Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Бонус. Часть 3

Рада

Птичий щебет, разлившийся по аллеям парка прилегающего к детскому садику, оглушает. Правда сейчас, когда к нему не примешиваются голоса неугомонных двойняшек, он кажется не таким жизнерадостным, но я всё равно от души наслаждаюсь ранней весной. Торопиться мне особо некуда: Драгош ещё на рассвете уехал на юг к отцу, Жека взял на себя руководство по подготовке и обустройству "усыпальницы" достойной статуса главы клана Золотарёвых, дети перепоручены воспитательнице. Непривычно и муторно возвращаться в пустой дом, зная, что до самого вечера никто не нарушит его тишины, не заскочит на обед, не обнимет. Первый день без мужа, а я уже адски скучаю.

– Рада!

Надо же, столько лет не вспоминала, но этот голос мгновенно стегнул узнаванием – Пашка. И там, глубоко под слоем обретённой гармонии сразу же вскрылись старые рубцы, пробуждая вколоченный им же рефлекс бежать как можно дальше, ибо ничего хорошего встреча с Князевым сулить не может. Годами не виделись и на тебе. Откуда только взялся?

– Обороты сбавь, говорю. Куда чухнула? Не узнала что ли?

– Вот именно, что узнала, – бурчу нагло пристроившемуся сбоку недоразумению.

– А я в садик своих спиногрызов отвёл, смотрю за ворота выходишь. Издалека не разобрать ты – не ты. Дай, думаю, проверю.

– Проверил?! – резко остановившись, поворачиваюсь к нему. Напрасно, конечно. Дерзкий взгляд из-под чёлки будто отматывает вспять ленту времени, вплоть до той злополучной ночи, стоившей мне шесть лет назад столько боли и слёз. Не изменился, подлец. Вот ни капли! Те же юношеская расхлябанность в одежде, вызывающая усмешка и действующая на нервы манера становится недопустимо близко, наплевав на личное пространство. Даже духи не сменил – хвойные, резкие как освежитель для туалета. А ведь когда-то они мне нравились. Всё нравилось, что было как-либо связано с ним. Воспоминания садистски прошибают ознобом: непрошенные, яркие, светлые, горькие, где веет мечтами и ранит их же осколками. И обида забитая временем в самую глубь, расплавленным оловом вскипает в аорте. Сил нет смотреть в глаза его льдистые, жалко себя тогдашнюю, до нелепости наивную, влюблённую в эту тщеславную сволочь. – Проверил? – Повторяю значительно тише, с трудом выталкивая воздух, прильнувший к горячему нёбу. – Да это, я. Теперь можешь дальше идти куда шёл. Я тороплюсь.

– Да ла-а-адно... – тянет он иронично сквозь короткий смешок. – Столько воды утекло, а ты всё ещё дуешься. Я же как лучше хотел и в тот раз и после, когда позволил твоему бабуину намять себе бока. Боялся, что он, лёжа в больничке, сопрёт всё что можно, и ты потом надорвёшься передачки таскать.

По себе судишь? – чуть не срывается едким вопросом, но мне хватает ума и силы воли вовремя прикусить язык. Буду последней дурой, если позволю втянуть себя в разговор. Нет, я не дам ему вновь смешать меня с грязью. Слишком много времени и сил ушло на реанимацию самоуважения. Крупицами склеивала, пылинками из-под его подошвы. Поэтому к чёрту всё, пусть мелет, что угодно – решаю, возобновляя путь. Столкнувшись с индифферентностью, он скорее отстанет, чем получив возможность ухватиться за диалог.

Однако это был бы не Князев, упрямец сказочных масштабов, не продолжи он гнуть своё.

– Нет, ты не подумай, – заверяет Паша, в два шага обгоняя меня и продолжая идти задом наперёд, таким образом, чтобы не добровольно так принудительно оставаться в поле моего зрения. – Я не собираюсь ничего доказывать, один хрен ничего не изменишь. Зелёный был, бедовый. Верил будто пустые карманы счастью не помеха. Мой косяк, что тут сказать. Ревность живьём сжигала, а тут ты его выбираешь. Дважды. Кто бы лишнего не ляпнул?

