Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Рада

Что может быть безнадёжней, чем связать свою жизнь с человеком, для которого ты пустое место? Только обнаружить, что испытываешь к нему особые чувства. Таиться у окна, наблюдая за его мимикой и движениями, ища в них даже не взаимность, а хотя бы намёк на то, что он не забыл о твоём существовании, едва потеряв из вида.

В этом плане Драгомир для меня закрытая книга.

Он улыбается, прижимая к уху телефон и щурясь так загадочно, что приходится закусить губу, заталкивая вглубь себя никому ненужные чувства. Оказывается, помимо обиды и страха можно задыхаться от восхищения, если, конечно, не заморачиваться угадыванием его помыслов. Скорее всего, жене их лучше не знать. Я и гоню подобные мысли, как любые другие, которые кроме безысходности ничего не приносят.

Три дня назад наш брак казался противостоянием, была утешительная уверенность, будто гнуть своё не страшно. Всё верно. Противиться действительно не страшно, в моём положении это скорее бессмысленно. О чём торговаться с человеком, имеющим власть посадить меня на цепь, выгнать спать во двор или пнуть под зад как нашкодившего щенка? Кому жаловаться, плакаться, протестовать? Некому. И убиваться из-за произвола нет резона, он от этого всё равно никуда не денется. Остаётся приспосабливаться: изучать повадки хозяина, потихоньку разведывая границы своей условной свободы. Живут же люди в тюрьмах десятками лет, привыкают. Так и с браком.

Если бы всё не усложняла симпатия.

Если бы не набегали злые слёзы глядя, каким предупредительным жестом Драгош открывает сияющей Заре дверцу стоящего у ворот Кайена, подчёркивая тем самым её особое положение перед друзьями. В мире, где всё держится на авторитете, это веский повод задуматься. От меня ему нужен только сын – печальный и неоспоримый факт. Я допускала мысль, что дождавшись преемника дедова наследства, вместо того, чтобы встать на колено* Драгомир оперативно найдёт мне замену, но даже представить не могла, что его выбор может пасть на Зару. Никогда не поверю, в её способность полюбить моё дитя. Конечно, думать сейчас об этом равносильно делёжке шкуры неубитого медведя, у нас может вообще не родится сыновей. Но, он-то будет над этим работать и затягивать не станет, ведь Заре уже шестнадцать, время поджимает. Надеяться на авось рискованно.

Решение как-то раз озарившее мой мозг вдруг обретает вполне конкретные формы. Нужно только дождаться его отъезда и найти в доме хоть немного денег, своих мне пока никто не выделил.

Сгоряча забыв о конспирации, я упираюсь ладонями в стекло. Теперь мне уже и самой не терпится, чтобы он уехал. Но Драгош отчего-то медлит, стоит хмурый под накрапывающим дождём у передней пассажирской дверцы, задумчиво поглаживая левое запястье. Плечи грифельно-серого полупальто стремительно чернеют от влаги, и водитель Кайена активно жестикулирует, поторапливая. На что Золотарёв лишь криво улыбается, запуская пальцы в тёмно-каштановые волосы, а я щурюсь, пытаясь разглядеть предмет его столь пристального внимания. Смуглую кисть обвивает то ли браслет, то ли шнурок: тугой, узкий, с серыми вкраплениями на чёрном фоне, и запоздалое озарение вырывается взволнованным выдохом сквозь стиснутые зубы.

Это моя резинка для волос.

Он точно не человек – дьявол, ниспосланный в наказание за мои грехи. Даже на таком расстоянии его эмоциональное давление сжигает все принципы, пуская прахом прежние представления о том, какой должна быть приязнь. Мне начинает казаться, что я одержима, настолько нелепо млеть от павлина, который только и делает, что вытирает об меня ноги.

Я чувствую, как от смятения немеют кончики пальцев, когда Драгош замедленно поднимает голову, цепким взглядом упираясь в моё окно. Сердце сбивается. По его губам тут же змеится самодовольная ухмылка и рука, опускаясь, на долю секунды замирает у рта. Белоснежные зубы прикусывают, оттягивая, резинку. Отпускают. А мне кожу жалит на ключице, прямо в том месте, что сверлят кофейные глаза.

