Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"
Автор книги: Яна Лари
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 10
Драгомир
Это что-то на грани безумия. Я нечленораздельно рычу, отвергая услышанное, но проклятых три слова замыкает в бесконечном повторе, а разница между невинным ангелом и обыкновенной шлюхой стирается до игольного острия, которое впивается мне куда-то под рёбра. Раскалённое, зараза. Ржавое.
Спасибо, дед! Вовек такой подставы не забуду.
Широко распахнутые, тёмно-карие как у лани глаза смотрят жалобно и виновато, да мне их почти не видно за суматошным роем кровавых мушек. Где тот терпеливый олень, что был готов подарить ей кров и верность? Отзовись, лопушок! Ау-у!
Нет его. А тот, кто есть, люто ненавидит оставаться в дураках. И он своё получит.
– Так что ж ты дрянь из себя целку корчишь? – боль, пульсирующая в груди, гасит остатки здравомыслия, оставляя одну жгучую ярость, что с кровотоком перетекает в пах. Сатанея, сгребаю разметавшиеся волосы в кулак на её затылке, мягкие, одуряюще пахнущие разомлевшими на солнце розами. Хороша мерзавка, это раззадоривает ещё больше. Сильнее сжимаю густые локоны, натягиваю их, пока внешние уголки век дорожками слёз не устремляются к вискам, а второй рукой насильно растаскиваю стыдливо сжатые бёдра. Вблизи чётко проглядываются синеватые следы чужих пальцев на алебастровой коже. Чужих, чёрт подери, пальцев на моей невесте!
Невозможность взгреть кретина, что посмел тронуть моё, срывает крышу. В таких делах всегда виноваты двое, она позволила – значит, и отдуваться сейчас будет за двоих. А я не просто зол – я взбешен. И всё же на миг неуверенно замираю, настолько низким и противоестественным кажется собственный порыв. Всего на пару секунд, прежде чем Рада оплошно открывает рот, каждым словом намертво заколачивая себе лаз к спасению.
– Не говори им. Что захочешь, сделаю. Я на всё согласна, только не губи меня, Драгош.
Что ж ты, когда под мужиком лежала о шкуре своей не думала? Жертва, блин.
– Сделаешь, не сомневайся.
Её напряжённые мышцы и ногти в мясо раздирающие мне спину превращают проникновение в пытку, но я не гонюсь за удовольствием. Моя цель – выплеснуть гнев. Наказать. Сжимая зубы, проталкиваюсь глубже, мимоходом отмечая, какая она всё ещё узенькая. Видать недолго с первым кувыркалась.
От надрывных криков закладывает уши, и каждый из них вонзается в спину ножом, разъедающим как ложь, острым как предательство. Покрывая чужой грех, я не только переступаю через свои гордость и принципы – я попираю честь семьи, память предков. Стоит ли дедово наследство таких жертв? Однозначно нет. А финансовая независимость, что позволит вытащить мать из лап породившего меня чудовища? Ещё как стоит. Осталось только избавиться от мысли, что кое-кто сам только что стал его подобием.
– Остановись... Хватит. Не могу больше. Драгош! Пожалуйста.
Хриплые мольбы действуют с точностью до наоборот, заставляя остервенело вколачиваться в тугую, неподатливую плоть, пока она бьётся подо мной как пойманная за крыло голубка.
– Что такое, не нравится? Так помогай. Подмахивай, не лежи бревном иначе толку с тебя? Ни опыта, ни чести. Родишь мне сына, тогда можешь отдыхать.
Импульсивно склонившись, не целую – прикусываю молочно-белые ключицы, покрытые сладковато-пряной испариной, и возбуждение вскипает, накрывая оглушающей лавиной гудящий от противоречий череп. Сквозь пелену слышу своё имя произнесённое прерывистым шёпотом.
– Какая же ты сволочь, Драгош. Ненавижу.
Жёнушка права, но пути назад нет: мы оба сделали свой выбор. И кто-то другой не я, смыкает пальцы на тонкой шее, впечатывая в кожу дурацкий платиновый кулон, из тех, что девочки так любят дарить друг другу в знак вечной дружбы. Почему-то безделушка действует мне на нервы. Всё, что как-либо связанно с Радой – выбешивает.