Интересно, где была его ревность, когда он сыночка малолетке заделал? А-а-а! Хватит! В топку всё. Мне нет никакого дела. Не слышу его. Ничего не слышу.

– Рад за тебя. Серьёзно. Сам ведь так толком жизни не видел, сплошная борьба за выживание. Я ведь после драки той в ДК долго в себя приходил, сама понимаешь – когда менты на хвосте в больничку особо не сунешься. Сюда вернулся только через два года. К тому времени дело закрыли, часть ребят попересажали. Хотел с чистого листа начать, чтоб достойно, честно. Да кому нужен отец-одиночка без образования, зато с хроническим недосыпом? Жена-то бывшая, сына мамке моей скинула и в Италию подалась сиделкой. Опять грузчиком пошёл, утешал себя, что временно, – зло усмехнувшись моему замешательству, Князев сплёвывает в сторону. – Прикинь, оказывается, нет ничего более постоянного, чем временное. Да, не престижно, но содержать три души как-то нужно. Мать спилась на пару с тёткой, пенсией бати-колясочника и псину толком не прокормишь. – Боже... он говорит, а я вновь вижу его избитым, одиноким, пошатывающимся в узком проёме окна, шагающим даже не в пустоту – в густой терновник, и у самой сердце кровью обливается. – Пашка, перехватив мой жалостливый взгляд, тихо добивает: – Не подумай, что я жалуюсь или плыл бревном по течению, не пытаясь всё наладить. Женился тогда, спустя полгода, ребёнку нужна была мать. Почти сразу родилась дочка, тяжело, но справлялись. Пристроилась к обеспеченному, шалава. Позавчера записку нашёл. Теперь один с ними двумя мыкаюсь. Знаешь, пока ты была моим стимулом, дела как-то спорились. Может если бы не мой тогдашний косяк, всё бы сложилось иначе. Ты бы не психанула той ночью, я бы не пошёл по наклонной и дети, которых мы этим утром привели в садик, были бы общими. Но нам этого наверняка уже не узнать, – с грустью улыбается он, доставая из кармана линялой ветровки такое же неказистое яблоко. – Будешь?

Спешно качаю головой, смаргивая непрошенные слёзы, – Нет, мой хороший, на этот раз не поведусь. Даже не надейся сыграть на жалости. – Пашка знает, на что давить, а я теперь знаю, какой он манипулятор, поэтому решительно отвожу взгляд в сторону, смачно проклиная свой дурацкий характер. Хотя в подкорке намертво успевают отпечататься и шрамы на осунувшемся лице, оставленные ударами Драгоша, и печать безысходности в льдистых глазах.

– К чему эта исповедь, Паш? – шепчу, сжимая руки в кулаки, чтобы не кинуться устраивать его судьбу, как чокнутая мать Тереза. – Твоя жизнь – результат твоего же выбора. Причём здесь я? Где ты был, когда мне пришлось пройти через ад?

– Я просто хочу исправить ошибки, – пояснят он, прежде чем впиться зубами в сочную мякоть. Снова чёртово "хочу", не спрашивая, нужно ли оно кому-то кроме него самого. – Рада, посмотри на меня.

Сейчас прям! Хмыкнув, демонстративно разглядываю цветы, мелькающие в гуще ярко-зёлёной травы, как черепки разбитого солнца. Пашка тоже давным-давно был моим солнцем, сиял для всех и так же исчез из виду, когда моя беспечная юность накрылась непроницаемым колпаком. Затем на моём пути появился Драгош, вспыхнул искоркой, отогрел. Всегда со мной: в моей крови, в моём сердце, в горе и радости. Только тепло его тоже обманчиво, дам повод в себе усомниться – сожжёт и костей не оставит, а значит, пора прекращать этот бессмысленный разговор. Очередная блажь Пашкиного больного мозга, которую он пытается выдать за раскаяние, не стоит того, чтобы ставить под угрозу собственное счастье,

– Паш, дочери сколько? – произношу ровно, хотя внутри всё сотрясает злостью. Когда он, наконец, оставит меня в покое?