Нужно срочно найти какие-то контрацептивы, – мрачно резюмирую, сползая по стене. Не будет Драгош тянуть и этого даже не скрывает. То, что за эти пару мгновений он мысленно заставил меня отработать супружеский долг всеми известными ему способами, чётко читалось в наглых глазах.

"И вообще, лучше б ты ехал, куда всю ночь пропадал", – пытаюсь вразумить застывший под зажмуренными веками образ мужа, но он непреклонен, да я и сама не особо настаиваю. Какая-то непонятная, острая неудовлетворённость выкручивает так, что при других обстоятельствах мне бы впору кинуться ему на шею. Но это будет уместно разве что в параллельной реальности.

А жаль.

В попытке усмирить неконтролируемое волнение, с силой сжимаю виски и осторожно выглядываю обратно. За воротами никого. Время действовать.

Брезгливо оценив свой внешний вид, первым делом принимаю душ. Судя по стойкому запаху тины вода, что на меня вылил Золотарёв, набралась ещё при жизни его деда. До сих пор не пойму, за что меня старик так подставил, всё нахваливал за отзывчивость и доброе сердце, а сам в лапы к ироду своему пристроил. Вот и верь потом мужчинам.

* * *

– Девушка, вы долго будете буклет мусолить? – зычный голос аптекарши, прогремев на всё помещение, так и подстёгивает убраться куда подальше. – Презервативы, какие есть в наличие все на витрине, – добавляет она с ехидным смешком, живо подхваченным образовавшейся за моей спиной очередью. – Или вам сразу тест на беременность?

Вколоченное с детства табу на интимные темы горячей краской заливает лицо. Сдержав желание удрать, поднимаю на неё неуверенный взгляд.

– А вот кроме этих... презервативов, – спрашиваю, стараясь понизить голос и с трудом проталкивая застревающие комом срамные слова. – Кроме них можно воспользоваться чем-то другим?

Понятное дело выжидающе притихшая толпа заходится колючими смешками. Моя дремучесть и в особенности принадлежность к числу населяющего горку "жулья" раздражает здесь каждого, но никогда ещё шквал брезгливой настороженности коренных горожан не бил так остро по самообладанию.

Молодая мамаша, стоящая у стеллажа с детским питанием, почуяв, что консультация может затянуться и, вероятно решив в отместку от души отыграться над малограмотной цыганкой, насмешливо фыркает:

– Воспользуйся ртом, точно не залетишь.

Запоздало сообразив, что может крыться за этим советом, перевожу тяжёлый взгляд на мирно сопящий свёрток в её руках. Лицо девушки судорожно прижавшей к себе ребёнка и, зачем-то, кошелёк предсказуемо белеет. Как ни крути, а цыганского проклятья боится каждый.

– Дай бог твоей Алисе никогда не узнать, что такое расти без родной матери. Поверь, ради такого не только рот замараешь.

– Имя... Но откуда? – только и выдыхает потрясённая мамаша.

Я, подавив порыв закатить глаза, отворачиваюсь к порядком зависшей аптекарше. Пойти на шоу экстрасенсов что ли? Раз никто не подметил, что за непродолжительный телефонный разговор девица раза три повторила имя своего ребёнка.

– Адекватные предложения будут? – пытаюсь сохранить выдержку, но чувствую, что проигрываю, глядя, как пластиковые часы на стене неумолимо отсчитывают секунды. Прежде чем улизнуть из дома пришлось накрутить голубцов на скорую руку, потому, что объяснить мужу, почему в доме нет нормальной еды, едва ли не сложнее чем оправдать свой побег, а он упоминал, что будет к вечеру. Закат не за горами.

– Отпуск таблетированных оральных противозачаточных средств только по рецепту врача, – малопонятный набор слов, скороговоркой отчеканенный мне в ответ, толком ничего не проясняет. – Могу предложить только таблетки для местного применения.

– Давайте их, – киваю, выуживая из сумочки пару мятых купюр, сэкономленных на рынке ещё перед свадьбой. Нанэка всегда требовала строгой отчётности, а я не видела смысла подворовывать, всё-таки за восемнадцать лет ни дня не голодала. Тот раз стал единственным, когда ни мне, ни ей не было никакого дела до сдачи. В собственном доме я денег так и не нашла, все карманы проверила, все шкафчики. Ничего. Видимо карточки и наличные Драгош предпочитает носить с собой.

