Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"
Автор книги: Яна Лари
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13
Зара
– Ну-ка стоять! Куда это ты одна намылилась? – мама как всегда не вовремя перехватывает меня у ворот. Чего ей в доме не сидится в такую непогоду? Только планы портит. – Либо сиди дома, либо дождись Дари. Мало нам с Радой было хлопот, и ты туда же?
– Нашла с кем сравнивать, – Огрызаюсь, механически трогая ссадину на левой скуле. Небольшая царапина щиплет и тешит одновременно. Если сестра сорвалась на собственной свадьбе, значит, мои слова достигли цели, не всё так гладко у молодых. – Я-то с головой дружу. Мы с Маринкой в ювелирный собрались, подарок выбирать к именинам её племянниц.
Именины двойняшек прошли недели три назад, но кто ж об этом вспомнит? Точно не мама. Вот как глаза сверкнули – братец Маринки завидный жених. Правда тот уже собрался свататься в доме по соседству, только этого пока никто не знает. Мне самой она только вчера по большому секрету растрепала.
– Ну, раз так, тогда конечно иди, – мать заботливо просовывает верхнюю пуговицу моей куртки в петлицу. Терпеть не могу наглухо застёгнутых вещей, но послушно позволяю и дальше себя кутать, незачем её сейчас драконить. Не ровен час, за мной увяжется, а там никакой Маринки нет и в помине. – И смотри, не делай глупостей. Будет и на твоей улице праздник.
Хмыкнув, молча, выхожу со двора. Последние слова можно смело проигнорировать. Сколько себя помню, мать всем обещает этот мега-праздник, но ни мне ни Дари его что-то не видать. Зато приблуда Рада, какую свадьбу вчера отыграла! А, главное, с кем...
Ненавижу. Как же я её ненавижу!
Ничего, я и сама устрою себе праздник.
Ветер воет не затихая, разгоняя по домам малышню и случайных зевак. Как тут спрячешь довольную улыбку, раз даже природа со мной заодно? Меньше глаз – меньше пересудов. Потому что если маме доложат, где я на самом деле была, то она с меня шкуру сдерёт.
Запыхавшаяся с покрасневшими щеками я постоянно озираюсь, ведь чем ближе цель, тем сложнее придумать достойную причину здесь находиться. Но на мою удачу улицы цыганской горки в начале марта ещё достаточно пусты. Почти каждый из трёх-четырёх этажных особняков, что жмутся друг к другу вдоль размокшей и покрытой вкраплениями грунтовки дороги, не достроен и даже толком не обжит. Их владельцы предпочитают ютиться в маленьких пристройках. Во-первых, зимой такие дворцы отапливать дорого, а в отсутствии большей части семьи ещё и бессмысленно. Постоянно в них живут обычно пару-тройку человек – большинство кочует по странам ближнего зарубежья, и полным составом собираются только весной, праздновать Пасху. А во-вторых, несмотря на наличие крутых машин и шикарных особняков, мы давно уже не шикуем. Бум строительства пришёлся ещё на начало девяностых, период расцвета кооперативного движения, вот то был золотой век в истории нашего народа. Теперь же все наши потуги сводятся к попытке сохранить нажитое.
Кварталы быстро сменяются. На замену мини-дворцам, чьи фасады щеголяют декоративными львами, фигурами древнегреческих богов и даже железными конями в полный рост, приходят в разы более скромные дома "старого поколения", с деревянными ставнями и прохудившимися шиферными крышами. А за следующим поворотом виднеется полуразрушенное здание бывшего пожарного депо, через дорогу от которого и стоит нужный мне дом. Добраться-то я добралась, ещё бы не струсить в последний момент.
Былая воодушевленность как-то резко спадает, оставаясь за калиткой обросшего мрачной славой двора. Это для наивных гаджо любая цыганка и гадалкой прикинется и чёрти кем. По большому счёту ворожба, заговоры, привороты на деле всего лишь возможность навариться, а возможность навариться – всегда немножко профессиональной смекалки и обмана. Но есть в нашем роду и настоящие ведуньи, чей дар наследуется испокон веков, такие как Роза. Склочная, явно выжившая из ума старуха. По слухам её проклятия побаивается сам барон. Визит к ней – самая крайняя мера, только ситуация у меня плачевней некуда. Уверенность в том, что приблуда-Рада сама расстроит свадьбу, сыграла со мной злую шутку, теперь одна Роза может помочь. Нужно будет – душу продам, а своего добьюсь.
