Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"
Автор книги: Яна Лари
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Эпилог
Я с ненавистью смотрю на недоеденный кусочек свадебного торта, безуспешно стараясь сглотнуть вставший в горле приторно-ванильный ком. Мутит. Какая-то слабость нехорошая, ещё и с самого утра полоскало так, что думала, до торжества не дотяну. Хочу попросить мужа вывести меня на воздух, но момент неудобнее некуда – Жека в классическом чёрном костюме с цветком орхидеи в петлице, кланяется в ноги гостям, выпрашивая прощения за свой грех. Те его, само собой прощают. Воровство невесты в наших кругах практика хоть и редкая, но вполне приемлемая.
Драгош как в воду глядел, не поймали наших молодожёнов ни в ту ночь, ни наутро. А вернулись беглецы только на третий день, помятые, но подозрительно довольные. К тому времени Нанэка уже успела не только смириться с опороченной честью дочери, но и распрощаться с планами на грандиозный выкуп. По крайней мере, на участках тела сестры неприкрытых красным свадебным платьем синяков не видно.
В нашу с Драгошем сторону Зара так ни разу не глянула. Хотя обвинять сестру в излишней злопамятности, наверное, будет неправильно, ведь всё её внимание теперь приковано к жениху. А сам он на днях ездил с Золотарёвым в армейский магазин-военторг, чтобы купить невесте в подарок к уже не первой их ночи настоящие наручники.
Да, вынос чести краденой цыганке не грозит, оттого и свадьба проще. Не заслужили прелюбодеи почестей. И пусть! Пара они всё равно видная.
* * *
Девять месяцев спустя, я смотрю в лицо любимого мужчины и понимаю, что впервые в жизни вижу в его глазах слёзы. Не знаю как себя при этом вести, чтобы не задеть его гордость, ведь он всегда такой решительный, уверенный, а тут стоит в кипенно-белом халате и кажется обнаженным до мяса, до кости, до самого дна своей души.
Его первое знакомство с нашими малышами. По мере того как Драгош разглядывает два сопящих комочка, пальцы его сцепленных надо ртом рук начинают белеть, словно привариваясь друг к другу в отчаянной попытке сдержать клокочущую в груди бурю. Счастливейшие минуты жизни...
Не выдержав прилива эмоций, дрожащими пальцами касаюсь его локтя. Мы растворяемся в бесконечном миге молчания, в холодном свете больничной лампы, в тусклой белизне метели, стучащейся в оконное стекло. Но у меня в ушах поёт счастье. У счастья, оказывается, тоже есть голос – дыхание наших первенцев.
– Рада, – едва различимый выдох мужа, проходится щекоткой по уху, вызывая смущённую улыбку, оттого что его голос дрожит в унисон с моим сердцебиением. – Спасибо за сына. – Шепчет он, неторопливо вставая на одно колено и прожигая меня пристальным непонятным взглядом. Но стоит мне улыбнуться шире, как весь воздух вышибает из груди. Драгош с гордо поднятой головой подгибает вторую ногу, добавляя одними губами: – И за дочь.
За такой короткий срок мы узнали друг друга разными: жестокими и милосердными, сильными и слабыми. Мы хлестали злыми словами и исцеляли сокровенными признаниями, испытывали силу воли горьким смехом и сладкими слезами, шёпотом, криками, стонами, вздохами... И я не знаю, что ждёт нас в ближайшем, скором или отдалённом будущем, но теперь точно определилась с ориентиром – это слёзы счастья в кофейных глазах моего мужа.
Бонус. Часть 1
5 лет спустя
Драгомир
В кабинете полумрак. Тяжёлые шторы задёрнуты, дверь заперта, халатик на Раде призывно распахнут и только мерзкая песенка Шрека из соседней детской, не даёт полноценно насладиться моментом. На всё про всё у нас от силы минут десять.
– В этот раз надеешься, успеем? – в тон моим мыслям усмехается жена. Ироничный надломленный желанием голос и горячий выдох в область шеи напрочь смазывают чувство времени. Слишком много различных желаний разом гудят в моей крови, не давая сосредоточиться на чём-то одном: от острой необходимости насытиться теплом её тела, до дикой, припекающей сети артерий спешки.