– Вот, – на стойку передо мной ложится бледно сиреневая коробка. – Использовать по одной таблетке за десять минут до начала каждого полового акта. – Неприязненный взгляд поверх очков буквально кричит о подавляемом раздражении. – Девушка, не задерживайте, вы брать будете или как?

– А поштучно взять можно? Мне таблетки четыре... нет, три достаточно, – удручённо вздыхаю, пересчитывая свои сбережения, которые не покрывают и половины суммы с ценника.

– Поштучно картошка на рынке, – рявкает тётка, сгребая обратно вожделенный препарат. – Золота по два кольца на пальце, а всё туда же... Следующий!

Вот нарочно же смотрит поверх головы и делает это так, чтобы мне ором слышалось: "Чеши на свою горку и не пудри мне мозги, шаромыга!"

– Да погодите вы, – стянув с указательного пальца одно из самых крупных своих колец, кладу его на стеклянную подставку для монет. – Я же не бесплатно прошу. Ну, войдите в положение. Пожалуйста! Они мне очень нужны.

– А ну забери свои побрякушки! – женщина как-то разом напрягшись, хлопает ладонью по краю подставки, подбрасывая вверх почти четыре грамма чистого золота, и под дробный стук покатившегося ко мне назад украшения, непреклонно сводит брови. – Всё равно либо подделка, либо ворованное. Следующий! Не стоим.

Случаи подобной предвзятости хоть и редко, но случались и раньше. Местным куда проще поверить тому же Пашке, чем нашему брату. Хотя жулья что там, что там хватает. Взять хотя бы гопкомпанию Князева, чьи лица второй день мелькают в сводках криминальных новостей в связи с квартирными грабежами и убийством валютчика – цыганской крови в них ни грамма. Но если человек упёрся, попробуй, докажи, что ты не верблюд.

– Вот народ, – недовольно ворчит мужской голос со спины – Вцепится, поганым веником не выгонишь.

И очередь согласно загудела, снедаемая желанием поскорее преодолеть затор, того и гляди набросятся. Придётся топать в ломбард.

– Держите, – молодая мать, опасливо оттесняя меня в сторону, добавляет к смятым купюрам недостающую сумму. – Продайте вы ей эти таблетки, пусть чешет.

Домой иду, словно в тумане. В безлюдном проулке, поддавшись любопытству, высыпаю на ладонь пару больших, белых таблеток с отверстием посередине. Инструкция во вкладыше вопроса как их проглотить, чтобы не подавиться, совсем не проясняет, ибо по-русски там ни слова, а мой уровень знания государственного языка критически низок, для расшифровки таинственных слов. Удручённо сложив контрацептивы обратно в сумку, решаю разламывать их на четыре части, ведь не должно быть особой разницы, проглочу я их целиком или как-то иначе. Зато эту покупку, стоившую мне таких нервов и золотого кольца, оставленного в подарок маленькой Алисе, можно смело считать своего рода обрядом посвящения в современные женщины. Ни девяносто семь секунд близости с Пашкой, ни даже бесконечная пытка под обезумевшим мужем не возымели на меня столь мощного эффекта, чтобы можно было смело завить: "Теперь я чувствую себя взрослой!". А вот двенадцать таблеток смогли, и это оказалось так здорово, что ослеплённая приятной уверенностью в завтрашнем дне, я чуть не попадаю в обзор пассажиров подъезжающего к дому Кайена. Хорошо в последний момент мне удаётся юркнуть за ворота незамеченной. По крайней мере, очень на то надеюсь.

* * *

– Послал же мне бог остолопа! Вот что ты забыл в этом городишке? Я тебе предлагаю размах, перспективы, семейное дело, в конце концов, – наверное, раз десятый за час взрывается отец Драгомира. – Бери с брата пример, от семьи ни на шаг. Погоришь со своей шарашкой, к кому побежишь, поджав хвост? Ко мне. А шиш тебе! Копейки не получишь, запомни.