Решившись, быстро, пока не растерялся запал, заношу руку, чтобы постучать. В эту же секунду тяжёлая дубовая дверь медленно приотворяется, совсем чуть-чуть, выпуская наружу тяжёлый душок горьких трав и табака.
– А я всё гадала, когда же ты решишься. Долго... долго...
В скрипучем прокуренном голосе слышится издёвка. Знает, пройдоха старая, зачем я пришла, значит, проблем у нас не возникнёт. Удовлетворённо хмыкнув, изображаю доброжелательный вид и уверенно тяну на себя ручку.
Внутри никого.
Хлопнув разок осоловевшими глазами, живо осеняю себя крестным знаменем. Вот так фокус!
– В этом вся ты. Ничего дальше носа не видишь, – в полумраке узкой прихожей по-прежнему ни души, только клокочущий смех, от которого охота дать дёру. – Ой, дурища... Зенки-то протри, ниже я.
Давненько мне не приходилось так краснеть. Кто ж знал, что великая и ужасная Роза окажется иссохшей бабулькой, ростом с метр?! Пока я стою разинув рот, переваривая неожиданное открытие, ведунья молча щурит белесые глаза, как рентгеном прожигает, аж кожа запекла.
– З-здрасте, я по важному вопросу. Деньгами не обижу, – сходу выкидываю главный довод, стараясь чётко произносить каждое слово. Всё-таки дело серьёзное, если мямлить можно и отворот поворот получить.
– Драгомир чавэ* упрямый. Сложную задачку ты себе задала, – из сморщенного провала рта медленно выходит струйка белого дыма. "Самокрутки шмалит карга", делаю в уме пометку. Теперь понятно, откуда такая вонь. – Такой либо сломает, либо полюбит на всю жизнь. Не по зубам он тебе.
– За тем и пришла. Золотом заплачу. Всё отдам, – в подтверждение своих намерений снимаю с себя тяжёлые серьги, два жгута, браслеты, кольца – по два на каждом пальце. Лишь бы согласилась. Дома спросят, что-нибудь придумаю, на худой конец скажу, что обокрали. В городе как раз орудует шайка грабителей. Только вчера валютчика со спины кирпичом огрели. Насмерть.
– Не нужно мне твоё золото.
– А что нужно? Проси что хочешь.
– Поди-ка сюда, – Роза, затянувшись, манит меня нетвёрдой рукой. Согласна, что ли? От нервного возбуждения руки лихорадит как у пьяни. Теперь-то у Драгомира точно нет шансов. – Ниже-ниже, что как деревянная?
Куда ниже?!
Открываю рот, чтобы отметить отсутствие проблем со слухом, но Роза неожиданно строго щурит глаза, мол, быстрее можно? И я спешно затыкаюсь, сгибаясь в три погибели.
Чтобы обнаружить перед глазами сложенные в дулю пальцы.
– Шиш тебе, безбожница! – гаркает старая карга, торжествующе щеря беззубый рот. – Я тебе нехристь что ль какая, чтоб мужиков из семей уводить? Ладно, отца ребёнку вернуть, то благое дело, а капризам твоим потакать ищи другую дуру.
От злости охота крушить стены, но переступив через ярость, падаю ей в ноги.
– Нет там никакой семьи! Ну, помоги, Роза, не прогоняй. Озолочу, что угодно сделаю. Не любят они друг друга, только мучают.
– Если судьба свела, значит так нужно. Нет мне нужды лезть в их дела. Теперь пошла вон.
– Помоги, умоляю.
– Катись, давай, по-хорошему. А не то, прокляну – ходить нечем будет.
Обратно не иду – бреду, роняя на подбородок злые слёзы. Вот же ведьма упрямая! Мужиков она не уводит. Да была бы то семья – одно название.