– Повтори, как ты назвала любимого мужа? – рычу, приостановившись, упиваясь её свистящими хрипами и едким отвращением к самому себе. Заплаканные глаза на миг распахиваются ещё шире, а губы наоборот сжимаются упрямой полоской, отчего я давлю сильнее, ладонью ощущая спазмы её страха. – Запомни: сегодня я сделаю вид, что ты хорошая дочь, а никакая не никчёмная шлюшка, но только попробуй наставить мне рога, и это станет твоим последним промахом. Прибью. Кивни, если поняла.
Дождавшись судорожного кивка, убираю чёрную прядь, налипшую к мокрой щеке, и смежаю веки, чтобы не видеть в её глазах своего отражения. Противно. Рада слабо елозит подо мной, то ли из вредности, то ли от неудобности позы. Шмыгает носом, уткнувшись мне в плечо, тихо скулит, зато больше не пытается вырваться, чем я и пользуюсь, чтобы снова начать вколачиваться резкими глубокими толчками. Ярость слепит так ярко, что притупляет всё остальное: вкус её кожи, ощущения, течение времени. Не чувствуя ничего, ни удовольствия, ни усталости, терзаю обмякшее тело как ненормальный в поисках разрядки, в каждом движении получая только растущее опустошение.
Вскоре где-то на грани сознания отмечаю, что она замолчала. Так даже лучше, когда не слышно ни всхлипов, ни проклятий, но остатки здравого смысла нудят, что всё это не к добру.
Одного взгляда на распластанную подо мной девушку хватает, чтоб в жилах стянуло кровь. На залитом слезами и потом лице в немом удивлении приоткрыты бесцветные губы. Кажется, она не дышит.
Твою ж мать! Так и импотентом недолго остаться.
Инстинктивным порывом скатываюсь с безвольного тела, от души встряхиваю её за плечи, а собственное сердце замирает, будто зажатое между молотом и наковальней: вдохни – расплющит.
Что за...? Ладно, слабая на передок, но чтоб ещё и припадочная?! Дед, за что ж ты со мной так?
– Эй, что с тобой? Ты меня слышишь? – в угаре нервного потрясения, шлёпаю её по щекам, с растущим ужасом констатируя отсутствие реакции. – Рада, чтоб тебя... Очнись!
Какой там. Неестественно запрокинутое лицо белее наволочки.
Тогда я кидаюсь к двери. Никогда со мной такого не было, чтоб партнёрши отключались в самый разгар близости. Случалось, кричали, стонали, молчали, особо продвинутые (или двинутые, тут уж кому как), крыли благим матом, но, чтоб взять и в Нарнию отъехать – такое впервые.
Не глядя, толкаю дверь, та скрипит, но не поддаётся. Ещё бы. Волновался хлеще, чем в свой первый раз, вот и запер на все замки. Тянусь к щеколде, а у самого кровь на руках, и на бедрах, если присмотреться, немного. Чертыхнувшись, прислоняюсь горячим лбом к дубовой глади и под приглушенное шушуканье ждущих снаружи "надзирательниц", пытаюсь собрать в связку расшатанные нервы.
Скот.
Она ж просила. Умоляла. Да толку-то? Лишний раз подстёгивала. А ведь могла смолчать, я б может и не понял. Зря только раздраконила, дура. Не-е-ет, не так. Дурой была, когда в первый раз разменялась. Где сейчас её ёбарь? Что-то не видать на горизонте героев с шашкой наперевес. Присунул и другому отдал. Значит, не считал никогда своей женщиной. И Рада тоже хороша: то ли мозгов нет, то ли девка телу не хозяйка. Угораздило ж связаться. Аж зло берёт, и тут же страх за неё печёнки потрошит.
Потом проклинать себя буду. Всё потом. Сперва помочь ей надо. Рванув к кровати, хватаю сбитое к изножью покрывало и, обернув его вокруг бёдер, возвращаюсь к двери. Олень, попёрся на выход с голым задом. Сейчас бы отмочил.
– Где рубашка? – нетерпеливо протягивает руку Черна. Трясётся вся. Разумеется, выкупа-то за "честь" внученьки содрали, будто у неё плева из золота и нимб мощностью с прожектор.
