Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"
Автор книги: Яна Лари
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
– Рада, пора выходить. От судьбы не убежишь, – прежде чем опустить мне на лицо фату, Дари пару секунд внимательно изучает платиновый кулон, спрятанный в ложбинке моей груди. – Красивый, не помню, чтобы видела его раньше.
– Берегла для особого случая.
– Половинка сердца... Не слишком ли легкомысленно для такого дня?
– В самый раз.
– Как знаешь. Главное помни, что лучше не злить жениха в день свадьбы.
Хоть я и накосячила капитально, но с головой ещё дружу, поэтому смиренно киваю:
– Помню.
Сестра лишь коротко хмыкает. Мне отлично понятен скрытый посыл прозвучавшего смешка: уж больно это стремление пренебречь массивным колье напоминает последний каприз перед казнью или прихоть влюблённой дурочки.
Но причина, побудившая меня заменить его подаренным Князевым кулоном, никак не связана с самим дарителем, скорее то дань потерянной свободе. Напоминание о времени, когда наивно верилось, что я вольна поступать как вздумается. Теперь мне даже вздохнуть спокойно не дают – Дари второй день ходит по пятам, оберегая то ли от возможного побега, то ли от происков Зары, наветов которой Нанэка в этот раз и слушать не стала.
В таком положении признаться в содеянном равно самоубийству. Родным проще свернуть мне шею, чем объяснить Золотарёвым причину внезапного отказа. И, если помолвки они ещё могли избежать, запросив неподъемный выкуп, то свадьбу остановит только правда. Правда, которая погубит будущее всей семьи, ведь подобный позор не содрать даже с кожей.
Тем временем Дари кивает в сторону окна.
– Рада, ты бы хоть улыбнулась. Глянь, сколько народа собралось у ворот, чтобы пожелать вам счастья.
– Можно подумать кому-то есть дело до её улыбок, – закатывает глаза Зара, порывисто убирая за спину волнистые волосы. Девушка разряжена так, что я в своём лаконичном платье выгляжу рядом с ней как бледная поганка. – Все эти поздравления не больше, чем предлог. Поверь, людей волнует только два вопроса: сколько отвалили Золотарёвы за её честь, и есть ли она у самой невесты. А, Рада, что скажешь – не подведёшь? Мне бы на твоём месте тоже не улыбалось.
– Тебе на её месте и не быть, – холодно констатирует Дари, заставляя младшую сестру выразительно фыркнуть и с нескрываемым раздражением передёрнуть плечами, словно отряхиваясь от подтекста язвительных слов.
Я вяло улыбаюсь своей заступнице, чувствуя, как волнами накатывает апатия.
Сил нет даже на то, чтобы выразить ей благодарность, потому что все мысли заняты вопросом, как выпутаться из сложившейся ситуации. Точнее должны быть заняты, однако пришла пора признать, что любой мой поступок аукнется плачевно. Остаётся лишь плыть по течению, уповая на гипотетическое чудо. Или внезапный конец света. Или...
Нет, на неопытность Драгоша надеяться абсурдно.
– Я бы поменялась местами, – всё же бормочу, оборачиваясь к окну, за которым действительно собрался полный двор зевак. В пёстрой толпе глаза мгновенно находят, а затем намертво прикипают к силуэту молодого мужчины от чьего решения зависит моя дальнейшая участь.
Драгомир стоит в компании друзей. Статный, в строгом костюме – до дрожи в поджилках, до мурашек на коже бескомпромиссный. Чужой. Со стороны он выглядит спокойным, полностью владеющим ситуацией, если, конечно, не обращать внимания на побелевшие пальцы, тисками сжимающие букет невесты, и упрямый плотно сжатый рот.
"Есть ли шанс с таким договориться?" – спрашиваю саму себя, отчего внутренний голос дребезжит надрывным смехом. Что я такого могу предложить этому зверёнышу, возможно убийце, чего бы он и сам не мог заполучить?
Уважение? Так ни одна цыганка никогда не станет перечить мужчине, не повысит голос, не вступит в мужской разговор, пока к ней не обратятся. Для нас недопустимо опозорить супруга при посторонних или, не дай бог, указать ему как себя вести.