За квартал от дома, у остановки, меня тормозит резкий окрик. Князев. Этот-то бандюга, что тут забыл? Полуобернувшись, показываю парню средний палец. Чтобы искать общения с цыганкой здесь на горке нужно быть либо психом, либо самоубийцей. Насколько помню со школьных времён, одноклассник Рады слабоумием не страдал, только хитрожопостью, отчего желания с ним общаться, естественно не прибавляется.
– Зара, стой! Погоди же ты.
Вот же больной. Только сплетен что с гаджо вожусь, мне не хватало. И не отстанет же! Оглядевшись по сторонам и не обнаружив любопытных, раздраженно оборачиваюсь к запыхавшемуся Князеву.
– Сгинь, по-хорошему. Закричу – ноги в пакетах унесёшь.
– Сдалась ты мне, – огрызается парень. – Я Раду надеялся дождаться. Что с сестрой? Второй день телефон молчит. Она... с ней всё в порядке?
Очуметь!
– Так это к тебе она перед свадьбой рванула? – первое, что срывается с моего языка, пока я безуспешно пытаюсь вернуть на место "отпавшую" челюсть. Вот так номер приблуда наша отчебучила! Нашла с кем якшаться. – Что ж ты сеструху мою назад отпустил? Замужем твоя Рада. Слышишь, козёл?! За-му-жем!
– Так быстро? Бляха-муха, – совсем не по-мужски стонет Паша, запуская пятерню в пшеничные волосы. – Надо ж было так налажать.
– Ты не налажал, Князев, ты ей жизнь запорол, – на самом деле запорол он её как раз таки мне, но это признание не для чужих ушей. – Ты просто поныть хотел, или что-то ещё?
– Послушай, а она из дома выходит?
Интересный поворот.
– Уломаешь – выйдет. В гости к ней пускают. Кандалы на неё никто не надевал. Пока.
– Стой здесь, я шуриком.
Недоверчиво качая головой, провожаю взглядом метнувшуюся к машине фигуру. Ей богу, они друг друга стоят. Два идиота. Тем лучше для меня. Пока не понятно, что задумал Князев, но при должной смекалке, любую глупость можно повернуть в свою пользу. Благо на всё про всё у парня уходит пара минут. Торопится. Оно и хорошо, не вечно же мне прикидываться ждущей маршрутку.
– И что это? – ухмыляюсь, кивая на протянутый прямоугольник сухой салфетки.
– Раде передай. Сегодня. Кровь из носа.
Боже, какой кретин. Он даже не в курсе наших с ней взаимоотношений.
– Лады, – ещё раз оглядевшись, прячу послание в карман куртки и перехватываю Пашин внимательный взгляд, сдобренный плутоватой улыбкой.
– А вы чем-то похожи, красавица.
Ага, наличием сисек.
– Вали уже. Мне разговоров не нужно.
Не прощаясь, направляюсь в сторону дома, но стоит машине Князева скрыться за поворотом, как я притормаживаю, чтобы достать из кармана исписанную салфетку. Ого, сколько накалякал.
"Рада, дурёха моя ревнивая. Значит, пока я готовил наш побег, ты вместо того, чтобы остыть, просто выскочила замуж. Отомстила – счастлива?! Сама же ревела, что ненавидишь своего буржуя, клялась, что жить без меня не можешь. Так что ж ты творишь?!
Ладно, проехали. Мне нужно срочно валить из города. Предложение всё ещё в силе, давай сбежим вместе, как собирались. Деньги на первое время есть, но будет возможность, прихвати и ты, с лошка твоего не убудет. Времени в обрез. Потом будешь дуться. Жду завтра в полдень в парке у старого ДК. Не опаздывай, другого шанса не будет".
Ха! Если удача сама идёт в руки, грех не выбежать ей навстречу. Развернувшись в обратную сторону, перехожу дорогу, чтобы спуститься к так называемому "пятачку", участку на развилке у аграрного техникума, где ежедневно собирается вся мужская часть нашего клана. Разбившись на возрастные группы, они сообща решают текущие проблемы, сетуют, хвастают либо просто лениво обмениваются новостями, как члены одной большой и дружной семьи. По сути, так и есть – без стаи ты никто, прокажённый.