– Да брось, двадцать лет продержался у тебя мальчиком на побегушках, не пропаду, – огрызается Драгош, и угрюмое выражение лица, вроде: "я хороший сын и внемлю каждому слову" исчезает, а на смену ему приходит врождённое упрямство. Они с отцом так похожи, что мне становится страшно. Особенно глядя на угодливо поддакивающую каждому слову супруга Анну. – Не хочешь помогать, не надо. Сам заработаю свои копейки, и локти посбиваю тоже сам.

– Вот теперь вижу, мой пацан, – мужчина порывисто хлопает сына по плечу, не просто сбагривая с себя львиную долю финансовых затрат на становление бизнеса своего упёртого чада, но и виртуозно проворачивая это дело как его единоличный выбор. – Кстати, ты что-то говорил про подарок для старой Надьи?

– Точно! Я его Раде в сумку кинул, – спохватывается Драгош и, послав мне короткую улыбку, направляется к машине. От его подозрительной любезности, возникшей после того, как они с другом прокатили Зару до дома, и плотоядного взгляда кидает то в жар, то в холод. – Сейчас принесу, вы пока сумки загружайте. Дорога долгая и так доберётесь за полночь.

За время нашего визита, пока мужчины спорили, а затем, молча, сидели на дорожку, мне не впервой закрадывается мысль, что муж спешит избавиться от родни, дабы остаться со мной наедине. Конечно, при посторонних не принято проявлять нежных чувств, будь то объятия или безобидное держание за руки, но жаркие взгляды говорят сами за себя – этой ночью он придёт ко мне за "колыбельной", как называет супружеский долг Дари. И эта мысль вызывает переживания такой силы, что общая суть происходящего мелькает в мозгу белым шумом. Я словно тону в полном вакууме, а перед глазами мягким светом кружат незнакомые искры... правда, пока они больше пугают, чем нравятся.

Что он говорил про сумочку?

Искры внутри меня в мгновение ока закручиваются воронкой дикой паники.

– Драгош стой! – рвусь следом, оставляя свёкров и младшего Золотарёва недоумённо переглядываться посередине двора.

Он уже открыл заднюю дверцу и обернулся, лишь заполучив в свои лапищи мою сумку. Проглотив досадливый стон, подбегаю вплотную, пытаясь увести его внимание в более безопасное русло. Руки на широких плечах, преданный взгляд в глаза. Надеюсь, этого хватит, чтобы заразить мужчину своим смятением.

– Что-то хотела, птичка? – хищно улыбается Драгош, незаметно пробегая пальцами вдоль линии моего бедра и подныривая их кончиками под резинку юбки на пояснице. Открытая дверца надёжно скрывает от посторонних вопиющую откровенность этих действий и при иных обстоятельствах у меня бы ноги отказали, подкошенные адовой смесью его близости и собственной дерзости, но запах дорогого парфюма, от которого обычно кружит голову, сейчас лишь скребёт по лёгким стальной пылью.

Короткая пауза на провальную попытку дотянуться и отобрать свою сумку. Не отдаёт, заведя её себе за спину и вынуждая ближе прижиматься к своей груди. Для Драгоша это игра, которая могла бы показаться волнующей, не стой за ней страх разоблачения.

– Давай помогу, – прикусываю губы, ощущая, как ускорился пульс под его пронзительным взглядом. – Там чёрт голову сломит.

– Не страшно. Я уже её потерял, – глухо отшучивается, когда я уворачиваюсь от его губ.

Перед глазами встаёт раскрасневшееся лицо Зары на нашей кухне. С ней он так же любезничал?

– На нас смотрят, – сухо напоминаю ему и, в первую очередь себе, потому что ревность просит реванша хотя бы в виде крепкого словца, а злить его нецелесообразно.

– Вот поэтому не мешай скорее их отправить, – усмешка вроде небрежная такая, а во взгляде подозрение и чёткий приказ – не лезть.

Какой там. На кону как минимум поездка в травмпункт, если не прописка на кладбище. Предохраняться для нас такой же грех, как и пойти на аборт.

Мои пальцы почти успевают перехватить кожаную лямку. Почти. Драгош, резко дёрнув молнию сумки, зарывается рукой в её узкие недра и достаёт трёхлапую жабу с монеткой во рту... и, всучив её помертвевшей мне, следом выуживает картонную упаковку, на которой сразу под названием как для отсталых крупными буквами написано: "Местная контрацепция. Без гормонов".