– Я рехнусь, если опять придётся ждать ночи, а ты снова уснешь, читая детям сказки. Рехнусь, слышишь? – хрипло бормочу, подхватывая её под ягодицы и усаживая на комод. – Иди ко мне, румны*, ты же не позволишь любимому слететь с катушек?
Не слететь с катушек – это значит одной ногой развести острые коленки и, зарываясь пальцами в длинные иссиня-чёрные волосы, запрокинуть ей голову, чтобы торопливо зацеловывать приоткрывшиеся губы, впитывая в себя вкус мелиссового чая и отдавая взамен аромат эспрессо.
Это любить крепче, чем когда-либо показывал, не ставя под сомнение искренность ответного чувства. Больше не пытаться унизить, сломать, переделать. Обнимать гибкий стан, жадно притягивая ближе, под короткий звон ремня и шорох упавших брюк, а затем резко выдохнуть, от ощущения безграничного единства, когда единицей времени становится поделенный на двоих воздух. Когда неважно собственное имя и в тоже время нет ничего более волнующего, чем слышать его между сдерживаемых стонов.
Это вжиматься в податливое тело судорожно, порывисто, словно боясь упустить свою птичку. Страшась потерять её даже сейчас, когда за соседней стеной подпевают Шреку наши пятилетние двойняшки, а грязные тайны прошлого остались лишь мелкой кляксой где-то на задворках памяти. Знаю, что сам далеко не подарок и вряд ли когда-нибудь стану паинькой, но теперь моё упрямство направленно в другое русло – да, малышка, хорошо-то как! – я учусь укрощать уже не её, а самого себя, срываясь с цепи лишь в такие моменты: убойные как девять грамм свинца, пущенных в висок.
И тут, – правильно, когда ж ещё детям поиграть с пультом! – из-за стены во всю мощь звучит голос мультяшного осла:
– Мы уже приехали?
– Нет! – в один голос рычим мы с Радой и не менее возмущённый Шрек.
–Если ты сейчас остановишься, я сыпану в твой ужин яду, – разгорячёно шепчет жена, для убедительности прикусив мне ключицу и крепче сжимая мои бёдра ногами. Её затянутые страстью глаза – фантастическое зрелище. Мерцающие тёмные ониксы на корню срубающие самоконтроль, глядя в которые мне проще сдохнуть, чем прерваться.
– Если остановлюсь, – заверяю сквозь сжатые зубы. – Сам его приму.
– Уже приехали?
Вот же заладил, тупица ушастый.
– Нет.
– Уже приехали?
– Нет.
– А теперь?
– Да, – с нами в унисон.
– Честно?
– НЕТ!
– Да! – Рада не то, что застонала – она вскрикнула, прогоняя через меня шквал пронизывающей дрожи. Шквал настолько дикий и разрушительный, что я попросту не в состоянии вникнуть в природу наступившей тишины. Мыслей в голове ноль, всё замерло во взвинченном ожидании. И вот он – миг во вневременности, в котором нас по отдельности не существует. Есть только моё отражение в её глазах, её запах в моих лёгких и наши губы, алчно крадущие воздух друг у друга.
– Вот теперь... – "приехали", хочу закончить я, но затмение уже сошло и слуха достигают тоненькие голоса детей:
– Мама, мамочка! Откройте!
– Упс, – вспыхивает Рада, запоздало закрывая ладонью рот. Вот именно, что "упс" это уже не в первый раз, звукоизоляцию нужно ставить однозначно. Не спорю, её эмоциональность сносит башню, но сдаётся мне, дети всерьёз начали подозревать папочку в рукоприкладстве.