– Кровь была? – следом мнительно щурится бабушка. Её тоже понять можно, доверие доверием, а получить доказательства как-то понадёжнее будет.
Состояние самой невесты всем до фонаря. Пусть хоть сколько лежит себе на кровати распятая как жаба на уроке биологии, лишь бы не подкачала. Даже жалко становится её, глупую, хорошо край простыни на ноги додумался накинуть.
Ненавижу. Себя. Её. И в особенности искалеченное "нас", от которого теперь вовек не откреститься. Не после того, что здесь случилось.
– Какая рубашка? – изо всех сил пытаюсь обуздать эмоции, но голос всё равно срывается на рык. – Там Рада без сознания лежит, сделайте что-нибудь!
– А ну цыц! Ишь как разорался. Это ты бугай здоровый, хозяйство своё вовремя не приструнил.
Спокойствие Черны вымораживает. Не удивлюсь, если она уже просчитала оптимальные способы содрать с нас неустойку за потерю помощницы. Другими словами – отхватить-таки треклятый особняк. Одуреть у них семейка. Теперь хоть понятно, откуда у внучки хватило наглости до последнего корчить из себя святую. Признаю – повёлся. Даже семьи захотелось: настоящей, крепкой, такой, где будет место уважению. Ага, хрен там. Подстилка.
Видно мелькнуло в моём лице что-то такое, что их поторопило. Черна прикусив язык, первой юркнула в номер, бабушка метнула в меня осуждающий взгляд, но тоже прошла мне за спину, а третья представительница "комиссии" – немая от рождения, зайцем затрусила вслед за ними. Вот и замечательно, пусть делом займутся.
Вид замученной невесты никого не впечатлил. Вместо того чтобы хвататься за голову, бестолково просирая время, Черна заряжает ей пару оплеух, бабуля хватает со столика графин с водой, я же не свожу осоловевших глаз с морщинистой молчуньи. Та, решив не дожидаться, пока Рада очнётся, бойко промокает подобранную с пола рубашку невесты кровью с её бёдер. С ума сойти. Зрелище, конечно, не для посторонних. Находясь под впечатлением, я даже не сразу соображаю, что стоило бы отвернуться и, естественно, тут же попадаю в поле зрения Черны.
– Иди, чего вылупился? – получив доказательства "чистоты" своей внучки, тон её живо обрастает спесивой самоуверенностью. – Ты своё дело сделал. Сходи, лучше приведи себя в порядок.
В душевой долго смотрю на алые потёки, стекающие с исцарапанной спины, и стараюсь не думать о Раде. О том, как она доверчиво жалась лбом к моему плечу, пока я зверем раздирал её изнутри, утоляя собственную ярость. Как тихо подвывала, пряча мокрые ресницы и изо всех сил упираясь мне в бёдра руками. Как лихорадило её мышцы не то от боли, не то от отвращения. Да чего уж – от всего вместе взятого. Не понимаю, что на меня накатило. Вернее, всё я хорошо понимаю. Нашел, кому впаять обиды: на завещание это дурацкое, на брак нежеланный, на тело сочное, которое продолжаю хотеть как оголтелый, несмотря на то, что оно наверняка побывало под гаджо. Свои бы не тронули, не посмели бы.
Мне ж раньше дела не было до прошлого своих партнёрш, а тут из головы не идёт – какой она была с ним? Робкой, игривой, может, страстной? Рада... маленькая бойкая птичка, а рвёт мне грудину как Тузик грелку. Потому что моя, я ещё на рынке это понял, а своим я делиться не умею. И не буду. Гульнёт ещё раз – прибью обоих.
Моя непутёвая румны, ты дышишь, пока верна мне.
Глава 11
Рада
Очнувшись, первым делом пытаюсь понять, где я. Перед глазами прыгают точки, а в низу живота жжет, пульсируя, горячий ком смолы. Новизна ощущений напрягает, заставляя в приступе нервной паники собирать обрывки воспоминаний – поцелуй в шею, волчью ухмылку, мягкое шуршание атласа, сильные руки, вес поджарого тела, жесткие губы, что отдают моей помадой и коньяком, звериный взгляд цвета кофейных зёрен – бешеный. Чувство страха. Боль... раздирающая, дикая, бесконечная.