Преданность? Тоже не диво. О целомудрии цыганок ходят легенды, и беречь честь семьи едва ли не главная наша обязанность. Это у мужчины верность выражена финансово: можно изменять сколько угодно, главное стабильно обеспечивать семью.
Любовь? А кому она нужна?
Несмотря на то, что время вносит свои коррективы в устоявшиеся традиции, никто у нас не женится и не выходит замуж по любви, как раньше, так и сейчас. Если говорить словами Нанэки – главное, чтоб деньги к деньгам, а там стерпится.
Мало того, на сегодняшний день я умудрилась облажаться по всем трём пунктам. Первый – нахамив на рынке, второй – не оттолкнув Пашу, а третий... даже пожелай того Драгош, любви не получится. Одно его имя вызывает во мне страх и невыносимую унизительную робость.
– Пора.
Дари берёт меня под локоть, и я в который раз морщусь, глядя на свои руки унизанные массивными браслетами. Стоит признать выглядят они символично: как тяжёлые, вычурные кандалы, надетые по строгому указанию отца.
Всё-таки образ цыганской невесты не допускает компромиссов, минимализма и скромности, а значит моё простое с виду платье, купленное по принципу "заверните самое дорогое", вне всякого сомнения вызовет у окружающих шёпот недоумения. На нём ни кристаллов, ни пышной драпировки, ни золотого тиснения. Никто здесь не оценит по достоинству нежную ручную вышивку и элегантность А-силуэта – одобрят только эти треклятые браслеты.
Выйдя на крыльцо, я обвожу рассеянным взглядом присутствующих. Чуть дольше задерживаюсь на приёмной матери, нервно мнущей праздничный передник. Она стоит неподалёку, поэтому мне отлично видно с каким неодобрением воспринят свадебный наряд, ведь из-за спешки Нанэка не успела лично проконтролировать его покупку. Понадеялась на Дари, а та вдруг взяла да и поддержала мой бунтарский выбор.
Секунда, вторая, затем под вступительную дробь заигравшего марша, гости взрываются громкими криками на родном диалекте, так как в особо торжественные моменты привычная для нас русская речь частенько отходит на второй план.
– Те авен бахтале, зурале!*
– Те траин лэ тэрне жи анде-к шэл бэрш!*
Под звуки фанфар Драгомир медленно движется к украшенному искусственными цветами крыльцу, и с каждым его шагом я чувствую, как ужас всё туже стягивает мышцы, а воздух будто не доходит до лёгких.
– Те авес бахтали,* – произносит он спокойно глубоким голосом, протягивая нежный букет из белых фрезий, а взгляд его воровато скользит по моему лицу.
Согласно обычаю, нам нельзя смотреть друг на друга или проявлять какие-либо чувства, возбраняется даже вежливый разговор, тем не менее, Драгош почему-то решил пренебречь этим запретом, что выглядит вдвойне поразительно с оглядкой на строгие устои его семьи.
Молчание с момента начала свадьбы – знак моей покорности и порядочности. Да то ли в глубине души мне не хочется кому-либо покоряться, то ли порядочность поздновато разменивать, но я дерзко размыкаю губы, набирая в лёгкие немного лишнего воздуха. Лишнего – потому что он пропитан его духами: холодными, чуть горьковатыми. Запахом человека, который привык добиваться своего.
– Те авес и ту,* – шепчу после небольшой заминки, ругая про себя высокий рост жениха, что скрадывает солнечный свет, вынуждая сердце биться так же хаотично, как в нашу прошлую встречу, на рынке.
Широкая атласная лента, оплетающая стебли цветов, хранит тепло чужих пальцев, тревожа неотвязной мыслью, что всего через пару часов мне уже не удастся избежать их прикосновений. Всё предрешено. Каким бы жестоким ни был Драгош, каким бы ненавистным не представлялся, он мой единственный шанс отвести позор от близких. Угораздило же оказаться в ситуации, когда личный кошмар стал единственным союзником.