Драгоша видно издалека. Он курит, одной рукой спокойно удерживая поводки двух напряжённых как струна питбулей, подозрительно приглядывающихся к не менее настороженному уличному коту. Ветер ерошит каштановую макушку, швыряет пряди в застывшие вечным прищуром глаза, сушит растянутые в наглой усмешке губы. Выглядит-то парень расслабленно, но мне не нужно видеть, чтобы знать наверняка, как волнующе набухли его вены, забугрились канатами от сжатого кулака вверх по предплечью. И мысли запретные, горькие – сладкие дразнят воспоминаниями, в которых эти же руки насильно и грубо стискивают, впечатывая в стену. Сколько мне тогда было, тринадцать – четырнадцать? Когда я попыталась умыкнуть музыкальную шкатулку, которую зажал его скаредный дед. Не важно, может и больше, может и меньше, но именно в те пару мгновений, пока взбешенный Драгош крепко выражаясь, встряхивал меня за плечи, я впервые познала интерес к мужчине. Он отчитывал, сыпал угрозами, а я млела от чувства своей беспомощности, упивалась его напором и поклялась себе сделать всё, чтоб почувствовать ещё раз что-то подобное.
Похоже, пришла пора активных действий.
Тщательно вытерев туфли о пучок молодой травы, расправляю плечи и медленным прогулочным шагом иду в сторону шумной компании. Заговорить с Драгомиром первой нет никакой возможности – засмеют. Нужно чтобы он сам меня заметил, если не как девушку, то хотя бы как свояченицу. Расчёт прост – главное, попасть в его поле зрения, не проигнорирует же он родню.
Конечно, нет.
– Привет, Зара, – парень вскинув бровь, с демонстративным недовольством оглядывается по сторонам. – Что-то не вижу твоих спутниц. С огнём играешь.
Сталь обращённых ко мне слов ошеломляет, и я на пару мгновений заторможено ловлю эхо его голоса, безуспешно пытаясь выцепить хоть одну мысль в пустой голове. А там лишь полумрак, жёсткие руки на плечах и бешеный стук сердца где-то в горле.
– Я в твой дом шла, – шепчу, опуская глаза. Видеть его с каждым разом всё больнее. Аморальный мир неистовых поцелуев-укусов и грубых ласк, придуманный мною же – всё, что нас связывает. Но годы идут, а мы как были чужаками, так ими и остаемся. Бесконечное поражение выматывает.
– Тогда ты немножко попутала дороги.
Внимание Драгоша возвращается к беспокойным псам, прошибая досадой. Это какая по счету попытка обратить на себя внимание разбита о стену его равнодушия? Давно уже сбилась со счёта. Козёл. Но я-то знаю, нужно всего лишь вывести его на эмоции, тогда контроль отберут инстинкты, а их у мужчин не так уж и много: чувство собственничества, тяга к неоспоримой власти, особенно в пределах своей семьи, и похоть. По ним нужно бить.
– Можно тебя на два слова? – решительно тяну за рукав его кожанки, мгновенно привлекая к себе раздражённо-удивлённый взгляд. Мой жест, конечно, неслыханная вольность, но удовольствие от скользящего прикосновения к жилистому запястью того стоит. Голос тут же взволнованно хрипнет, пусть думает, что от смущения. – Вопрос жизни и смерти.
– Я сейчас, – отойдя на десяток шагов от своих явно заинтригованных дружков, парень выжидательно заглядывает мне в лицо.
– Я не знала, как поступить, поэтому решила отдать тебе. Так будет правильно, – с потерянным видом протягиваю Драгошу записку. Щеки медленно заливает румянцем от нестерпимо-острого ликования, при виде того, как по мере чтения на его скулах свирепо проступают желваки. Тем сильнее недоумение от сухого, лишённого красок вопроса:
– Зачем ты показала это мне?
– Я не хочу грешить, покрывая чужую интрижку.
– Записка адресована Раде. Вот и отнеси её по назначению.
Короткий взгляд блуждающий, как у помешанного и всё? Ни возмущения, ни ярости, ни слов благодарности. Да в псах, плетущихся за ним и то эмоций больше!