– Три, – непонимающе моргает Князев, откусывая ещё кусок от яблока. Задумчиво жуёт его, затем гордо улыбается: – Ленка бы тебе понравилась, она хорошая девочка, тихая.

– Тем более. Самое время начать ей вдалбливать, чтобы держалась подальше, от таких козлов, как ты, Князев, – подвожу я итог, едва сдерживая желание кинуться наутёк. С Пашкой так нельзя, если вдруг в моём поведении ему померещится малейшая тень неуверенности, не отстанет.

Придав лицу максимально бесстрастное выражение, стоически выдерживаю пугающе пустой взгляд Князева, который смотрит куда-то сквозь череп, то ли в наше прошлое, то ли вглубь себя, отчего под лопатками ходором пробегают мурашки. Так мог бы выглядеть человек потерявший надежду или упрямец, пускающий в ход последнее средство. Тогда в машине, перед тем как всё случилось, он также смотрел. Не прокатит. Бросив одними губами сухое "прощай", обхожу его сникшую фигуру и не мешкаю, даже услышав вдогонку его глухое:

– Прости за всё. Просто помни, если удача повернётся задом, ты всегда можешь рассчитывать на меня.

Конечно, только удача тут не причём, своё счастье я честно выстрадала.

Бонус. Часть 4

– О-о-о-о, зеленоглазое такси, – прокуренный голос Мадеева, оттененный треском костра и звонким дискантом Миро наполняет весенние сумерки безмятежностью. Отблески догорающего огня прокладывают по небритому лицу глубокие, мрачные тени, обнажая степень его отчаяния обзавестись собственным потомством.

– О-о-о-о, притормози, притормози, – подхватывает Мари, заворожено созерцая бег узловатых пальцев по струнам гитары. Удобно устроив голову у брата на плече, дочь сонно улыбается сидящему напротив Жеке. Дети его любят, он тоже в них души не чает, одна Зара, облокотившись на перила беседки, наблюдает за супругом со стороны и всё больше хмурится, докуривая подряд вторую сигарету.

– А ты к Розе обратиться не пробовала? – шёпотом озвучиваю давно назревший вопрос. Знаю, что лезу не в своё дело, но трудно оставаться в стороне видя страдания близких людей.

– Зачем это? – хмыкает сестра, полоснув меня убийственным взглядом. Мы видимся лишь по большим праздникам и, глядя на её приветливую улыбку, порою казалось, что наши взаимоотношения движутся к потеплению. Похоже, всё это время я просто обманывалась ложной любезностью. Она здесь явно не по своей воле, о чём можно было сразу догадаться, если бы в мыслях сплошь протравленных встречей с Князевым, осталось что-то кроме просчётов того, как его лучше избегать.

А ведь обычно Жека приходит один. Надо полагать, он и сегодня супругу прихватил исключительно, чтобы соблюсти приличия ввиду отсутствия Драгоша. Скинул её на моё попечение, да так за весь вечер даже головы не повернул в нашу сторону. Его внимание целиком сосредоточилось на любимых племянниках, что естественно не могло не сказаться на настроении самой Зары, которая мало того, что раньше меня не особо жаловала, теперь и вовсе расчленить готова. Довольно неприятное чувство быть невольным катализатором чужих разборок.

– Как зачем? – предпринимаю последнюю попытку достучаться до сестры. – Роза сильная шувани, уж она-то поможет решить вашу проблему.

– Нет у нас никаких проблем, – отрезает Зара, яростно растирая окурок о дно чайного блюдца. – И врач сегодня это подтвердил. Может дело в тебе? Ты умеешь располагать к себе сварливых стариканов, откуда мне знать, что это не твоих рук дело? Отомстила, довольна? Только не стоит теперь лезть мне в душу. Оставь лицемерие при себе, мне оно не нужно.