А не слишком ли я самонадеянна? Скорее он меня погубит.
Робко подняв глаза, я приглядываюсь к жениху – грозному, почти иллюзорному сквозь дымчатую завесу фаты и, подметив его усмешку, отчётливо чувствую, как рдеют мои щёки. К счастью затянувшееся молчание прерывается приближающимся галдёжом – к нам подходит семейство папиного брата с целью выразить свои поздравления. В течение часа мы вынуждены улыбаться многочисленной родне, отпивая после каждого тоста вместе с гостями.
Я и Драгомир пьём из одного бокала. Позолоченная кромка стекла обжигает жаром его губ, которые он будто нарочно задерживает дольше, чем требуется, чтобы сделать мелкий глоток. Поначалу мне стоит титанических усилий сдержаться и не протереть края салфеткой.
Можно только гадать каким скандалом обернулась бы подобная выходка, поэтому я благоразумно притворяюсь пьющей. Примерно на третий заход этот манёвр предсказуемо терпит фиаско, в результате чего недовольный взгляд жениха то и дело плавит мой профиль. Приходится переступить через "не могу" и пригубить-таки Кагор.
Определённо есть что-то нервирующее – в непрямом поцелуе через стекло, в вяжущем вкусе крепленого вина, в плотном кольце поздравляющих, что сжимается, попутно сближая и нас. Теперь мне начинает казаться, что Драгош находится намного ближе, чем то предписано правилами. Он по-прежнему стоит рядом, но уже касаясь локтём моего дрожащего плеча и не оставляя никаких шансов вдохнуть свободно. Приходится постоянно отодвигаться, лишь бы сохранить видимость дистанции.
Когда ж это всё закончится?!
Разводы для цыган большая редкость. Пары, конечно, расписываются, чтобы облегчить себе жизнь в современном мире, но обычно это происходит на момент рождения первенца и составляет чистую формальность. Наш народ признаёт только те клятвы любви, что даны перед богом. А посему, со свистом проехав мимо здания городского ЗАГСа, свадебный лимузин без особой цели наматывает круги по городу, изредка останавливаясь для фотосессии, из примечательного в которой – донельзя символические снимки у крепости. Прямо на месте моего позавчерашнего падения.
Шум в голове, вызванный убойным сочетанием выпитого натощак вина и пугающей до чёртиков близостью Драгоша, притупляет восприятие действительности. Радует лишь тот факт, что наедине нас точно не оставят – не принято. В церкви, где мы венчаемся, к дурману прибавляется тяжёлый шлейф ладана, ввиду чего последующие события, словно происходят с кем-то другим и отпечатываются нелепыми кадрами в редкие моменты просветления.
Вот свекровь встречает свадебный кортеж у дверей гостиничного комплекса, чтобы вылить нам под ноги родниковой воды, с пожеланиями чистой семейной жизни. Глядя с каким трепетом Анна опорожняет на ступени приготовленный ковш, под лопаткой начинает жечь от стыда. Хотя болит не только там. Пашина несдержанность не прошла бесследно, напоминая о себе непроходящей болью в промежности. Крови-то было не много, а печёт так, будто кожа сошла, что совсем не укрепляет надежду выдержать обряд. Нормально ли это? Без доступа к интернету ответов на вопросы интимного рода не получить. Даже у Дари стыдно такое спросить. Не принято у нас обсуждать, то, что касается дел ниже пояса.
А вот шумные родственники осыпают нас конфетами да мелочью, чтоб жизнь была сладкой и богатой. Я же с опаской кошусь на своего угрюмого спутника, чье выражение лица балансирует между раздумьями на тему "что я здесь делаю" и желанием кого-нибудь придушить.
Кульминацией нашего прибытия становится неожиданный конфуз. У самых дверей каблук неудачно проскальзывает по мокрой ступеньке, кидая меня в объятия мрачного, как туча Драгоша.
– Ты бы поаккуратней ножки переставляла, с приметами не шутят. Так и свадьбу недолго расстроить.
Шепоток Зары пронизан фальшивой заботой, в то время как пальцы, якобы поправляющие мне фату, так и норовят "случайно" коснуться жениха.