Зажмурившись, прижимаю ко рту холодные костяшки, давя рвущиеся из груди рыдания.
Кто-то осторожно гладит мои затрясшиеся плечи. Лишь бы не он. Вздрагиваю, стараясь вжаться глубже в матрас, будто это как-то может спасти от расправы, и вдох застревает в горле, придавленный серией коротких всхлипов, но желание глянуть в лицо опасности быстро берёт верх над трусостью.
Чудно. Только Черны здесь не хватало.
– Подъём, красавица.
– Дайте мне ещё немного времени, – шепчу, еле ворочая языком, и это не просто уловка. Мне действительно нужно время, чтобы понять сдержал Драгош слово или просто выплеснул похоть прежде чем с позором вышвырнуть меня из своей жизни, а заодно из сплочённого круга нашего клана. Изгоям в цыганском обществе нет места.
По лицам почтенной троицы ничего не понять. Их внимание полностью поглотила возня с плоской корзинкой, содержимого которого мне не видно. Масла в огонь подливают острые ножницы в руках Нанэки. Ведь именно так по слухам поступали с запятнанными невестами – остригали волосы и гнали вон из табора, закидывая камнями. Как знать, традиция вполне могла сохраниться до наших дней, во всяком случае, проверять никто не спешил.
– Вставай-вставай, успеешь отлежаться, – строго произносит бабуля Драгоша, и уже после этих слов мне хочется обратно в беспамятство. На что я рассчитывала? Никто никогда со мной не считался, ни свои, ни, тем более, чужие. Но следующие её слова разжигают в груди луч надежды. – Такое иногда случается в первый раз. Мальчику стоило быть сдержанней.
Криво усмехаюсь, не веря своим ушам. Так и держала бы внучка на привязи! Зверюга он бешенная, а никакой не "мальчик". Теперь, когда Черна немного отошла, мне хорошо видно, лежащую в корзинке рубашку с бурыми пятнами, которые третья женщина щедро сдабривает водкой. Смотрит, чтобы мы не сжульничали. Я, конечно, сомневаюсь в достоверности такой проверки, но всё равно слежу за их сосредоточенными лицами, забывая дышать. Мало ли. Если, как утверждает народная молва, метод проверки верный, то Драгош рискует не меньше меня, ложь утащит ко дну нас обоих. Ради чего ему так подставляться? С другой стороны, обмана-то не было, кровь скорее всего моя, да и не припомню, чтобы в номере было что-то острое.*
– Вставай, Рада, гости ждут, – поторапливает Черна. Судя по её сияющей золотыми коронками улыбке, тест на девственность успешно пройден. Можно нарезать красные ленточки, чтобы по обычаям продать их родне жениха. Вот и прояснилась загадка ножниц.
Прижав к груди тонкое одеяло, поднимаюсь. Мышцы ноют и дрожат, как будто по мне проехался асфальтоукладчик, приходится собрать в кучу всё своё упрямство, чтобы побороть слабость и поскорее расправиться с опостылевшей ролью жертвенной овцы. Осторожно спускаю ноги с кровати на пол и одновременно с щелчком межкомнатной двери спиной чувствую присутствие Драгоша.
– Ванная свободна.
Его голос ровный, уверенный, а у меня мандраж по всему телу. Хлопнувшая следом дверь балкона окончательно сводит на "нет" остатки недавней апатии, подстёгивая пулей сменить его в душевой кабине, лишь бы нам не встречаться глазами. Жаль вода не в силах вместе с чужим запахом смыть и унижение.
На плечиках возле тумбочки с полотенцами висит красное платье, символ того, что я стала женщиной, а значит, отныне и до самой смерти буду принадлежать лишь одному мужчине. Позорная тряпка!
Шипя и чертыхаясь, натягиваю на себя холодный атлас, что льнёт к фигуре второй кожей. Застёжка на спине приносит немало проблем, но и с ней, я в конце концов, справляюсь. Ещё бы! Вероятность повторно предстать перед мучителем в чём мать родила, подстёгиваёт тело проявлять чудеса изворотливости. Обувшись, позволяю себе ещё пару мгновений одиночества, чтобы собраться с духом. Неохота доставлять Заре удовольствие своей подавленностью.