– Мам, не бойся! Я здесь, – барабанит в дверь сын, напоминая о веренице мрачных сцен в моём собственном детстве, когда я также пытался спасти свою мать. Один раз даже успешно. Приехавшие на вызов испуганного ребёнка пожарники отвлекли внимание разъярённого отца на полыхающий в нашем дворе навес для дров. Правда, тем же вечером, когда до родителя дошло, чьих это рук дело, маме пришлось обратиться к старой шувани* Розе, чтобы унять мою боль. Младший брат Давид на тот момент ещё не родился и это единственное, что спасло меня от серьёзных травм. Я всё ещё являлся единственным наследником клана Золотарёвых.
Наверное, поэтому, по хребту ледяными ожогами проносится беспокойство, и становится тошно, до оскомины, до зуда в подреберье. Потому что хочу, чтобы Миро никогда не сжимал кулачки от бессилия, не имея возможности заступится за мать, а Мари твёрдо знала, что даже в цыганской семье женщина вправе требовать доброго отношения.
– Иду, птенчики, – пытаясь совладать с дрожью в голосе и одновременно запахнуть халат, отзывается Рада.
Ободряюще улыбаясь, целую голубоватую венку, пульсирующую на бледном виске жены, а руки уже тянутся к спущенным брюкам. Нужно пошевеливаться, натиск на дверь только усилился – дети мгновенно среагировали на подозрительные изменения материнского тона.
– Что за шум, а драки нет? – широко улыбаюсь, глядя в настороженные лица двойняшек.
– Почему вы кричали? – бойко выступает из-за спины брата Мари, взволнованно уставившись на растрёпанную мать и по обыкновению беззастенчиво игнорируя прозвучавший вопрос.
– Это вы первые шумели, – дипломатично замечает Миро, тут же поджимая нижнюю губу, чтобы дрожью не выдать, как он на самом деле напряжён.
– Меня напугала мышь! – экспромтом выдаёт жена, посылая виноватую улыбку замершему в дверях мейн-куну. Тот, похоже, от подобной наглости порядком ошалел. Во всяком случае, бездна негодования в янтарных глазах указывает именно на это.
– Именно, – киваю, приобнимая её за плечи, чтобы убедить детей в отсутствии злого умысла. – Мама испугалась, и мне пришлось её спасать.
– Так и было. Спасибо, мой защитник, спас. А теперь топай, мы дальше сами. – Рада укоризненным взглядом указывает мне на надетую задом наперёд футболку, на что я лишь пожимаю плечами. Вряд ли наших маленьких детективов заинтересуют подобные мелочи. Тем более что их вниманием благополучно завладел вальяжно развалившийся в ногах кот.
– Так ты дом охраняешь? – сердито выговаривает ему Миро, на что тот, мяукнув что-то явно нецензурное, мастерски прикидывается трупом. Беспроигрышный ход в любой непонятной ситуации. Жаль налоговая на такой финт не поведётся, я бы закосил.
– Хо-хо! – тоном Эллочки людоедки восклицает Мари, протягивая руки к мейн-куну, что в данном контексте переводится как: "Спокойствие, из этого бестолкового лентяя ещё не поздно выбить дурь или на крайний случай пустить на воротник". Наученный жизнью бедолага, едва уловив злодейские нотки в голоске юной хозяйки, благоразумно рвёт когти, неистово звеня подвешенным к ошейнику бубенцом.
Обменявшись с Радой проказливыми взглядами, мы дружно вздыхаем. Теперь на ближайшие полчаса ему погоня обеспеченна. Подставили мы Кастрюльку капитально. Жена, хмуря тонкие брови, уже приоткрывает рот, дабы прочесть сорванцам очередную лекцию из серии "даёшь уважение братьям нашим меньшим", но я настоятельно подталкиваю её к дверям.
– Иди в душ, мы пока пирог сварганим.
Ну как пирог – это, пожалуй, громко сказано. Скорее фруктовую лепёшку, которую дети по выходным готовят именно со мной, ведь Раду бы инфаркт хватил, узри она как наши чада уплетают ложками топленый шоколад и сахар. Да меня б самого ещё пару лет назад покоробило от одной мысли, чтобы встать у плиты, но уже в первый год их жизни многому пришлось научиться: и готовить худо-бедно, и посуду мыть, когда птичка вырубалась прямо во время завтрака, и колыбельную петь сквозь сон посреди ночи. Согласен, помогать женщине в домашних делах западло, увидит кто – засмеют, вот только оно того стоит. Да и псы недаром едят свой корм – никто не проскочит незамеченным в наш автономный мирок, ревностно обнесённый глухим забором.