– Что за бред? Эту свадьбу уже ничему не расстроить, – бесцеремонно отмахнувшись от непрошенной помощи, а заодно и от косых взглядов стоящей в стороне родни, Драгош решительно приобнимает меня за талию. Проходит всего секунда, за которую я не успеваю ни осознать его жест, ни даже ему удивиться, как руки сами отталкивают объект неприязни.
А ведь план казался почти выполнимым.
– Впереди ещё "вынос чести", – холодно хмыкает Зара. – Я бы не зарекалась. Мало ли, вдруг сестрёнка подкачает?
– Подкачает – убью, – сухо бросает жених, отступая назад на предписанное правилами расстояние.
Я сжимаю букет, не в силах проронить ни слова, да и при желании не посмела бы – Всё что мной правит сейчас: смешавшиеся паника и ужас. Приходится по крупицам собирать самообладание, чтобы не дать им покорить себя, выдав свой грех со всеми потрохами, и как ни в чём не бывало продолжить путь.
Мама, зачем ты меня родила?!
Те авен бахтале, зурале!* – Будьте счастливы и здоровы!
Те траин лэ тэрне жи анде-к шэл бэрш!* – Пускай молодые живут до ста лет!
Те авес бахтали,* – Здравствуй (досл. «будь счастлива»)
Те авес и ту,* – Будь счастлив и ты.
Глава 8
Драгомир
Тяжело вздохнув, смотрю на трясущуюся рядом невесту, усилием воли подавляя порыв послать всё к чёртям. И в первую очередь деда с его завещанием. Правда, здесь я чуток припозднился – старый плут наверняка уже выбил себе тёплое местечко средь их рогатой знати.
Ну а чего я хотел? Чтоб в двадцать унаследовать собственный домище и неплохой стартовый капитал, мало родиться в богатой семье. Нужно еще доказать свою благонадёжность. Понять бы ещё, каким боком та связана с шуганной девчонкой, которую я весь день впустую пытаюсь к себе расположить. Как бы её саму вместо чести не вынесли. Ногами вперёд.
Прежде чем сесть за стол, нас благословляют иконой и хлебом. Сначала моя сторона, затем её. Так как торжество только с виду кажется беззаботным и разбитным, а на деле каждый в нём играет строго отведённую роль, сразу после этого на "сцену" выходит тесть. Его задача проста – трижды обвести нас вокруг праздничного стола. В данном случае – вокруг целых трёх: отдельный для мужчин, такой же, напротив – для женщин и, поменьше, за которым будем сидеть мы с Радой да наши друзья.
Из-за спешки отца пришлось ужать положенные полноценной свадьбе три дня в один единственный вечер, и я всё больше склоняюсь к мысли, что радость моя оказалась поспешной. Никогда ещё не видел, чтоб так дотошно соблюдались традиции. Тут как бы самому не взвыть.
Иду рядом с тестем, как барашек на закалывание. Он довольно светит дёснами, звеня маленькими бутылочками коньяка, привязанными к берёзовой ветке. Там же болтаются шоколадки и пару крупных купюр. Закусить-утереться, в принципе всё логично. Но меня больше интересует нетвёрдая походка его дочурки – того и гляди в обморок шлёпнется. Пить-то она толком не пила – брезгует, шарахается. Хотел как лучше: чтоб привыкла ко мне, расслабилась, не зверь же я, чтоб силой брать, а видимо придётся.
Аж зубы сводит, как подумаю.
И не успокоить никак: разговаривать нельзя, прикасаться нельзя, даже танцевать вместе – недопустимо, а о криках "горько!" глупо даже мечтать. Скорее бы уже отмучится, тошнит от всего этого.
А дальше пляски, тосты, пляски, снова пляски... От которых раскалывается череп, хотя я второй час стою в стороне в тесном кругу друзей, и мой удручающий статус жениха выдаёт лишь соцветие белой фрезии, пришпиленное к левому лацкану пиджака.