По возвращении в спальню меня ожидают с расчёской и набором шпилек. Про распущенные волосы с этой минуты можно забыть – видеть их исключительно привилегия мужа. Раздражённо отмахнувшись от детского желания постричься ему назло, опускаюсь на придвинутый Черной стул и, пока она колдует над нехитрой укладкой, устремляю немигающий взгляд на балкон. Туда, откуда на меня так же пристально смотрит Драгош.
Он стоит, опершись спиной о парапет, щурится хищно, оценивающе, медленно выпуская облако дыма. Норовистый и шальной даже в строгом иссиня-черном костюме, на несколько тонов темнее предыдущего. На меня раньше ни один мужчина так не смотрел: до ледяного покалывания под кожей и сердца стучащего на уровне висков. Так, будто решает какой поводок подобрать своей новой зверушке. За первой затяжкой следует вторая. Я на секунду отвлекаюсь на сжимающие фильтр пальцы, морщась от фантомного першения в горле и мгновенным ответом ловлю его самодовольную ухмылку.
Да, стервец, мне страшно. Подавись.
Тем не менее, вскидываю подбородок, пряча кисти рук в складках платья: нервные, обличающие, но незримые для него, и решительно расправляю плечи. Так и хочется крикнуть : "Чёрта лысого ты мною покомандуешь". Это нечто больше, чем обычная игра в гляделки. Поединок. Одна из первых попыток нащупать брешь, утвердить своё превосходство над соперником. Какими бы узами нас не связали сегодня, мы никакая не пара, мы – противники. И если когда-нибудь представится удобная возможность – я ударю первой.
– Ты готова, Рада, пора.
Прихватив с тумбочки корзинку, бабушка Драгоша в сопровождении двух своих спутниц направляется к двери, а сам он, отправив окурок в пепельницу, лениво покидает насиженный балкон, невозмутимо пристраиваясь сбоку.
Рядом с новоиспечённым мужем холодеют ладони. Я ловлю его дыхание, гул уверенной поступи, короткое движение нервных пальцев рядом со своей рукой, нерешительное, словно он хочет дотронуться, но не смеет. Чушь. Всё он смеет, доходчиво доказал. Даже слишком. Воспоминания пробирают ознобом и, сбившись с шага, перехватываю взгляд кофейно-карих глаз: мимолётный, но острый, горящий незнакомым огоньком.
Драгош меня пугает, теперь ещё больше, чем с утра, а вместе со страхом растёт и внутренний протест. Сильнее раздражает бремя предопределённости, давит на плечи стотонным грузом, щемит под левой грудью, и плакать вдруг хочется нестерпимо. Тошно становится от самой себя, от бессмысленности своей жизни, от слепой и глупой влюблённости, что принесла мне столько бед, от бессилия что-либо изменить. Обидно так скоро признать, что полёт надежд всегда имел какой-то предел – достаточно было взаимной любви и внутренней свободы, в то время как падать в своих глазах приходится бесконечно.
Несмотря на напряжение от присутствия рядом малознакомого парня в одночасье ставшего мне ближе любого врага или друга, до банкетного зала мы добираемся неожиданно быстро. К этому моменту свахи уже вовсю расхваливают моих приёмных родителей за то, что те воспитали порядочную дочь, и я не вижу, но кожей чувствую злую ухмылку Драгоша. Скотина.
Второй этап свадебной церемонии считается пройденным, мы стали близки не только духовно, но и физически.
К концу хвалебной речи, украшенная розами корзинка с запятнанной сорочкой переходит в руки Анны. Свекрови положено станцевать с ней в руках вместе с гостями и танцорами приглашённого из столицы ансамбля. Они и отплясывают, да так лихо, что ходуном ходят стены. Меня в это время заваливают лавиной поздравлений, суть которых теряется уже на первых минутах. Только и остаётся, что кивать с завистью поглядывая на горделиво стоящего среди друзей мужа. Словно и не он совсем недавно шипел мне в лицо разномастные грубости.
К моменту, когда толпа желающих высказать поздравления, всем составом устремляется обратно в пляс, алые ленты, уложенные в корзинку рядом с сорочкой, все до единой распроданы родне супруга. Золотарёвым свадьба влетела в круглую копеечку, но меня эти мысли сейчас мало волнуют – я задыхаюсь. Пёстрые юбки и шали танцовщиц мелькают перед глазами неожиданно быстро, так резво, что происходящее отзывается в голове одуряющим гулом.