– Замечательно. Ещё и крайней осталась, – усмехаюсь, кутаясь в мягкий шерстяной кардиган. – Я хотела как лучше. Права была Дари, когда предупреждала не лезть к тебе даже с добром.

– Ой, ещё одна праведница. Думает, раз залетела, то муженёк будет вечно на руках носить. С роддома привезёт и снова пустится во все тяжкие.

Слов нет. Дым её сигареты щекочет ноздри, разъедая лёгкие наравне с горечью прозвучавших претензий.

– Злая ты, Зара. Нельзя так, – тихо замечаю, облокачиваясь по её примеру о деревянные перила.

– А как можно? Я хоть душкой в отличие от тебя не прикидываюсь. Змея.

Негодование спазмом застревает на уровне горла, окрашивая голос сердитой прохладцей.

– Вот и продолжай в том же духе. Только молча. Не забрызгай ядом мой дом.

Убедившись, что попытки сблизиться по-прежнему лишены смысла, с чистой совестью отвлекаюсь на возню у костра. Мадеев, отложив гитару в сторону, ерошит волосы пересевшему к нему на лавочку Миро, в то время как Мари осталась сидеть на пенёчке, баюкая плюшевого зайца.

– Дядя Жека, – издалека начинает сын, взволнованно теребя пуговку на своей куртке. – Мне тут совет срочно нужен, а папа уехал.

– Ну, наконец-то, – отзывается парень, азартно потирая руки. Видно как ему льстит неожиданная возможность примерить роль авторитетного наставника. – Рассказывай, что там у тебя приключилось.

– А ты точно не будешь смеяться?

– Нет, – деловито клянётся Жека. – Обещаю слушать с серьёзным лицом.

– Дело в том, что папа мне говорил обязательно давать сдачи...

– Верно.

– А ещё он твердит, что нельзя бить девочек.

– Ну-у... – его взгляд, полыхнув из-под ресниц, скользит по ухмыльнувшейся Заре, – тут я бы с ним поспорил. – Но затем, медленно сморгнув, словно отряхнувшись от морока, парень поворачивается к Миро. – А в чём собственно проблема?

Затаив дыхание я вся целиком обращаюсь в слух. Со мной сын такими вещами принципиально не делится, я в них якобы всё равно ничего не смыслю. Папочкин шовинист.

– У нас в группе девочка дерётся, – сознаётся Миро, пряча в ладонях вспыхнувшие щёки. – Отобрала машинку, а когда я попросил вернуть мою игрушку, то стукнула ею по голове. Ты не подумай, дядя Жека, я не плакал! И не жалуюсь. Я просто не понимаю, что делать, если завтра она опять полезет в драку?

– Как что? – снисходительно хмыкает его кудрявый наставник. – Врежь, как следует. Она ж обычная девочка, а не дева Мария, чтобы на неё молиться.

– Но девочек нельзя обижать!

– Обижать нельзя, а бить можно, – невозмутимо настаивает этот доморощенный сенсей, легонько сжимая плечо шокированного ребёнка.

Решительно поджав губы, собираюсь выйти к костру, чтобы забрать в дом своих озадаченных чад. Мари хоть и пытается держаться, но осоловевшие глазки-блюдца так и горят желанием ткнуть в дядю Жеку горящим прутиком.

– Не лезь, – шипит Зара, удерживая меня за руку выше локтя.

– Это мой сын.

– В первую очередь это мужской разговор. Дай ему хотя бы договорить.

– Какая у меня оказывается правильная сестра, – улыбаюсь меланхолично, но решаю пока не вмешиваться. Каким бы убедительным ни был Мадеев, Миро не пойдёт наперекор урокам отца.

– Не веришь? А вот я тебе сейчас докажу, – тем временем продолжает Жека. – Людей в принципе бить нельзя, но защищаться нужно всегда. Вот если девочка целится тебе в глаз, значит она в первую очередь кто?