Наши свадьбы играются для невесты и её родственников, я здесь так – мимо крокодил, поэтому вовсю пользуюсь данной привилегией, пока Рада отдувается, танцуя с каждым из присутствующих. Со всеми, кроме меня. А жаль, медлячок нам бы не помешал, но так повелось, что танцуют у нас семьями. Первой свадьбу открыла моя родня и далее по списку, пока не засветились все гости. Затем очередь "выходить на круг" настала для неженатых парней, а следом и девицы на выданье себя показали.
Чужая свадьба для них едва ли не единственный способ знакомства. Ну не ходят наши девушки на дискотеки и свидания! Кому они потом потасканные нужны?
"Битую" задаром никто не возьмёт. А если возьмёт, то покрывая чужой грех, запятнает позором весь свой род. Репутация в наших кругах штука настолько хрупкая, насколько и неоспоримая, слишком многое зависит от личного статуса. С цыганом, потерявшим своё положение внутри клана, никто не станет вести серьёзных дел, что с учётом нашей сплочённости равнозначно финансовому краху. Доброе имя создаётся поколениями, а вот развеяться может по щелчку. Ради чего так подставляться? Девушек море.
– Давай, Драгош, скоро твой выход, – отвлекает меня от муторных мыслей младший брат.
Глянув ему за спину, невольно хмурюсь. Каким-то макаром я умудрился пропустить завершение плясок. С Рады успели снять фату, посадили на стул и под многозначительное перешёптывание гостей начали расплетать толстую косу, с продетой в неё красной лентой – знак того, что девушка больше не свободна.
А у меня в груди происходит что-то непонятное: зачинается странное тепло, похожее на гордость, но не она – скорее страх, топкий незнакомый, и эта нелепица дико напрягает. Охота сбежать подальше. Так далеко, чтобы внутренние датчики перестали сбоить, будто компас в мёртвой зоне. Впав в какое-то тягостное, гнетущее оцепенение, я смотрю, как по бледным щекам Рады градом стекают слёзы, а затем взгляд её пересекается с моим и больше не отпускает.
Это ж как нужно ненавидеть, чтоб так смотреть? Будто я тварь последняя.
За что?
Глава 9
Рада
Вот и настал "час икс". Дари расправляет мне волосы после чего, за неимением младшего брата, отдаёт ленту двоюродному племяннику, чтобы тот в свою очередь продал её самому щедрому гостю. Минуты достаточно чтобы парнишку поглотила толпа галдящих покупателей – скупиться на свадьбе у нас зазорно. И только Драгош не шелохнётся, стоит истуканом, одни глаза кофейные сверкают на каменном лице, одновременно зло и затравленно.
Господи, как же мне страшно!
– Рада, родная, ну не трясись ты так, – тихий голос Дари доносится как сквозь вату. – Не так всё и ужасно. Не зря говорят, ещё ни одна невеста от этого не умирала.
– А ещё говорят, что Драгош привез с юга своих любимчиков – двух питбулей. Бешеные псины, вся шкура в рубцах и шрамах, – сахарный голос Зары не оставляет сомнений, что продолжения лучше не знать, но слух ведь не переключишь как обычный тумблер. – Наверняка боевые. Я вот гадаю, когда он поймёт, с кем связался, то скормит им тебя живьём или по частям?
Придушить бы её, да я всё смотрю на приближающегося жениха, и колотит всю как кролика перед забоем. С ним три старейшие и уважаемые женщины наших семей – бабушки. Две из них берут меня под руки, а третья следом, рядом с чурбаном этим бесчувственным ковыляет.
Ленту кому-то продали, я пропустила этот момент, следовательно пришла пора подняться в номер, чтобы доказать свою невинность. Музыка заиграла тише, голоса, растеряв беспечность, загудели приглушенным рокотом, ведь в случае обмана веселья не будет, все разойдутся. Отцу придётся возместить Золотарёвым свадебные расходы и вернуть выкуп. А всё потому, что мне не хватило ни ума, чтоб сохранить непорочность, ни силы духа сброситься с обрыва.