– Дай мне объясниться... – осторожно касаюсь его ладони, но он сбрасывает мои пальцы, грубо толкая в сторону.

– Пошли, – "доиграем этот фарс, а объяснять буду я. Дома" – вот развёрнутый контекст его приказа, который я убито читаю в суженных зрачках. Теперь идея провести ночь на цепи во дворе кажется избавлением. Милосердным и недосягаемым, потому что моя попытка защитить своё будущее разочаровала его до того уровня, когда шансов исправиться попросту не дают.

Встать на колено* – Когда у цыганки рождается сын, мужчина становится на колено – это высший признак благодарности, (к девочке первые полгода может даже не подойти).

Глава 22

Я сижу в машине мужа, на переднем сидении, содрогаясь от агрессивных ритмов бас-гитары. По сцепленным на коленях пальцам играет дрожь, в голове разрываются барабаны, но больше всего по вискам шибает напряжённое молчание Драгоша. Он не вымолвил ни слова, даже пока его родители в один голос возмущались вопиющей развязности, с которой я якобы кинулась зажиматься с ним у машины. Папаша так вообще многозначительно напомнил, что нормальный мужик с первых дней брака должен поколачивать жену в профилактических целях и с сожалением вспоминал золотые времена, когда жених уже на свадьбе стегал свою женщину кнутом, приучая к хозяйской руке.

Драгош слишком многое спустил мне с рук, чтобы я опасалась побоев, но и нервов потрепал достаточно, чтобы не понимать последствий. Расчёт моего тюремщика прост – шрамы от унижения почти не заживают, а стало быть, кого-то этой ночью "разукрасят". Единственным лучом света в кромешном мраке обстоятельств остается его выдержанная манера вождения, по крайней мере, разбиться по причине лихачества нам точно не грозит.

Плавно заехав в гараж, он оставляет фары гореть и закуривает. Смотрит в лобовое стекло. Долго, муторно, выцеживая последние капли моей смелости. За первой сигаретой – вторая. Одновременно с щелчком зажигалки вырубает музыку, погружая нас в омут тяжёлой задымленной тишины. Невысказанные оправдания давят на грудь, вжимая глубже в сидение, но стрельнув нерешительным взглядом в хмурый профиль мужа, лишь поджимаю губы и тяну руку к двери.

– Куда? – Драгош на меня по-прежнему не смотрит, улыбается в пустоту до напряжённых скул и ритмично постукивает зажигалкой по рулю. – Тебя кто-то отпустил?

У него усталые круги под глазами, такие же, как у меня. Разбитость, запах кожаного салона, взаимные претензии, вишнёвый дым. Один аромат на двоих – злость и... страсть. И неизвестно, что страшнее: разочароваться в нём или влюбиться. Хотя чего гадать, он, похоже, уже решил нашу участь.

– Значит, в машине будешь линчевать, – невесело хмыкаю, обхватывая пальцами ручку своей двери. Хрупкая иллюзия, что в моей власти в любой момент поставить точку.

– Ну, извини, – с издёвкой разводит он руками, выдыхая дым в приспущенное окно, – иначе не заслужила. В первый раз я тебя простил, во второй – пусть не сразу, но поверил. Тебе показалось мало. Понравился вкус безнаказанности... Долго собиралась водить меня нос? Делить со мной постель, душу мне рвать глазами своими честными и втихую пичкать себя всякой дрянью?

– Ты так говоришь, будто оставил мне выбор. Кому из твоих женщин растить нашего сына? Той, у которой ночью был, её соседке, или может бедняжке Заре?

Драгош хрипло смеётся, яростно пригвождая окурок в пепельницу.

– А если осечка, Рада? – всё так же зло улыбаясь, он сгребает полы моей куртки, сминая в кулаке лакированную кожу и натягивая её жёстким корсетом в районе живота. Натягивает туго, до дробной паники в груди, но в разы больше пугает скрашенным надрывом тоном. – Если вот тут под твоим сердцем вдруг забьётся второе, тоже вырвешь из себя, как делаешь это с покорностью мужчине, с честью, с традициями? Ты так рьяно копируешь замашки гаджо, что грех не вколотить в тебя разницу. Пора тебя познакомить с обратной стороной такой свободы.