– Дура, – угрюмо бурчит мой сынок.

– Нет, дружок. Это уже оскорбление, – хитро щурится Мадеев. – Она в первую очередь соперник и хорошенько вломить ей твоя основная задача. Такой урок ей жизненно необходим. Представь себе, кем вырастит, такая уверовавшая в свою неприкосновенность девица? Чьей-то или не приведи господь, твоей женой! Есть такая порода жён вечно нарывающихся на пиз... кхм, по зубам, – вовремя поправляется парень, второй раз за вечер награждая Зару выразительным взглядом. – Бросится такая барышня со скалкой наперевес выяснять отношения и вдруг – о ужас! – выхватит заслуженных люлей. И вот тогда сядет наша курица на попу и начнёт сырость разводить, мол, как так, да почему? Ведь ей с детства внушали, что девочек не бьют. Твоя обязанность как мужчины вовремя вбить ей ощущение берегов, за которые совать свой хорошенький носик опасно. Понял, к чему я веду?

– Да, дядя Жека.

– Значит, как ты поступишь, если она повторит сегодняшний наезд?

Ну-ка, малыш? Жека, я, Зара, Мари и даже пока не определившийся с полом Кастрюлька замираем в натянутом ожидании. Без сомнения Драгош бы многое отдал, чтобы сейчас оказаться рядом.

– Сожму покрепче зубы и скажу что мне не больно! – под протяжный стон горе-наставника, гордо заявляет Миро. – Слабачка.

– Так, дружочек, – чеканит слова Мадеев, глядя, однако не на ребёнка, а на свою заливающуюся ехидным смехом жену. – Запомни хорошенько, почти все женские обиды удивительным образом возникают именно в тот момент, когда им что-то от тебя нужно, а запросы у женщин очень редко соответствуют заслугам. Так что если терпеливый муж бьёт морду, то виновата всегда морда... да, моя сладкая?

От необходимости отвечать, а судя по вызывающей ухмылке сестры, вряд ли её ответ удовлетворил бы супруга, Зару спасает упрямый шёпот Миро.

– Папа сказал нельзя бить девочек!

– Вот заладил! – взрывается Жека, хлопая ладонью себя по колену. – Тогда бы и Мари учил, что мальчикам отказывать нельзя...

– Как это, нельзя? – недоумённо округляет рот Мари, прекрасно расслышавшая тихую ремарку.

– Ребята, холодно. Пора в дом, – подаю голос, пока этот философ не сморозил очередную глупость совсем уж не для детских ушей.

– Я помогу, – резво подрывается Зара, воспользовавшись возможностью избежать грозящего выяснения, чья морда в конечном счёте виноватей.

Расстроенный в своих благих намерениях Мадеев только машет рукой, мол, валите, и без вас тошно. Заговаривать с сестрой никакого желания, она впрочем, тоже не горит особым стремлением слышать мой голос, просто следует хвостом до самой детской, не скрывая истинной подоплёки навязанной мне помощи, как и отсутствие намерений хоть чем-то подсобить.

– Мари, откуда у тебя этот леденец? – строго спрашиваю дочь, подняв выпавшую с кармана её куртки сладость. Ничего не брать у незнакомцев первое чего я требую от своих детей. Две пары детских глаз испуганно переглядевшись дружно уставились в пол. Плохо дело. Во-первых, сразу становится ясно – им есть что скрывать, а во-вторых, Миро сестру ни за что не выдаст. Ладно, зайду с другого бока, озвучив самое страшное для неё наказание. – Миро, из-за твоего потворства вы оба можете попасть в беду, поэтому пока я не услышу ответа на свой вопрос, ты остаешься без сладкого и мультиков.

– Мамочка, не надо! – мгновенно подаёт голосок Мари, поднимая на брата испуганный взгляд. – Это дядя Паша, папа Ленки из младшей группы мне подарил, сказал, что от родных брать можно, а ты, мамуль, ему роднее всех.