У дверей номера для молодожёнов Черна – мать Нанэки, протягивает корзинку. В ней, на подушке из живых цветов сложена белоснежная рубашка невесты.
– Не трясись, девочка, все через это проходят. Слушайся мужа и всё будет в порядке.
Конечно в порядке. В добровольно-принудительном.
Драгош жестом пропускает меня вперёд и сам забирает у Черны "реквизит", после чего долго медлит, щёлкая замком. Даёт время освоиться в незнакомой обстановке, поняла я, проникаясь к нему робкой благодарностью и в то же время холодея от страха. Мне стоило изначально принять свою судьбу, дать нашим отношениям шанс. Сейчас бы легла, перетерпела пару мучительных минут и в тайне молилась, чтоб он реже вспоминал о супружеском долге. Да толку посыпать голову пеплом? Поздно.
Вздохнув, я бездумно оглядываю номер: два кремовых кресла с бархатными подушечками в форме сердец, круглый столик посередине, едва ли не полностью скрытый за букетом кроваво-алых роз, и вызывающе огромная кровать – главный атрибут неизбежного действа.
– Рада, не надо так меня бояться. Я не кусаюсь, – голос Драгоша раздаётся до ужаса близко, усиливая свинцовую дробь в моей груди.
– Может и не кусаешься, зато трупы в багажнике точно возишь.
– Это кто тебя так обманул? В моём багажнике катался только один пассажир – недавно сбитый лось. Тот, кстати, не жаловался. – приглушённо бормочет он, ловко скручивая мои волосы в жгут и убирая их со спины, – Так ты поэтому меня боишься, сплетен наслушалась? А я всё гадаю, куда делась твоя дерзость. Трусишка.
Его признание и ироничный тон чуть усмиряют биение пульса, но я всё-таки испуганно вздрагиваю, когда меня настойчиво притягивают сзади. И сходу не понять, что кажется страшнее: мужская рука под моей грудью или короткий поцелуй в шею.
– Послушай, я не могу! – дергаюсь в приступе подступающей истерики и, припоминая настойчивость Паши, понимаю, что мне сейчас слова не дадут вставить. Тем удивительней неожиданная капитуляция.
– Хорошо.
– Хорошо?
Радостное недоверие переходит в разочарованный всхлип, когда Драгош, обойдя меня, становится напротив. Его волчья, немного натянутая улыбка не оставляет сомнений – не отступит. Нужно признаваться. Только как, если эмоции пустились в дикий пляс?
Решительность на вдохе – страх на выдохе. И так по кругу.
– Да, – утвердительно кивнув, он отступает к кровати, чтобы прикрутить свет висящих над ней бра. А затем, вернувшись ко мне, останавливается на расстоянии вытянутой руки. – Я не буду торопить, но хочешь ты того или нет, нам придётся это сделать. Гости вечно ждать не будут. Постарайся расслабиться, тогда тебе будет приятно.
– Приятно?! – недоверчиво вскидываю брови, на миг даже забыв о муках выбора. Лгун.
– Тихо-тихо, – усмехается Драгош, скидывая пиджак на одно из кресел. Его слова прозвучали бы непринуждённо, если бы не застывшее во взгляде напряжение. Обещанная мне отсрочка обманчива, дёрнусь – вмиг перехватит и уже вряд ли станет церемониться. – Тихо, не нужно меня бояться. Давай сделаем так: я пока начну раздеваться, а ты присоединишься. Ладно?
– Ты уже начал, – машинально подмечаю, настороженно наблюдая за его движениями.
– Ш-ш-ш... – он вновь улыбается уголком рта, стягивая через голову галстук. Обыденный жест, но ничего более устрашающего и завораживающего я в жизни не видела. – Прислушайся. Я слышу, как за дверью ворчит Черна. – Говорит, а сам тянется к вороту. Медленно расстегивает верхнюю пуговицу. Следующую. Заметив моё смятение, переключается на манжеты. – Мы же уважим их почтённый возраст, не станем томить до утра?