– Как хочешь, – растерянно бормочу ему в спину, а внутри всё печёт от едкого разочарования.
Хорошо. Попробую зайти с другого бока. Если всё пройдёт гладко, он её точно прибьёт.
Чавэ* – парень.
Глава 14
Рада
Забравшись с ногами на стул, я рассеянно помешиваю давно остывший кофе. Подбородок слегка покалывает от натянутой коленями юбки, но дискомфорт – единственное, что позволяет не чувствовать себя частью нелепого сна, где нет ничего кроме холода давно нетопленных стен и звенящего одиночества.
Утром меня разбудил хриплый лай питбулей, чей вольёр оказался прямо под окнами спальни, там же был и Драгош – кормил своих чёрных как сажа, и от этого ещё более жутких зверюг. С высоты второго этажа виднелась лишь его взлохмаченная ветром макушка и сильные руки, поглаживающие лоснящуюся шерсть. Руки, одного взгляда на которые хватило, чтобы содрогнуться каждой клеточкой измученного тела.
Мышцы ломило немыслимо, даже страх, что он может подняться наверх и продолжить вчерашнее надругательство плохо справлялся с болью, но от окна я отлипла не раньше, чем Рендж Ровер мужа вместе с обеими собаками выехал со двора. Казалось, с его отъездом дышать стало свободней.
Что правда, Драгош оказался не лишён человечности. Когда ночью по дороге домой я, струсив, прикинулась спящей, он на руках отнёс меня на второй этаж, уложил на кровать и даже накрыл тёплым одеялом, а потом, ссутулившись, долго смотрел в окно, то ли проклиная прошедший день нашей свадьбы, то ли упиваясь душераздирающим воем своих псов.
В какой момент на прикроватной тумбочке появилась баночка с чем-то отдалённо напоминающим топлённый гусиный жир, стакан с водой и обезболивающие так и осталось загадкой, к тому времени меня уже сморило.
Народные средства вкупе с таблетками довольно скоро возымели эффект. Прошло не больше часа, прежде чем я смогла приступить к своим главным обязанностям: обеспечивать своему единоличному хозяину комфорт. Другими словами – превратить содержимое забитого под самый верх холодильника в добротный обед. Нанэка всегда повторяла, что сытый мужчина добрее, но на дворе скоро вечер, а испытать эту аксиому по-прежнему не на ком. Драгомир ещё не возвращался.
Тени по углам растут, удлиняются, отчего знакомый с детства, почти необжитый дом его дедушки пронизывает тоскливым ощущением пустоты, накручивает томящей нехваткой чего-то невнятного, как будь то звук человеческого голоса или присутствие любой другой живой души. И определение "любой" вовсе не преувеличение, так как с каждой пройденной секундой растёт пугающая уверенность, что меня самой не существует. Гулкий звук собственного дыхания – единственное, чем запомнился сегодняшний день, а после стольких лет проведённых в большой и шумной семье это порядком натягивает нервы. Стоит ли удивляться своему бредовому ликованию от хлопка входной двери? Ведь не далее как утром присутствие мужа казалось тем ещё испытанием.
– Привет, я ждала тебя к обеду, – подрываюсь с места, тщётно пытаясь вернуть интонацию в нейтральное русло.
Днём у меня было достаточно времени, чтобы спокойно подумать и прийти к выводу, что откопать топор войны никогда не поздно, а вот подружившись, мы бы могли существенно облегчить своё общение. Но Драгошу видимо и так хорошо, раз ответом служит лишь тихий звук приближающихся шагов.
Я быстро отворачиваюсь.
Неловко.
Вылив холодный кофе в раковину, тщательно мою чашку, за бытовой суетой пряча истерическую нервозность. Хлопотливо засыпаю в стеклянный заварник чёрный чай, пока греется вода, мелко нарезаю яблоко. Что-то делаю, мельтешу, и стыдно до дрожи от собственной готовности заискивающе ластиться к нему как бездомный щенок. Одиночество притупляет боль, оправдывает оскорбления, я готова волчком крутиться, лишь бы получить в ответ хоть немного внимания. Но Драгош, кажется, не в духе. Его недовольство электризует воздух, желчно убивая нелепый в своём простодушии восторг.