В каком-то дурмане смотрю, как на наших с Драгошем ладонях специальным ножом делают надрезы. Тонкие полосы медленно проступают алой тесьмой вдоль линии жизни, и наши руки складывают вместе: его крепкую, горячую и мою – дрожащую, ледяную. Пальцы сплетаются с чужими пальцами, соединяя две крови воедино. С этого момента мы обязаны делить всё вместе навеки, пока Бог не разлучит нас.
Вот и всё. Мышеловка захлопнулась.
Глава 12
Мне нужно на воздух иначе свалюсь, иначе лёгкие захлебнутся паникой или я, наконец, дам слабину и взвою раненным зверем. Но улизнуть не получится. Наши с Драгошем руки до сих пор плотно сцеплены; сжаты крепко – до ломоты, до побеления костяшек, вопреки всем правилам и косым взглядам подметивших его вольность гостей, а собственные желания поддаются воле супруга как масло раскалённому ножу. Я подчиняюсь, устало опустив глаза, не найдя в себе ни сил, ни достойных причин сопротивляться. Успею ещё. Послушно следую за ним на безлюдную террасу, где порывистый ветер тут же пробирает до костей, хлещет по икрам ледяным атласом, врывается в лёгкие долгожданной свежестью.
Когда Золотарёв, наконец, отпускает мою руку, я пытаюсь сделать вид, что нахожусь здесь одна, но выходит неважно. Взгляд то и дело возвращается к статной фигуре мужа, а чувства к нему слишком противоречивы, чтобы чётко обозначить свою позицию. В один момент он видится самодовольным и грубым, дикарём и насильником, а в следующий – такой же жертвой обстоятельств как я.
– Спасибо, – произношу слишком неожиданно даже для самой себя. В темноте не разобрать выражения его лица. Может, это и к лучшему, не придётся лишний раз сожалеть о сказанном.
– За что? – звучит холодным ответом.
Иного ждать не приходится, но в груди всё равно что-то сжимается от его голоса.
Страх?
– За то, что не выдал, – нехотя признаю, пока Драгош накидывает свой пиджак мне на плечи. – За то, что выдернул из душного зала – за заботу. Ты мог бы ничего этого не делать.
Парень, молча, подносит огонёк зажигалки к зажатой в зубах сигарете. Пламя на миг выхватывает из темноты хмурый профиль, а я впервые задумываюсь о том, какой он красивый... когда не смотрит так презрительно, как весь оставшийся вечер. С одной стороны – зверь, с другой – единственный родной человек. Какая из двух его ипостасей истинна?
Жаль, вместо того, чтобы разгадывать ребусы, нельзя просто взять и застыть в этом мгновении: вдвоём под непроницаемым куполом мартовской ночи, с ветром завывающим в ушах, с теплом чужой одежды на плечах, в колючем, неловком, но неожиданно волнующем смятении.
– Не строй себе иллюзий. Мне просто нужны здоровые дети, – ровно выдыхает он с последней затяжкой. – Долго здесь не задерживайся.
Знать бы, что в нём говорит: обида или равнодушие.
Драгомир уходит, оставив мне свой пиджак и смутные сожаления о том, что всё сложилось именно так, когда могло быть совсем по-другому. Могло ведь! Да, без любви, но иначе. Без унизительного принуждения, без претензий, без злости.
"Вот что теперь делать?", спрашиваю саму себя, потому что спросить больше некого и, сникнув, кутаюсь в остывший пиджак, принимая свою судьбу в которой я навсегда останусь для Драгоша никчёмной шлюшкой. Никакие раскаянья не обелят его запятнанную гордость. Никакая верность не заставит ответить уважением. Никакое насилие не вынудит меня смириться с бесправием.
– Что-то недолго вы миловались.
Сжимаю кулаки, чувствуя, как к горлу подкатывает ком злобы замешанный на многолетней вражде. Утешает, что рассвет я встречу уже в доме Драгоша, скорее всего это наша с Зарой последняя встреча.
– Твоё какоё дело?
