотрясает агрессивными басами. Жёсткая злая музыка щетинится ломаными ритмами, терзая нервы растущим чувством беды. Не предчувствием взбучки за неудачный завтрак, не нотациями за вызывающе торчащие сквозь ткань блузки соски, а липким страхом перед чем-то действительно значимым. И вроде неоткуда взяться беспокойству, ведь ни в чём серьёзном я не провинилась, даже задерживаться у Нанэки не собираюсь, но взгляд то и дело устремляется к рулю, по которому пальцы мужа нервно постукивают в каком-то озверелом боевом марше.

Да нет, дело не может быть во мне. Он бы не стал молчать. Наверное...

Те пару минут, что проходят прежде чем машина выворачивает на основную дорогу и, проехав ещё с десяток метров, притормаживает у ворот бывшего дома, кажутся адом. Не заглушая мотор, Драгош выходит из автомобиля, чтобы открыть мне дверцу и подать руку.

– За тобой заехать?

Только вид бегущей к воротам Зары позволяет мне не застыть с открытым ртом.

Вот это его швыряет из крайности в крайность!

– Мишто ЯвЪян!* Вы бы хоть предупредили, я б ворота открытыми оставила. Мы так-то гостей не ждали.

В смысле не ждали?! А кто вчера мне все уши прожужжал? Врёт и не краснеет.

Возмутиться мне не даёт та же Зара. Вернее её многозначительный взгляд, посланный в сторону моего мужа.

– Оставь ворота, – цедит он странно севшим голосом. – У меня срочные дела загородом.

Фальшь от этих двух расходится осязаемыми волнами: вороватыми взглядами, загадочными интонациями. Так и хочется от души посоветовать сестрице заткнуться и убраться с моих радаров подобру-поздорову, тормозит только фактическая беспочвенность подобной резкости. Но в груди-то всё клокочет. С каких вообще пор Золотарёв кому-то отчитывается? Тем более женщине. И что за непонятные переглядывания?

Развернувшись в сторону Драгоша, неожиданно робею от того, что он тоже разглядывает меня. Смотрит пристально, в упор. В глазах его что-то мелькает, что-то тёмное и опасное, отчего отчаянно свербит под ложечкой, но в следующую секунду внимание мужа снова возвращается к Заре.

– Желаю удачи, – ухмыляется сестра. Слишком самодовольно, чтобы списать на банальное кокетство.

Кровь, побежав быстрее, превращает раздражение в нечто более жгучее, примитивное. Ослепляющее настолько, что, игнорируя приличия и здравый смысл, я дёргаю на себя рукав толстовки Драгоша. Он удивленно поворачивается, собираясь, видимо, отругать меня за вольность, но я не даю ему такой возможности. Привстав на цыпочки, цепляюсь за широкие плечи и, зажмурившись, приникаю к приоткрытым в изумлении губам.

Наверное, со стороны это именно тот злой поцелуй, когда один сжимается, будто шагая в пропасть, а второй, ошалев, застывает с широко распахнутыми глазами. Почти сразу внутри меня снарядом разрывается запоздалое раскаянье. Я остаюсь один на один со страхом получить прилюдный нагоняй, целиком заслуженный, но от этого не менее позорный, и готовлюсь посыпать голову пеплом, собранным с ещё дымящегося пепелища своей гордости. Тем сильнее ошеломление от пьяного головокружения, захлёстывающего меня с каждым ответным касанием губ Драгомира.

Получив добро, уже уверенней пробую его табачно-горький язык, продолжая целовать обречённо и неистово, вкладывая в эти касания обиду и ярость, одиночество и боль, страх и благодарность за то, что не оттолкнул меня перед Зарой. Вжимаюсь в его грудную клетку, прогибаясь в мучительном поиске человеческого тепла, глажу пальцами широкие скулы, льну и лащусь как в последний раз. В крови огонь. Хмель. Злость. Наслаждение, Драгош не просто выпивает мои эмоции, он спаивает меня своими, начисто стирая границу, где заканчивается он и начинаюсь я. И незнакомая, но такая естественная потребность в нём раствориться, даже если самой доведётся сгинуть сжигает остатки здравого смысла. Но он неожиданно отстраняется, перемещая горячие губы к макушке. Дышит рвано, одуряюще гулко, отчего настойчивый шёпот превращается во что-то трудно различимое:

"Останься со мной"?

"Вернёмся домой"?

Тряхнув головой, поднимаю вверх растерянно-вопросительный взгляд.

– Не на людях... Для этого есть дом, – протяжно выдыхает муж, зарываясь нервными пальцами в каштановый вихрь волос. – Давай вернёмся?

– Я помню дорогу, – качаю головой, опуская взгляд на змейку его не по сезону тёплой толстовки. Вместе мы точно не вернёмся. Не после прошлых двух ночей, которые доказали, что мне одинаково больно и когда он со мной и когда с любой другой; не подметив отвратительный багровый засос украсивший жилистую шею. Драгош может принудить меня к чему угодно, но пусть даже не надеется, что я по первому щелчку побегу исполнять любые его прихоти. Показать единожды свою слабость, значит проиграть свой и без того мизерный шанс на уважение.

– Не говори потом, что я не предлагал, – выдыхает бесцветным голосом и уходит, доставая из кармана пачку сигарет.