– А мне подарил совет, – вставляет Миро, гордо задирая подбородок. Не многовато ли ему на один день советов?

– Как интересно, – елейно тянет порядком оживившаяся Зара, о присутствии которой в пылу выяснений мы благополучно забыли. – И что же он тебе посоветовал? Беречь сестру?

Вот скотство, как не вовремя-то!

– А вы откуда знаете? – хором удивились дети.

– Князева годы не изменили, правда, Рада?

– Так, мои хорошие, бегите в детскую, посидите там. Мама скоро придёт, – дождавшись, когда дверь за ними закроется, припечатываю ухмыляющуюся Зару к стене. – Послушай, что бы ты опять ни задумала, у тебя ни-че-го не выйдет. А теперь пошла вон из моего дома.

– Я-то пойду, но и тебя утащу за собою, если чары свои не снимешь. Клянусь, всё для этого сделаю. Что мне терять? Я детей в семью не принесла, а ты родню на стороне завела. Вдвоём коротать свой век веселее, что скажешь?

– Лучше сразу в ад, – устало смеюсь, прикрывая ладонью глаза и чувствуя, как колючая боль стекловатой заполняет грудь. – Зара, ты ведь не в серьёз? Какие-то домыслы, чары... Тебе не в женскую консультацию, а в психиатрию пора.

– Это твоё последнее слово?

– Пошла вон.

Бонус. Часть 5

Зара

Новое утро. За окном просыпается город, раздражая молодой, а оттого особенно яркой зеленью, солнечным светом, рёвом автострад. Давит бессильным протестом, побуждая из последних сил цепляться за лоскутья снов-воспоминаний. Эти потускневшие от времени моменты моего скоротечного счастья единственная возможность вспомнить сладость искренней улыбки. А потом матрас проминается под тяжестью встающего мужа. Накинув халат, он выходит из спальни, не оборачиваясь и не отягощая мне душу молчаливой надеждой, что, быть может, сегодня я наконец скажу ему заветные слова: "у нас будет ребёнок".

Который год задыхаемся от ощущения бесконечного ожидания, словно не жизнь проживаем, а кое-как, впопыхах да ради галочки, заполняем черновик, и нужно быть идиоткой чтобы не отдавать себе отчёт – так не может длиться вечно. Жека потерял надежду, что значит не сегодня, так завтра я потеряю его.

Я всё понимаю. Не виню, когда прячет глаза, не упрекаю, когда бежит из дома, пропадая допоздна, лишь бы нам не видеться чаще, чем того требует необходимость. Не осуждаю за то, что перестал отбивать злые реплики старших в мой адрес.

Я всё понимаю – боль отдаляет, но сил достойно держать удар не осталось. Обугленная прореха, саднящая в том месте, где раньше пело сердце, заставляет грубить, подкалывать, доводить до исступления лишь бы выплеснуть распирающий протест – почему это должно было произойти именно с нами?! Почему целый мир именно сейчас вдруг решил обновиться: кругом если не дети, то животики – по телевизору, на улицах, в домах нашей многочисленной родни?

Жека постоянно видит чужое счастье, любуется жадно, не пряча восторга и я, наблюдая за ним, тихо схожу с ума. Хуже только его чуть ли не братская дружба с Драгомиром, ведь не всегда удаётся избежать совместного похода в гости. Приходится через силу улыбаться, приняв успокоительных, а после подолгу выть, под шум работающего душа. Когда-то из-за ревности я недолюбливала Раду, теперь способна убить только за одни эти его взгляды полные благоговения, за материнство.

Врач вчера настоял на необходимости обследоваться обоим, но выпитый накануне коньяк и посещение сауны сделали невозможной сдачу спермограммы тем же днём. Впрочем, муж настолько в себе уверен, что надеяться будто проблема в нём наверняка нет смысла. Отсрочка у меня всего лишь в пару дней.