– Всё-таки будешь бить, – горько выдыхаю ему в губы, внутренне сжимаясь и заранее проклиная свой низкий болевой порог.

Драгош желчно ухмыляется, качая головой.

– Не бить – драть. Прямо в машине. Как дешёвую, глупую шмару, которой стыдно марать свой дом и неохота терпеть до отеля. А всё почему? Потому что удобство бестолковой вещи никого не волнует. В неё справляют нужду и пинком под зад футболят из жизни. Ты же этого хочешь – испытать на своей шкуре хваленую вседозволенность.

У меня срывает дыхание от случайного, но такого разгромного попадания. Именно так со мной уже раз поступили. Страйк, чтоб тебя!

– Да что ты знаешь обо мне, чтоб так распинать? – толкаю его в грудь, суматошно дёргая ручку. Я не могу позволить протащить себя второй раз через это болото. Пусть наказывает, как хочет, но только не здесь. Меня добьёт если и он поступит так же.

– А ты, Рада? Ты меня знаешь? – отстранившись, Драгош откидывается на своё кресло и, гулко выдохнув в закрывшие лицо ладони, добавляет: – Почему решаешь за меня, как я бы сделал?

Потому что один раз обожглась и не могу на горячем пепелище отстроить веру заново. Свежо всё. Нарывает. Что угодно, только не второй такой удар.

Подозрительно глянув на затихшего супруга, решаю не искушать судьбу, подкармливая его гнев своим присутствием. Он колеблется, пытается совладать с самим собой, я вижу это. Вижу упрямую линию губ, вздутые на шее вены. И воздух в салоне не то, что тяжелеет, он весь искрит как молния при буре. Ну его в баню... Дёрнув таки ручку, пытаюсь сорваться с места подстёгиваемая раздавшимся над ухом рыком:

– Стоять я сказал!

Секундная заминка необходимая на то, чтобы открыть дверь, даёт ему время вцепиться в шиворот моей куртки. Я дёргаюсь раз, второй... безуспешно, Драгош держит меня мёртвой хваткой, которую явно не разжать каким-то рывком. Холодея, начинаю изворачиваться, избавляясь уже не от хватки, а от самой вещи и, когда это удаётся, его недоверчивый, но азартный смешок шевелит волосы на моём затылке.

Хлопает дверца машины, ударяя в спину аффектом и пуская по позвоночнику волну ледяной дрожи. Балетки скользят по влажной плитке, потом ключ от двери так и скачет в пальцах, утыкаясь куда угодно, только не в замок. Долгожданный щелчок, три поворота налево, а позади уже мерно стучат его ботинки. Главное не оборачиваться, потому что вряд ли есть что-то более жуткое, чем глянуть в глаза крадущемуся следом хищнику. Пока его не видишь, проще дорисовать себе мирный исход.

Обувь я скидываю ещё на пороге. Онемевшие ступни пересчитывают ступеньки так быстро, что я начинаю верить в наличие у себя крыльев, хотя уместнее бы было обзавестись бронёй или на худой конец парой лишних жизней. Впереди двери спальни, открытое окно, тупик и короткая вспышка осознания, что всё – попытки закончились. Остаётся покориться. Довериться и будь что будет. Закрываю глаза, чтобы забить мандраж поглубже и тут же вздрагиваю, понимая, что больше не одна.

– Не советую от меня бегать, – его выдох скользит по моему виску. Теплом по коже, холодом по венам. – Бежать от судьбы, всё равно, что носиться по кругу. Только зря загоняешься.

За окном моросит. Капли, разбиваясь где-то там внизу, приглушают шёпот Драгоша до созвучия с мыслью, стирают границу между его словами и моими собственными думами. Ломают внутренние барьеры, сметают робость. Хочет наказать – пусть, я даже помогу. Сама.

Напряжённо сглотнув, начинаю расстёгивать кофту. Маленькие пуговки-бусины поддаются с трудом, то и дело проскальзывая под подрагивающими пальцами. Тихо потрескивает наэлектризованная ткань, сползая от плеч до ослабших запястий. Мгновение и обнажённую кожу остужает прохладный воздух, наполненный волнующим запахом моего хозяина.