Неужели трудно хотя бы попытаться вести себя по-людски? Не как тиран, не как хозяин – а как обычный человек, которому не чуждо милосердие. Эгоист. Сейчас бы вместо фруктов да ягод бросить к заварке пригоршню соли и полюбоваться, как его перекосит, но это слишком по-детски, такой мелочью Золотарёва не проймёшь, только выбесишь. Однако негодование превращается в сплошное ничто, когда Драгош останавливается за моей спиной и, нависая над левым плечом, издевательски хмыкает.
– Ждала, говоришь, – холод его пальцев, кусая через тонкую ткань джемпера, скользит от лопаток вниз – к талии, сползает на бёдра, затем плавно перемещается на живот, развязным, лишённым ласки жестом собственника. – И какого чёрта, если не секрет? Мне выгулять тебя, дать денег, присунуть? Скажи мне, Рада, чего конкретно ты добиваешься, своим лицемерием?
– Рехнулся?! – я сердито разворачиваюсь, чтобы высказаться, но нарвавшись на пронизывающий ненавистью взгляд, спешно возвращаюсь к лежащему на разделочной доске яблоку. От направленной на меня ярости сжимаются внутренности, жутко становится до жалящих мурашек, до серой мути перед глазами – нестерпимо.
Подружишься с ним, как же.
Острие ножа проскальзывает по пальцу, срывая с губ тихое ругательство направленное скорее на себя – на свою трусливую капитуляцию, чем на причинённый неосторожностью порез.
– Ещё и безрукая, – добавляет Драгош сквозь зубы к одному ему известному перечню моих недостатков, обдавая чуть припозднившимся запахом вишнёвых сигарет. – Дай сюда, обработаю.
Я едва дышу, парализованная не то обидой, не то удивлением, когда он грудью касается моих лопаток, доставая из висящего перед нами шкафчика аптечку.
– Сама справлюсь, – храбрюсь, отвергая предложенную помощь. Получается весьма паршиво. Голос предательски мечется между шёпотом и писком.
– Руку, – командует супруг, будто нарочно подчёркивая мою унизительную несостоятельность. Со всей неохотой приходится повиноваться. Пора бы привыкнуть, что рядом с ним самообладание катится к чёртям.
Собственные пальцы кажутся совсем тонкими, прозрачно серыми в его смуглой крепкой ладони – чуть сожмет, и хрустнут кости. Но этого не происходит. Наоборот муж неожиданно заботлив: тщательно стирает кровь перекисью, аккуратно замазывает порез йодом и, вероятно о чём-то глубоко задумавшись, продолжает водить большим пальцем вдоль кромки только что наклеенного пластыря. Гладит так, словно хочет забрать мою боль, словно я самое важное на всём белом свете и дышит на ухо прерывисто, невольно баюкая узкую кисть... как могла бы то делать любящая мать, если б она у меня когда-то была. Кому-то подобное может показаться обыденным, не стоящим внимания жестом, а мне любая забота в диковинку, и от ласки слезами печёт воспалённые веки. Блаженно забывшись, котёнком льну к широкой мужской груди, касаюсь затылком тонкого свитера, бездумно считая гулкие удары его сердца. Мне и страшно и хочется хоть кому-то довериться.
Нашу короткую идиллию рассеивает свист закипающего чайника. Приходится моргнуть пару раз, чтобы стряхнув с себя негу, потянутся к плите, но Драгош реагирует раньше: мягко отпустив пленённую руку, проворно поворачивает вентиль. По-прежнему оставаясь за моей спиной, ловко смахивает яблоки с разделочной доски в заварник к крупнолистовому чаю и заливает их кипятком, вздымая вверх облако ароматного пара. Никогда не думала, что хлопочущий на кухне парень может оставаться таким уверенным и... волнующим.
Впрочем, очарование этого мига развеивается довольно скоро, заставляя внутренности подпрыгнуть от неожиданности, когда его пятерня, стальными тисками сжимает мне плечо.