Вот где справедливость?! Сестра не искала счастья, оно само её нашло, мне же всегда приходилось чуть ли не зубами его себе выгрызать, чтобы в довершение вчерашнего ада вернуться домой и услышать, как Жека – человек, принявший мои честь и сердце – попросил мать подыскать ему полноценную жену. Та чуть ли не с бубном от счастья плясала, пока он невидяще катал кефир по дну стакана. Уступил.

За окном детским смехом подрастает чьё-то – не наше с ним – счастье. А я наскоро собравшись закрываю за собой дверь, ни во что уже не веря, ни на что не надеясь, ослеплённая отчаянием и бешеной жаждой уничтожить источник зла. Если загвоздка не в муже и не во мне, то остаётся только Рада, больше некому.

Найти Князева особых проблем не составило. Не так уж и велик наш городок, чтобы за столько лет не разглядеть знакомое лицо среди грузчиков центрального "хозмага". Время – обед. Паша курит стоя на рампе, в стороне от разливающих по пластиковым стаканам пиво товарищей.

– Рада просила поблагодарить тебя за леденец и внимание к детям. Весьма своевременно, – уведомляю, опуская приветствие. Юрко преодолев разделяющие нас четыре ступеньки, нагло вытаскиваю из лежащей на перилах пачки сигарету. Паша, подняв на меня заинтересованный взгляд, ждёт, пока прикурю, но искра всё не выбивается. Мешает тремор в кончиках пальцев.

– Да что ты говоришь, – хмыкает он, галантно щёлкая серебряной зажигалкой. Если проигнорировать комбинезон грузчика, надетый на выцветшую футболку, то парень запросто бы сошёл за беззаботного прожигателя жизни. Общительный, себялюбивый, незакомплексованный, умело пускающий пыль в глаза, невзирая на пустые карманы – неудивительно, что простодушная "сестричка" в своё время повелась на его сладкие речи точно кобра на флейту йога. Такие как Князев любят только себя. Бьюсь об заклад, что Рада цепляет его исключительно своей недосягаемостью. Эдакое проверенное временем средство потешить больное тщеславие.

– Зря ёрничаешь, – отзываюсь, закуривая. – Ей сейчас ох как не сладко.

– Что так, буржуйчик содержание урезал? – с показным равнодушием усмехается он, щелчком отправляя свой окурок в лужу.

Такс, об отъёзде Драгоша мы не в курсе. Значит, причина тем более неизвестна. Удачно.

– Бросил он её, – произношу, нарочито плавя на языке вожделенную сладость открывшихся ему возможностей.

– Что ты мелешь? – из-под небрежно взлохмаченной чёлки сверкнули покрасневшие от недосыпа глаза. Недоверчиво так, можно даже сказать насторожено. – Мы только вчера говорили, Рада об этом словом не заикнулась.

Почти подловил, зараза. Затянувшись, медленно выпускаю дым, выкраивая пару лишних секунд себе на раздумья. Гадай теперь, о чём они успели потрепаться. Князев, задумчиво уставившись на проезжую часть, постукивает пальцами по сжатым губам. Пока не определился, верить мне или нет. Пожалуй, стоит переключить его внимание и, не вдаваясь в подробности, сделать упор на очевидное.

– А ты ждешь, что она будет жаловаться или когда-то решиться сесть тебе на шею с двумя детьми? – снисходительно засмеявшись, качаю головой. – Я думала, ты лучше знаешь мою сестру. Видимо показалось. Ладно, мне пора, – равнодушно добавляю, тщательно маскируя собственный интерес. Пусть теперь сам подсуетится, так меньше предпосылок подозревать меня в притворстве.

– Бывай, – почти мгновенно доносится вслед, но в севшем голосе звучит совсем другое – встревоженное: "Постой...", от которого сыто ёкает в груди. Заинтересовался, красавчик, теперь догоняй.

Сбежав со ступенек, медлю, наслаждаясь последней затяжкой, затем неспешно направляюсь к урне, считая приближающиеся шаги. Три. Два. Один...

– Не пойму, какая муха его укусила? У них же дети!