Это на людях приходится поддерживать свой статус, а дома можно быть каким угодно: любящим, любимым. Самим собой. Вот только скользкая петля тревоги затягивает горло с каждым днём всё туже. Выматывает, особенно жёстко в ночные часы, когда под давлением смутных кошмаров, тянусь к соседней подушке, чтобы убедиться, что Рада никуда не исчезла. И под протяжный вой бодрствующих псов в черепной коробке тикает обратным отсчётом отведённое нам время.
– Пойдёмте, у меня как раз припрятана баночка "нутеллы", – улыбаясь, как ни в чём не бывало, беру дружно взвизгнувших детей за руки, а в голове навязчиво отсчитывает:
Тик-так... Тик-так...
Счастье не может длиться вечно.
Румны* – (цыг.) жена
Шувани* – (цыг.) ведьма
Бонус. Часть 2
– Пап, а Мишкин-то скворечник больше нашего, – вполголоса тянет Миро, старательно пряча разочарование за возмущённым ором кота, имевшего неосмотрительность попасться ему в руки.
В отличие от своенравной сестры, сын уже успел уяснить одно золотое правило: несмотря на полное отсутствие обязательств, ребёнок не может настаивать на своём мнении, максимум, на что он вправе – донести его до родителя. Но эта навязанная покорность старшим мне самому сгрызла столько нервов, что в отношениях со своими детьми я стараюсь не перегибать. Что бы ни мнил о себе мой папочка, искреннее уважение строится в первую очередь на взаимности.
Так что придётся выкручиваться, – заключаю, вертя в руках фанерную конструкцию и мысленно откручивая голову соседу-выпендрёжнику. На языке из допустимого одни междометия, хоть бы лишнего при Миро не ляпнуть. Хватит с него знакомства с "дядей Жекой", с лёгкой подачи которого едва лишившийся бубенцов мейн-кун обзавёлся позорной кличкой "Кастрюлька". Повезло сами дети в истоках сего термина копаться не стали – попробуй, объясни пятилетке для чего пытать животное оскоплением.
– Не в размере счастье, – ерошу ладонью тёмные вихры сына, параллельно прикидывая как можно реабилитироваться в его глазах, да так, чтоб не сильно шокировать самих пернатых. Я ведь сейчас хоть теремок отгрохать готов, но тогда единственному в нашем дворе хлипкому саженцу точно кранты. Поэтому, пожалев детскую психику, внимательно оглядываю стеллажи в поиске альтернативы. – Вот доведём до ума наш дворец, скворцы за него ещё драться будут.
Проигнорировав скептическое фырканье ребёнка, достаю с верхней полки пару банок масляной краски, оставшейся после декора ограды в цветнике. И в очередной раз поражаюсь тому, что позволил жене превратить добрую часть своего гаража в кладовую. Рада как-то слишком скоро наловчилась играть на моих слабостях. Даже обидно стало, но улыбка всё равно своевольно растягивается по лицу.
– Мы что, будем его красить? – недоверчиво округляет глаза юный строитель птичьего счастья.
– Ага, – киваю, высматривая коробку с кисточками. – Наш скворечник будет ярким, такой точно никто не прощёлкает.
Пусть теперь Мишкин папа голову ломает, – злорадно добавляю про себя, признавая, что в непрерывных соседских соревнованиях кто кого переплюнет, определённо есть свой азарт. Будто в песочницу вернулся.
– А знаешь, – задумчиво тянет Миро, уставившись на обработанную зелёнкой руку – последствия подражания папке. Только вместо боксёрской груши, мой боец задал трёпку хамоватому гаджо* из подготовительной группы, который в отместку его покусал. – Может, не будем красить зелёным цветом? В этом мире его стало слишком много.