Я неосознанно киваю, потому что его вкрадчивый голос подавляет волю. Каждое новое слово наравне успокаивает и хлещет, воспаляя недобрые чувства, сжирающие меня изнутри с того самого момента, как Нанэка объявила о предстоящей свадьбе. Кажется, именно в этот миг утекают последние надежды на чудо и резон сопротивляться. Будь что будет.
– Тебе нравится смотреть на меня? – вспыхнув, я осознаю, что невидяще уставилась на смуглую грудь, вызолоченную мягким светом бра и честно пожимаю плечами. Не знаю. Драгош меня не отталкивает, но и особого желания сближаться с ним нет, это скорее обычное любопытство перед чем-то новым. Но парня моя реакция, по-видимому, приободряет, он бросает рубашку сверху на пиджак и, взявшись за ремень, вопросительно выгибает бровь: – Поможешь?
– Нет, – шепчу, особо ни на что не надеясь. Если мужчина что-то задумал, то всё равно возьмёт и сделает. Тем более, когда за прищуром век зачинается охотничий кураж, а ноздри трепещут, учуяв чужую беспомощность. Мне почему-то кажется, что его сейчас одинаково заведёт любой ответ.
Так и оно и выходит.
– Правильно, румны*, – хмыкает Драгош, перехватывая меня за руку, чтобы ловко развернуть спиной к себе. Как в красивом медленном танце, которого у нас не было и, вероятно, никогда уже не будет. – Теперь твоя очередь.
– К-как моя? – запинаюсь, крепко вжимая ногти в ладони. Аромат его духов, поднимаясь от разгорячённого тела позади, нещадно сушит горло. И если раньше тот казался холодным, то вблизи, согретый подскочившим пульсом, пробирает тревожным запахом мха, тумана, влажной древесины и... жаркой погони. – Уже?
– Да-а, Рада. Уже, – хрипловато с проникающей под кожу настойчивостью шепчет Драгош и слова его щекоткой на выдохе касаются шеи, теплом стекают по лопаткам, заставляя жмуриться от необъяснимого чувства, что он уже внутри. Это пугает. Я готова на что угодно, лишь бы прогнать наваждение. Даже признаться.
Мысленно перекрестившись, набираю полные лёгкие воздуха, чтобы голос звучал уверенно.
– Нам нужно поговорить.
Получается смазано. Да уж. Мыши и те пищат внятней.
– Нет, птенчик, говорить нам не нужно, для этого у нас вся жизнь впереди, – мужские уверенные пальцы медленно проскальзывают от затылка вниз по позвонкам, превращая мысли в сбивчивую кардиограмму. – А сейчас ты помолчишь и позволишь мне стать твоим мужем.
– Но...
– Ш-ш-ш... Даже не пытайся заговорить мне зубы, я этого терпеть не могу, – шёпот Драгоша звучит мягко до тишины, но от мягкости это веет такой бескомпромиссностью, что меня начинает знобить.
"И что мне делать?" – под натиском подступающей паники спрашиваю саму себя, чувствуя, как неумолимо слабеет шнуровка свадебного платья. Он не торопится, знает, что я теперь в его власти, но даже не догадывается, об истинных масштабах моей зависимости. Я его вижу второй раз в жизни и ровно столько же времени ненавижу, просто за то, что он есть. За право отнять мою свободу. За возможность заткнуть мне рот. Но сильнее всего – за собственную необъяснимую робость перед ним.
Коротким вздохом облетает к ногам пудровый атлас платья прибитый сверху тяжестью мужского ремня. Пальцы Драгоша уверенно поддевают, тянут вниз кружево нижнего белья, а я от страха не чувствую тела, задыхаюсь приторной сладостью отстоявшихся роз и, когда волнение достигает критической точки, спину оглаживает внезапный холодок – он куда-то отходит.
Жаль ненадолго, я толком не успеваю отдышаться.