Движение возникшее было за спиной, обрывается то ли хриплым вздохом, то ли рыком, так и не увенчавшись прикосновением. Видимо в последний момент Драгош решил потешить себя шоу и не мешать мне. Выжидает. Вот засада! Мне сильно не по себе, ведь весь расчёт строился на попытке ошарашить, а затем и вовсе сбить его ярость, сыграв на соблазне. Но по сценарию мне полагается активная помощь.

Плевал Золотарёв на мои планы. Как это на него похоже.

Ладно, родной, чёрт с тобой, будем импровизировать. Его близость помимо тревоги будит что-то темное, интуитивно направляющее мои руки под резинку юбки от талии к краям колготок и дальше, к завязкам нижнего белья. Подцепив всю одежду разом, стягиваю её, медленно сгибаясь. Чуть прогибаюсь в пояснице, чтобы обнажённые ягодицы касались жёсткой ткани его джинсов, и с непривычки чуть не теряю равновесие, поймав короткую волну ответной дрожи.

Осмелев, продолжаю мягкое движение ладоней по бёдрам, стягивая вниз по ногам к самым щиколоткам последние детали своего гардероба. Едва слышный скрип зубов вспенивает кровь щемящим ликованием. Я голову даю на отсечение, что именно так звучит треск мужского самоконтроля. Пусть мне по-прежнему страшно, но эта маленькая победа кружит голову, поощряя невесть откуда взявшуюся храбрость. Так же плавно разгибаюсь, после чего оборачиваюсь, с удовлетворением подмечая нервно дёрнувшийся кадык. Ещё раз вдыхаю как можно глубже густую смесь парфюма и дыма, разбавленную свежестью весеннего дождя, и только тогда замираю, позволяя знойному взору супруга пробежаться по изгибам моего тела.

А потом вскидываю руки, чтобы достать шпильки из волос.

Пам – стук металла о паркетный пол.

Взгляд тёмных прищуренных глаз обжигает, беспокойно шаря по задрожавшим от смятения губам, нагревает воздух, рассеивая промозглую сырость. Отсутствие одежды делает меня уязвимой, я отчаянно зажмуриваюсь, чтобы избавиться от яркого чувства стыда и какого-то слабого, толком неоформленного предвкушения.

Пам...

На ощупь нетвёрдыми пальцами вынимаю следующую шпильку.

В спину порывом ветра швыряет пригоршню мелких ледяных брызгов, заставляя вздрогнуть и в нервном ускоренном темпе продолжить распутывать небрежно собранный пучок.

Пам... пам... пам...

– Да чтоб тебя! – срываюсь, дёрнув запутавшуюся в прядях железку, воюя не столько с полурассыпавшимся каскадом волос, сколько с подступающей истерикой.

– К чёрту всё, – отмирает Драгош одновременно с моим вскриком, и подхватывая одной рукой за талию, второй надавливает на плечо, выгибая дугой моё беззащитное тело. Зарождённый движением порыв воздуха холодит грудь, а следом на контрасте, его горячие губы накрывают твёрдые горошинки сосков. Сначала левый, затем правый. Я зажмуриваюсь ещё крепче, сосредоточенно прислушиваясь к своим ощущениям. Какая-то тёплая вязкая тяжесть перетекает к низу живота, пульсирует в такт его чуть учащённым вдохам, балансируя на остром изломе между удовольствием от движений его языка и болью от лёгких прикусов.

Я пытаюсь выпрямиться, но безуспешно. Драгош усиливает давление руки, одновременно нависая и раздвигая мои бёдра колёном, чтобы я могла обхватить его ногами для лучшей опоры. Вспышка неясного наслаждения от трения джинсовой ткани по промежности срывает слабый вскрик, который распаляет его ещё больше. Мы словно застыли в движении танго. Он усиливает нажим, мягко, но настойчиво вынуждая выгнуться сильнее, не оставляя иного выбора, кроме как прижаться более тесно, более откровенно, отчего я протестующе дёргаюсь назад, будто в попытке нагнать скакнувший пульс. Широко распахнув глаза, встречаю его горящий, затягивающий взгляд, окончательно путаясь, кто из нас кого сейчас соблазняет, и ноги не выдержав его напора вкупе со шквалом новых ощущений, начинают понемногу подкашиваться.