И главное сказано-то как трагически, с видом побитого жизнью вояки. Похоже, Рада права, пора завязывать с мультиками про Шрека.
– Хорошо, выбирай сам, – соглашаюсь, вызволяя из цепких ручонок ошалело выпучившего глаза Кастрюльку. Тот, не успев толком отряхнуться, резво отскакивает подальше и, только убедившись в отсутствии погони, лениво трусит в сторону вольера, дабы за неимением чего вылизывать потёшить своё кошачье эго рыком звереющих псов. Нужно будет установить решётки покрепче. И звукоизоляцию. И качели... Ещё бы время на всё выкроить.
Вскоре, сдавшись немой мольбе в глазах ребёнка, подвешиваю радужный скворечник сушиться прямиком на саженце под окнами детской, и с чувством выполненного долга зазываю его в дом. Миро тут же сбегает к сестре в детскую, великодушно подарив нам с Радой вечерние полчаса тишины.
– Ты не сильно расстроишься, если я скажу, что в детский сад вам завтра добираться своим ходом? – решив не приставать к жене пока в её руках раскалённая сковородка, плюхаюсь на стул у окна и от души зеваю, прикрывая кулаком рот. Ночные бдения меня порядком вымотали.
– Тебе повезло, что ты уже выкупил свою жизнь, прогнав ту ужасную мышь в кабинете, – лукаво усмехается Рада, складывая готовые котлеты в тарелку. Рядом на табурете восседает Кастрюлька, всем своим видом показывая, что они его не интересуют. И даже смотрит в противоположную сторону – он, дескать, вообще вегетарианец.
– Может мне Жеке позвонить, чтобы он вас подбросил? – озадаченно предлагаю, особо не надеясь на утвердительный ответ. Умение помалкивать на светофоре Мадеев так и не освоил.
– Пожалуй, обойдёмся, – фыркает Рада, пренебрежительно дёргая плечом. – У меня нет лишней пары рук, чтобы одновременно затыкать уши обоим детям.
Что и требовалось доказать. И мне как назло с утра в налоговую, а перед этим нужно к Палычу успеть заскочить. Вроде идти им недолго, погода тоже радует, а на месте где только что гнездилось хорошее настроение пробирается неприятная пустота. Понять бы, что тому виной чуйка или недосып.
Задумавшись, потираю переносицу и всего на пару секунд смежаю веки. Короткий интервал, которого вполне достаточно, чтобы открыв глаза заметить как предприимчивый Кастрюлька, пользуясь тем что, я вроде как в астрале, а Рада переворачивает очередную партию котлет, ловко стащил себе на табурет заветный ништячок. Вот знает же, паразит, что огребёт, если поймают. Ну, куда ему жареное, когда пол миски элитного корма лежит нетронутой.
Занятый мыслями как проучить зарвавшегося ворюгу, машинально принимаю входящий вызов.
– Дружище, это полная задница!
Жека, кто ж ещё. И судя по пролившемуся следом потоку вдохновенных проклятий, речь снова пойдёт о Заре.
– Я у тебя других и не припомню, – скороговоркой вставляю, дождавшись паузы. Если его вовремя не тормознуть выслушивать направленные в адрес свояченицы красочные обороты и смачные эпитеты придётся бесконечно. – Снова ложная тревога и залёт обернулся обычной задержкой?
– Прикинь?!
– Жек, сходите вы уже к врачу. Сколько можно говорить, что надевая трусы из морозилки, ты быстрее яйца отморозишь, чем сына ей заделаешь.
Мне всерьёз начинает казаться, что проще научить Кастрюльку играть в карты, чем заставить Мадеева внять голосу разума и обратиться к традиционной медицине. К слову сам кот, запоздало просчитав ничтожность своих шансов слинять с котлетой незамеченным, не придумал ничего лучше, чем заныкать ещё дымящийся трофей сев на него сверху.
Решив не мешать прохвосту, самому себя наказать, злорадно усмехаюсь, концентрируясь на разговоре. Тем более что Жека, очевидно набрав побольше воздуха, продолжает реветь на ухо, наращивая градус отчаянья. Ему нужно дать выговорится.