– Рада, скажи, у нас сегодня были гости?
Судя по обманчиво-бархатному тону, Драгошу либо известен ответ, либо запах чужих сигарет так до конца и не выветрился. Если исключить маловероятную ревность, то его недовольство вполне себя оправдывает – курить жене или нет, решать только мужу. Вот Зара, паршивка, и тут меня подставила. Просила ведь не дымить в доме, да кто ж ей указ.
– Были, – тихо сознаюсь, подавив стон досады за упущенное блаженство, после чего решительно оборачиваюсь. Глядя в глаза, не солжёшь, так пусть видит, что я говорю правду. И только запрокинув голову, понимаю насколько сглупила. Кажется, он собирается меня поцеловать.
С ума сойти.
Это не может происходить со мной, точнее с нами – не после ужасов прошлой ночи. Тем не менее, между нашими неловко застывшими телами что-то определённо происходит. Что-то невидимое, но столь же неоспоримое как воздух. Оно колотится внизу живота – там, куда сорвалось сердце, проскакивает искрами в звенящей тишине, ласкает кожу всполохами чужого дыхания, замедляет время и мысли. Вдох, и насыщенная как кофейная гуща палитра его взгляда сменяется бескрайней бездной – это зрачки стремительно пожирают темнеющую радужку. А заодно и меня вместе с ней.
– Кто? – склонившись, выдыхает в самые губы. Шепчет хрипло, гипнотически, раздувая дрожащий внутри меня огонёк. От него горячо внутри. От него горячо снаружи, в тех местах, где соприкасается наша кожа. От него плавится воля, и тело пересохшей глиной вот-вот трещинами пойдёт от нестерпимой жажды.
– Зара.
Чувствуя, как его ноги нагявают полы струящейся юбки, вжимаюсь поясницей в твёрдый край столешницы, о которую Драгош упирается ладонями. Разве может один и тот же человек одновременно пугать и притягивать?
– Расскажешь мужу, чего она хотела? – бормочет он вкрадчиво, склоняясь ниже, и я тёплым воском прогибаюсь под напором литых мышц. Чтобы не потерять равновесие, одной рукой зарываюсь ему в волосы, а второй цепляюсь за шею, вырывая его глухой, обрывающий душу стон.
– Ничего не хотела.
На самом деле причина её визита ясна как божий день – изгадить мне настроение, ударив по совести. Кто бы мог подумать, что Нанэка так остро переживает о моем самочувствии. Даже скорую пришлось вызывать. Не верить сестре нет никакого резона, сердце-то у приёмной матери действительно слабое. Зара нервно курила в форточку, распекая за эгоизм, а мне и возразить толком нечем было. Могла же с утра попросить у мужа телефон, чтоб родных успокоить, но за собственными переживаниями так ни разу о них не вспомнила. И Драгошу в таком стыдно признаться, хватит того, что он меня распутной считает, ни к чему ещё и неблагодарностью своей светить. Уважения этим точно не добиться.
– Ничего значит, – невольно сжимаюсь от сатанеющего взгляда, в котором снова разгорается ярость. Да что с ним не так? Он правой рукой по волосам меня гладит: медленно, широко улыбаясь, а в глазах одно желание – разорвать на куски. – Ты помнишь, что я обещал с тобой сделать, если возьмёшься за старое?
– Помню.
Мой ответ не вызывает должного удовлетворения.
– Повтори. Я хочу убедиться.
– П-прибьёшь, – запнувшись, суетливо облизываю губы, а он дёргается как от удара в челюсть и смотрит зверем, готовый то ли в рот мне впиться, то ли хорошенько врезать.
– Вот и не забывай об этом, – Драгош отстраняется так резко, что я, пошатнувшись, цепляюсь за воздух и, не найдя опоры, заваливаюсь прямо на столешницу, но муж вместо того, чтобы удостоить меня вниманием, развернув ногой стул, садится у стены. Порывисто достаёт из пачки оставшиеся три сигареты и, скомкав пустую упаковку, швыряет её на пол.
– Подбери.
– Ты мог бы нормально...
– Заткнись, и шуруй выполнять свои обязанности.