– Посмотри на меня, – тихий, но категоричный приказ. Повиновавшись, встречаю пронзительный взгляд тёмно-карих глаз. Он стоит у кровати, повернув голову набок, и в хмурой задумчивости то прикусывает нижнюю губу, то медленно отпускает розовую кожу. Полностью обнажённый, хорошо сложенный молодой мужчина. Я никогда не оказывалась в такой ситуации, Паша не дал мне возможности себя рассмотреть, и теперь смятение напополам с волной незнакомого озноба медленно сжигает вены в пепел. Проглотив остатки гордости, неловко отвожу глаза. Посреди кремовой простыни, уже расстелена рубашка невесты. Теперь ясно, зачем он прервался – подготовить постель. – Рада, я сказал – на меня смотри. Вот так. Хорошо. Иди ко мне.
Хриплым пробирающие низким тембром тянет как по нитке, и я даже в этот раз не смею противиться. А Драгошу, словно только и нужно – убедиться в моей покорности, потому что едва я сбрасываю с себя оцепенение, чтобы выполнить очередную прихоть, он сам преодолевает расстояние в два больших уверенных шага и неожиданно подхватывает меня на руки. Бережно. Так крепко, что мышцы, согретые жаром его обнажённого торса, расслабляются сами собой. Ошеломляюще грустно узнать насколько полным и отчётливым может быть чувство собственной ценности и значимости не рядом с родными, а в объятиях чужака.
Но стоит Золотарёву донести меня до кровати как обострённый страхом и муками прошлого опыта адреналин ударяет по нервам, стягивая их в одну звенящую пружину. Я с силой впиваюсь нарощенными ногтями ему под лопатки, глубоко вспарываю кожу, размазывая липкую лимфу по сведённым мышцам спины, и громко всхлипываю, прижатая к кровати весом рухнувшего сверху жениха.
Такой реакции он точно не ожидал.
– Тише, птичка, разве я тебя хоть чем-то обидел? – в его улыбке недоумение, в моём дыхании хрипит испуг. – Не зажимайся, я не тороплю, всего лишь хочу, чтоб ты ко мне привыкла. Ладно?
Продолжая улыбаться, Драгош склоняется, и наши рты соприкасаются одновременно с моим "Да". Это поцелуй – знакомство, поцелуй – откровение. Вернее из-за моей неловкости мы сначала стукаемся зубами и только потом он мягко оттягивает мою нижнюю губу, будто пробуя её на вкус, накручивает тело неясным томлением, вынуждая робко отвечать, пусть неумело в силу своего небогатого опыта, но вполне искренне. Получив отклик, парень уже требовательно толкается мне в рот языком, исследуя, нежа, задевая им нёбо, так властно, что руки вместо того, чтобы оттолкнуть, застенчиво обхватывают широкую спину.
Каменные мышцы постепенно обмякают, придавленные чужим весом и успокоенные приятной лаской, доверчиво расслабляются, а потому не сразу реагируют на осторожное движение широкой ладони по внутренней стороне бедра.
"Это мы уже проходили", вспышкой проносится в голове, пока я в панике впиваюсь ногтями ему в плечи.
– Ты пока просто привыкаешь, помнишь? – болезненно морщится Драгош и, дождавшись моего кивка, чуть приподнимается, аккуратно устраиваясь между моих ног. – Не отворачивайся. В этом нет ничего постыдного. Ты моя перед Богом, а я – твой.
Да если бы причиной был стыд, а не неразрешимая задачка: поймёт – не поймёт, я б так не жалась. Мне было бы легче рискнуть, будь он грубым и несдержанным, но Драгош оказался не таким уж и злодеем. Если сейчас солгу, то, как потом смотреть ему в глаза? Всю жизнь. Ну не могу я так! Пусть сам решает.
– Драгош...
– М-м? – нехотя оторвав губы от ложбинки на моей шее, парень вопросительно вскидывает бровь. Он выглядит на удивление сдержанно, только тяжёлое дыхание, что щекочет мне подбородок, выдаёт играющий в его крови кураж.
– Я должна признаться, – замявшись, заворожено слежу, как с мужественного лица постепенно сходят все краски. Остатки натянутой улыбки выражают уже не страсть, а слепящую, звериную ярость. В кофейных глазах – приговор, и я внутренне кричу, содрогаясь от накопившихся эмоций, но продолжаю тише выдоха: – Ты не первый.
Румны* – жена.