– Достало уже, понимаешь? Что я только не делал! Даже вкус бухла нормального забыл, весь организм протравил этой дрянью – настойкой из корня девятисила. А ты пробовал надевать в ответственный момент ушанку и рукавицы? Я – да! То ещё счастье скажу тебе, дружище. Одно хорошо, шапка на морду наползает и мне не видно как она ржёт. Думал, прибью. Клянусь, чуть не отделал дуру. И красивая же, зараза. С роду таких баб не имел, а толку?! Пустышка она и есть пустышка.
– Жек, не кипятись. Езжайте в поликлинику, врачу её покажешь. Дел-то, – вставляю, наблюдая как узревшая пропажу Рада играет в гляделки с невозмутимым Кастрюлькой. Тот терпит из последних сил, топорщит хвост, но не сдаётся.
– А на прошлой неделе я топор под кровать положил, как бабка моя учила, – продолжает Мадеев, за собственным возмущением не слыша моих слов. – И "Макар" под подушку для верности – всё мимо! Может, стоило пальнуть, как думаешь? Авось был бы толк?
– Дырка в стене была бы, а не толк, – мрачно подмечаю, прислушиваясь к очередному сочному пожеланию в адрес не оправдавшей его надежд жены. – Завязывал бы ты Жек с народной практикой, такими темпами вместо пацана ты в лучшем случае обзаведёшься протоколом. Ну, или справочкой от психиатра.
– Да я уже даже на девку согласен! – раненным зверем взвывает тот. – Пять лет бестолковых телодвижений! За это время можно было полгорода обрюхатить, а Зара ни в какую. У всех семьи как семьи, твои вон скоро в школу пойдут, Власа в роддоме вообще каждая собака знает, один я как неполноценный. Мужиком себя не чувствую. И залетали ведь от меня девки по юности, всех на аборт отправил. Может, кара меня таким манером настигла?
– Тогда б мы все на этом погорели, – хмыкаю, приглядываясь к застывшему струной Кастрюльке. Судя по шалому блеску в янтарных глазах, жар от котлеты достиг-таки кошачьего зада.
– Сдаваться будешь? – строго подначивает его Рада. Произносит одними губами, чтобы не мешать разговору, но сметливый мейн-кун улавливает посыл. Мечется от силы с минуту, затем с истошным визгом подпрыгнув вверх, срывается вон. Жена, давясь смехом, оседает на пол, где рядом с опрокинутым табуретом дымится мохнатая котлета.
Чёрт. Только бы не заржать, Жека тут душу можно сказать наизнанку выворачивает, а я угораю как лось последний. Какой я после этого друг? Правильно – никудышний.
– Припекло меня словом, – тем временем продолжает Мадеев, мигом возвращая мне собранность. Всё потом, сейчас фокус на проблеме. – Драгош, без обид. Понятно, что Зара тебе как бы родня и всё такое, но так больше продолжаться не может. Вот, взял пару сумок, сейчас спущусь в гардеробную, манатки её соберу, и пусть обратно к матери под крыло чешет. Думаешь, блефую? Скажешь, не смогу без неё? Смогу! Сейчас же и выставлю. Мне наследник нужен, понимаешь?!
Понимаю. Ещё как понимаю. Бездетные семьи у нас не в почёте, а с детдома брать мелкого ещё та лотерея. Девку, конечно, жалко. Любит его, такое видно невооружённым глазом. Могли бы горя не знать, но и пять лет срок приличный, сколько можно ждать? Сейчас главное дров сгоряча не наломать. Только Жеку я знаю не первый год и с учетом, что он спокойно продолжает диалог без моего непосредственного участия срыв не за горами.
– Евгений, стоп. Хватит, – полное имя действует на импульсивного друга, как ушат ледяной воды. Так к нему обращаются только представители правопорядка, коих он, мягко говоря, ненавидит. Беспроигрышный ход. Убедившись, что меня слушают, чётко отдаю указания: – Оставь сумки в покое. Через пять, максимум десять минут буду.