Быстро же, Князев, прогнулся твой скептицизм.

– А мне почём знать? – пожимаю плечами, внутренне закипая. Вот именно, дети... у них. Не у меня с Жекой. – Уехал на юг, – продолжаю тише, делая над собой усилие, чтобы в тоне не проскользнула неуместная фальшь. – Дал три дня на сборы. Слухи разные ходят, поговаривают даже, что он вернётся не один, так что мелких будет кому воспитывать. Эту ночь она ещё дома с ними проведёт, потом не в курсе. Уехать куда-то собиралась, но разве ж Рада признается? Гордячка.

– Блин. И в садике сегодня не встретиться, смена у меня паршивая. Малых мать забирает, – крепнущее на глазах предвкушение встречи окрашивает впалые мужские скулы румянцем. – Номерок её хоть дай.

– Нет, Паша, мне проблемы потом не нужны. И дурить не вздумай, – отрывисто чеканю, вкладывая в его белобрысую голову нужную информацию. – Ты еще домой к ней явись, пока цербер укатил. В прошлый раз выжил, второй раз может не повезти. Народ у нас на горке любопытный, завидит вечерком козла на чужой грядке и молись, чтобы солью в зад пальнули, а не пулей из свинца.

Дожидаться пока Князев переварит услышанное мне ни к чему. Окинув его на прощание показательно строгим взглядом, сворачиваю за угол и перебегаю дорогу.

Теперь бы милый не подкачал.

– Жек, ты утром так резко сорвался, я даже посоветоваться не успела, – выпаливаю на его сухое: "Что надо?". Занятость так и прёт. На нём и общая с Золотарёвым мастерская по производству кованых ворот, и дела какие-то в налоговой, и выбор подходящего под размеры усыпальницы спального гарнитура. Чтоб обязательно из натурального дерева. Понимаю, что загруженность не повод обижаться, но в мозгу так и печёт клеймом – неполноценная.

– Ладно, валяй, – крепко обматерив кого-то даёт добро. – Перекурю пока.

– Ты же знаешь, какая Рада упрямая! Вбила себе в голову, что сама справится и не станет никого напрягать. А двойняшки, между прочим, вчера пожаловались мне на шум. Говорят, что бабайка страшный в окно заглядывает, по комнатам шуршит, Мари, бедняжка, едва не уписалась от страха. Жутко им в старом доме без папиной защиты.

– И ты молчала?! – предсказуемо взрывается муж. Ну а как иначе-то? Дети его больная тема. – Значит так, ночью спим в доме Драгоша, на то мы и друзья, чтобы выручать друг друга.

– Рада будет против, – качаю головой, забыв, что он меня не видит. – Думаешь, я не предлагала такой вариант?

– Зара, у меня дел по горло, хоть ты мозг не выноси. Можно подумать желание Рады кого-то колышет. Один звонок Драгошу и он поставит жену перед фактом. До вечера.

– Люблю тебя... – срывается в пустоту. Жека уже сбросил вызов.

Где-то глубоко в груди скребет осознание, что я его недостойна, и оно никак не связанно с неспособностью уже шестой год зачать. Несмотря на своеобразность, Жека такой светлый, искренний, настоящий, нет в нём ни капли фальши. Полная моя противоположность. Это чувство ядовитой субстанцией разъедает мозги, пропитывает душу несмываемой грязью, потому что не хорошо играть людьми, их чувствами.

А ведь ради мести я солгала даже ему, – констатирую, сотрясаясь от горького смеха и удивлённо разглядывая саднящие ладони. Никак не соображу, когда успела врезать ими по проржавевшей обшивке старого ларька. – Но что поделать, если они не оставляют мне выбора? К чему благородство, если через пару дней я его потеряю?

Полюбить так сильно и безнадёжно – это в душе взлелеять чёрную дыру.

Стоит ли удивляться, что её тьма меня засасывает? Ведь алчная бездна боли и протеста держит слишком крепко, чтобы выкарабкаться самостоятельно.