Мне кажется, что я могу собой гордиться, правда недолго, ровно до того момента как перед лицом расплывается насмешливая ухмылка Зары.

Откуда это чувство, будто меня умело одурачили?

– Ну наконец-то! – закатив глаза вздыхает сестрица, едва мощный шум Рендж Ровера затих за поворотом. – Держи.

– Что, белоручка, лень дойти до урны? – цежу, отмахиваясь от протянутой салфетки. Слава богу, в этой семье мне больше никто не указ. Раб продан, а значит вправе и послать. До чего ж приятное чувство! Почти свобода, если не вспоминать о сорвавшемся куда-то муже. – Нанэка у себя?

– Держи-держи, – на сей раз бумажка лезет мне в лицо. Кажется, на ней что-то нацарапано. Проклятия? С Зары не станется. – Да не спеши ты, мать всё равно ещё на рынке.

– Ты говорила, она не встаёт.

– Говорила, – кивает Зара, – Иначе тебя было не выманить.

– Чего ты добиваешься?

Впервые глядя на довольное лицо сестры, я не знаю, чего ожидать. Понимаю, что ничего хорошего, но предположений совсем никаких. Не запрёт же она меня в подвале.

– Чтоб ты исчезла из нашей жизни – моей и Драгоша.

– То есть ничего нового, – устало пожимаю плечами, смерив нахалку угрюмым взглядом. Против такой твердолобости даже венчание в церкви оказалось бессильно. На что я только надеялась, устраивая этот глупый цирк с поцелуем?

– А ты прочти, потом решишь. Я даю тебе шанс свинтить без потерь. Пашка, конечно, не Золотарёв, но и ты далеко не я.

– Зара, ты в своём уме? – хриплю чужим голосом, наконец, пробежав глазами записку. – Драгош если узнает, прибьёт нас обеих. Верни откуда достала и дорогу в наш дом забудь. Больная.

– Он знает.

– Что ты несёшь? – хмурюсь, пытаясь нашарить в кармане запасные ключи от дома, и запоздало припоминаю, что забыла их на тумбочке в прихожей.

– Теряешь время, он видел записку, – отзывается Зара, победно упирая руки в бока, – Долго уламывала, чтоб он тебя выпустил из дома? Сомневаюсь. Ему наверняка самому не терпится избавиться от лживой шлюшки.

– Я ни о чём не знала!

– Ты, правда, веришь, что он станет тебя слушать? Ту, которая опоганила свой род, путаясь с гаджо. Да ты и сама гаджо! Грязная. Недостойная. Никто тебя щадить не будет, предательница. Ты в курсе, что стало с дурнем, который попробовал навариться, стянув номера с машины Жеки Мадеева? Он больше никогда ничего не снимет, потому что нечем... Не осталось у парнишки ни пальцев, ни целых костей. Что глазками хлопаешь, не знала? У твоего муженька был весёлый мальчишник, кровавый. И тебя ждёт то же самое, – надрывно хохочет Зара, с трудом прерываясь, чтоб добавить торжествующе: – Мне он поверит, "сестричка". Я хоть на иконе, хоть в гробу поклянусь. Ты – предательница, пустое место. Никто тебя не станет выгораживать.

Вот теперь самое время запаниковать. Клятва в гробу – не только самый редкий вид клятвы, но и самый внушительный. Считается, что солгав лёжа в специальном гробу, в ближайшие сроки окажешься в нём на самом деле. Я-то поклянусь, но Зара больная на всю голову чистокровка, к тому же Драгошу доподлинно известно, что мне утаивать правду не впервой.

– Гори в аду, стерва, – цежу сквозь зубы, бросаясь к воротам. Надеюсь ещё не поздно встретить гнев супруга у родного порога. Может, даже повезёт вставить хоть два слова, прежде чем он скормит меня своим псам и скажет, что я сама к ним сунулась.

– Беги, Рада, беги! Добраться до Князева первой твой единственный шанс, – доносится вслед, подстёгивая сердце рваться вперед немеющих от страха ног.

Из всех паршивых дней сегодня явно самый наихудший.

Кусая губы, стою как витязь на распутье, а машина Драгоша былинным камнем маячит впереди: налево свернуть – подтвердить подозрения, ДК как раз находится в той стороне, направо проскочить – сорваться в обрыв, а прямо пойти – по хребту огрести. Так как вариант явиться к Пашке на поклон отметается безоговорочно, то выбирать приходится между верным самоубийством и мизерным, но шансом объясниться.

Умирать я пока совсем не готова.

Одновремённо с моим первым неровным шажком ему навстречу, чёрный Рендж Ровер рывком дёргается с места и, совершив крутой вираж вокруг столба на пятачке перед нон-стопом, в два счёта встаёт в метре от меня. Напрасно я щурю глаза, вглядываясь вглубь салона, настроение водителя не разобрать за облаком поднятой пыли.

– Садись, птичка, подвезу, – ледяным приказом звучит сквозь узкую щель приспущенного стекла.

Знает, зараза, как довести до трясучки.

– А я как раз домой, – надтреснуто шепчу, только с третьей попытки захлопнув за собой заднюю дверцу. Руки не слушаются будто чужие.

– Домой нужно было, когда я предлагал. Теперь уже поздно, маршрут сменился.

Мишто ЯвЪян!* – добро пожаловать (цыг)