Провёл выходной с семьей, называется.
– Опять Зара? – прикосновение жены к плечу выводит меня из задумчивости. Вздохнув, подношу к губам мягкую ладонь. Немного стыдно за тень огорчения, которую она неумело пытается спрятать.
– Угу, попытаюсь его дожать. А это баня, коньяк... растянется надолго.
Это которые выходные семья ужинает неполным составом, пока я пропадаю по биллиардным и клубам? С месяц точно. Ранней весной всегда так – все наши на месяц-другой возвращаются из-за бугра, и кто-то заработок вкладывает в недвижимость, а кто-то, в основном молодняк, бездумно спускает, наживая проблемы. Приводы, дебоши, превышения – такие вопросы решаются сообща. И если ты член стаи, оттягиваться в конце недели тоже будешь вместе со всеми. Правда, степень распущенности такого досуга устанавливаешь уже сам, но с жёнами это в любом случае не обсуждается.
Рада кивает, отводя глаза. Ревнует. Мадеев не святой, да и я никогда не был праведником, но то раньше, до того как появились "мы". Надеюсь, она понимает.
– Иди, – тихо шепчет жена, разливая тепло своего поцелуя от макушки до самых ступней. Вспоминать смешно, как когда-то боялся этих ощущений. Будто целую вечность назад.
– Иду, – отзываюсь скользя кончиком носа по бархатной коже её предплечья до самого локтя. После чего касаюсь коротким поцелуем пульсирующей на сгибе венки и нехотя поднимаюсь со стула. – Постараюсь управиться быстро, но Жека и поход по врачам... Сама понимаешь. Он явно пошёл не в мать.
* * *
Быстро не получилось. Я ему слово – он в ответ целое сочинение, с матерными оборотами и абсолютно дикими, не поддающимися логике доводами. Тем не менее, дело сделано: завтра Жека отвезёт жену к врачу. Последняя попытка как он клятвенно заверил. Посмотрим. По крайней мере, что мог сделать для его семьи, я сделал, дальше вся надежда на провидение.
Время глубоко за полночь. Меня слегка шатает от выпитого, но прежде, чем рухнуть к Раде под бочок, всё же заглядываю в детскую.
Спят, птенчики, – улыбаюсь сквозь плотнеющую пелену сонливости. – Целовать их сегодня не буду. Не хочу дышать перегаром. Запоздало уловив вибрацию в кармане джинсов, пулей выскакиваю из комнаты. Кому я мог понадобиться среди ночи? Да ещё чтоб так трезвонить настойчиво. Решение отключить телефон, отменяется сразу же – мама.
– Да, – произношу мгновенно трезвея, потому что родные с хорошими новостями среди ночи не звонят.
Так и есть.
– Сынок, – задушенным всхлипом сквозь помехи. – Отец умирает. Приезжай. Я одна не справлюсь.
– Мам... Чёрт. Я немного не в форме. Дай мне пару часов. На рассвете выезжаю. Хорошо? Давид с тобой?
– Со мной, не беспокойся. Сильно не гони, успеешь. Врачи дают около недели.
Выйти покурить, твердит мне кто-то на ухо в такт сердцебиению, но сила воли удерживает на месте, несмотря на лежащие в прихожей полпачки сигарет, забытые Зарой. Бросил, так и нечего начинать. Переживу. Не по себе, конечно, впервые придётся оставить семью на такой длительный срок. Кто-то должен остаться дома. Подготовить всё к похоронам.
Хотя странно, – задумываюсь, стоя под душем, – я ведь привык винить отца во всех наших бедах. Побои, грубость, пренебрежение. Навязчивая тяга к финансовой независимости, которая в своё время связала нас с Радой, с целью спасти мать из его лап. Затем категорический отказ переехать в другой город, когда мне удалось обеспечить ей сносную жизнь вдали от отцовской тирании. Я был более чем уверен, что он маму попросту запугал. Чего я не ожидал, так это её слёз, на его смертном одре. И своих...
Гаджо* – (цыг.) не цыган