– Злишься, – утвердительно кивает сестра, проскальзывая мне за спину юркой непроницаемой тенью. Я на всякий случай отхожу подальше от острых клиньев декоративного ограждения, но Зара не повторяет попытку приблизиться, только смеется снисходительно, пружиной накручивая моё терпение. – Нервничаешь... и милый наш ходит мрачнее тучи. А учитывая, как долго вы проторчали в номере, и то, какие у вас кислые лица – голову даю на отсечение, что он так и не достиг, чего хотел. Что молчишь, Рада, я права? Наша скромница оказалась бревном в постели?
– Бревном или нет, я-то теперь всегда буду в его постели, – шепчу, дурея от истошного скрипа собственного терпения. Сама того не ведая, она ударила по самому больному. – Я буду делить с ним ночи. Не ты.
– Дура, – с неестественной визгливостью заливается Зара. – Ещё пару таких осечек и он перестанет ужинать дома, потом не придёт ночевать...
– Заткнись.
Её ехидный смех молнией сжигает изнутри. С каким-то пугающим, больным наслаждением зарываюсь пальцами в жёсткие волосы и, рывком припечатываю паршивку лицом о стену. Мною движет не ревность, откуда ей взяться? Скорее то безотчётный порыв выключить её как надоевший приёмник. Напряжение, накопленное за весь этот нелёгкий день, буквально искрит в поиске разрядки. А как сладко лязгнули Зарины зубы! Надеюсь, мелкая погань прикусила свой грязный язык. Руки так и чешутся добавить сверху, но я вовремя себя сдерживаю, так и убить не долго.
– Я два года ждала его, Рада. Ещё чуть-чуть тем более подожду, – шипит сестра болезненным выдохом.
Ага, прикончишь её, как же.
– Да когда ж ты заткнёшься? Отвали от нас, – хриплю как-то придушенно, будто это меня сейчас приложили и, отступив, брезгливо отряхиваю налипшие к пальцам волосы.
Не понимаю, что со мной творится. Нам с ней нечего делить и давно пора бы вырасти из детских разборок, но желание разбить её хорошенькое лицо только возрастает.
Почувствовав свободу, Зара исчезает за парадной дверью, а я обхватываю себя руками, глубоко дыша, не в силах унять непонятную злость. Да, победила. Зачем-то утвердила своё хлипкое право на парня, которого сама же и боюсь. А дальше что?
А дальше возвращаюсь в зал. Гости всё ещё толпятся у дарственного стола, "покупая" себе угощения. На моих глазах рюмка коньяка уходит за золотой браслет – родня Золотарёвых продолжает соревноваться в щедрости. Что правда, скупиться на покупки с дарственного стола действительно не принято, только таким образом можно одарить молодых.
После без особого интереса смотрю, как демонстрируют моё приданное: постельное бельё, пару полотенец, совсем немного золота. Всем прекрасно известно, что выкуп и приданное должно быть одной цены, иначе поведение мужа нечему будет ограничивать. В конкретном случае Драгош – мой абсолютный хозяин. Он спокойно может заявить, что купил меня и теперь вправе делать со своей собственностью всё, что душе угодно. Обратно в старую семью меня не примут, слишком внушителен выкуп, а слушать жалобы никто не станет, моё положение в обществе и так ниже некуда, слишком молода. Если рожу детей, то со мной понемногу начнут считаться, но реального уважения можно добиться, только вырастив сыновей. Жаль сегодняшний опыт безрадостно намекает, что я раньше умру на супружеском ложе, чем забеременею. Умирать мне не охота. Впрочем, беременеть тоже.
Вскоре сложенное в коробки добро грузят в машину Драгомира. Коротко попрощавшись с родными, крепко обнимаю Дари, целую Соньку в пухлую щёчку. Уже в салоне, оставшись наедине с мужем, вижу перед собой протянутую ладонь и несмело поднимаю взгляд на его серьезное лицо.
– Из дома без моего личного разрешения не выходить. Нарушишь, спущу с цепи собак, тогда и о прогулке во дворе можешь забыть, – увы, по сухому тону не сказать, что это шутка. – Мобильный отдай. Общаться при мне будешь.
– У меня нет телефона. Разбила.
Драгош чему-то усмехается и, смерив меня внимательным взглядом, добавляет на полтона мягче:
– Сегодня спишь отдельно.