Скотина. Но почему мне кажется, что это никакая не попытка унизить, он ищет предлог, чтобы сорваться. Борется с самим собой, но пока проигрывает. При таком плачевном раскладе, чем показывать собственный гонор, рискуя угодить под горячую руку, благоразумней выполнить приказ. И чем скорее, тем лучше.
– Это всё? – недовольно вскидываю бровь, отправив пачку в мусорный пакет.
Щелчок зажигалки, сопровождаемый едким запахом вишнёвого дыма, недвусмысленно выказывает всю абсурдность надежды на ответ. Оно и к лучшему, не одному Золотарёву сложно обуздать свой норов.
В полной тишине отворачиваюсь к плите. Наливаю в чашку немного заварки, бросаю ложку сахара, добавляю кипяток. Рассудив, что вечно стоять спиной к супругу не выйдет, сажусь за противоположный конец стола и с максимальным безразличием грею руки о накалённый чаем фарфор. Пить даже не пытаюсь, под его прожигающим взглядом мне вряд ли глоток в горло прольётся. Так и сидим: я – со стороны окна, отчаянно изображая равнодушие, а Драгош в тени у самой двери, неторопливо докуривая сигарету.
Изредка в пронзительном прищуре карих глаз мелькает непонятное выражение, жуткое до чёртиков – невольно оживляющее подробности прошлой ночи. И в голове одна мысль: успел ли он? Вернее, могла ли я вчера забеременеть? Наверняка стоит родить ему сына, как он отберёт нашего малыша, а мне даст смачного пинка под зад. Мою кровинушку будет воспитывать какая-нибудь настоящая, а главное незапятнанная цыганочка.
Сейчас прям! Шиш ему, а не наследник.
Ну почему я раньше не интересовалась тем, как нужно предохраняться? Может, ещё не поздно поспрашивать аптекаршу, вряд ли этот тиран ограничиться одним разом.
При мысли о возможной близости вся кровь отливает от лица. Перехватив мой испуганный взгляд, Драгош чему-то по-волчьи ухмыляется и, зловеще хрустнув шеей, с обманчивой расслабленностью откидывается на спинку стула.
– А знаешь, плесни-ка коньяка.
Желание огреть его пузатой бутылкой становится практически невыносимым, но я каким-то чудом сдерживаюсь. Подаю требуемое, посильно изображая радушную улыбку.
– Что-то ещё? Обед, вернее ужин, разогреть?
– Я сыт, – подавшись вперёд, Драгош внимательно щурит глаза. – Лучше расскажи, какие планы на завтра.
Перемирие? Что-то верится с натяжкой.
– Мне к маме нужно, – бормочу неуверенно, понимая всю нелепость опрашиваться в такой неподходящий момент, однако упрямо сжимая ладонями чашку, продолжаю: – Отпустишь?
– И что, прям сильно-сильно нужно? – отзывается он хрипло, превращая в крошку зажатый меж пальцами окурок.
Хмуро проследив за тем, как прямо на лакированную столешницу опадают крупицы пепла и табака, в сердцах опускаю чашку, а следом стучу ладонями по мокрому столу.
– У неё больное сердце!
Ну ладно, причина не только в здоровье Нанэки, но и в желании доказать-таки Заре, что я не пустое место, как она выразилась. Жаль только, что Драгош с ней, кажется, солидарен.
– Да неужели? – цедит он, сжимая руку в кулак. И если я бы могла оправдать издёвку, то такой неприкрытой ярости мне точно не понять.
– Да кому я рассказываю! Ты же удавишься, но не отпустишь.
– Отпущу, – так же зло огрызается Драгош, в два глотка опорожняя содержимое стакана. Встаёт порывисто, с грохотом опрокидывая стул и уже в дверях бросает сухое: – Ложись без меня.
Замечательно! Не то, чтобы я ожидала верности, но вариантов где может провести ночь молодой, видный, а главное обеспеченный парень не так уж и много. Вряд ли Золотарёв завалится в отчий дом, мешать родителям собирать чемоданы. Зато мне к родной матери, чуть ли не на коленях отпрашиваться нужно... ладно, не родной, но всё же! Душит его вседозволенность.