Драгошу удается удержать наше равновесие. Крутанув меня вокруг своей оси, он зарывается пальцами мне в волосы. Краткий миг борьбы с запутавшейся шпилькой и она падает на ворох сброшенной одежды. Туда же отправляется его полупальто и пуловер, а следом остатки моей скованности. Перекинув волосы за левое плечо, склоняю голову набок, приглашающе подставляя шею его губам. Грудную клетку распирает от неги, едва Драгош с удовлетворённым рыком касается чувствительной кожи за ухом. Но целует он неожиданно нежно, так невесомо, что я взрываюсь... рассеваюсь летучками одуванчика, а он движется дальше до самых ключиц и приникает уже с голодной жадностью, со звериной несдержанностью, хаотично расставляя по коже свои метки. Сначала неистово, на грани безумия... ещё один поцелуй-прикус у самого основания шеи и мы уже за гранью. Оба.

Его пальцы сжимают меня под рёбрами, разворачивая обратно лицом к себе. Оставив очередной влажный след на моей шее, Драгош чуть склоняется, перемещая ладони на ягодицы, и я охотно отзываюсь, прижимаясь к нему ещё теснее, хотя, казалось, ближе просто некуда. От плохого освещения предметы кажутся смазанными. Мощный прожектор, освещающий двор серебрит его кожу, резко оттеняя бугорки мурашек, сахаром рассыпанные по литым плечам. Поддавшись сиюминутному порыву, встаю на цыпочки и алчным мазком языка по ключицам впервые пробую на вкус своего мужчину. Причём ощущаю его не рецепторами, а эмоциями: сладостью обладания с лёгким терпковатым привкусом ревности, который подначивает затмить всё, что Драгош испытывал до меня. Его сорванный выдох будоражит настолько, что я сама тянусь к пряжке ремня, но он не позволяет. Отведя руки, запрокидывает мне голову, пристально вглядываясь потемневшими глазами.

– А ты умеешь выпрашивать прощение, – одуряюще хриплым шёпотом мне в рот. Скользнув языком по нижней губе, он аккуратно оттягивает её зубами. Страсть, сужаясь вокруг нас плотной аурой, ещё не срывает крышу, но уже начинает невыносимо душить.

Разогнувшись, Драгош по-волчьи ухмыляется, наступая на меня, и ничего не остается, кроме как пятиться в сторону кровати. Это уже не страх, не робость, а затягивающая, тёмная игра в охотника и его совсем не невинную жертву. Всего несколько шагов, пройденных как по краю небоскрёба, и он сталкивает меня вниз, тут же оглаживая открывшийся вид совершенно нечитаемым взглядом. Таких глубоких эмоций я за ним ещё не замечала.

Расстегнув ремень джинсов, Драгош стягивает их вместе с нижним бельём и криво усмехается, перехватив мой любопытный взгляд. Он возбуждён до предела и это... безумно волнующе. Его тело, очерченное синеватым свечением аквариумной подсветки, завораживает какой-то нереальной, демонической красотой и я тяну к нему руку, чтобы удостовериться в реальности покорившей меня картинки. Усмехаясь ещё шире, он тут же ложится сверху, целует скулы, шею, плечи. Ладонью накрывает впалый живот, медленно спускаясь ниже, к сведённым от перевозбуждения бёдрам, чтобы чуть приподнявшись, широко развести мои колени.

Руками зарываюсь ему в волосы, натягивая их между пальцами, и нетерпеливый стон сам вырывается из моего горла. Почти сразу Драгош плавно подаётся вперёд, бёдрами вжимая меня в матрас. Вспышка мимолётного дискомфорта перетекает в отголоски зарождающегося удовольствия, когда его язык проскальзывает между моих губ, сначала нежно притираясь, а затем в точности повторяя толчок внутри меня. Ещё один толчок... и ещё, стремительнее, глубже. Невыносимо приятно. Я прогибаюсь в спине, крепче обхватывая его бока ногами и подстраиваясь под заданный ритм. По венам как по проводам безумие и хаос, которые муж усиливает отрывистыми по-звериному грубыми ласками, заставляющими кричать от остроты ощущений. Рычит, когда я вспарываю незажившие раны острыми ногтями, наказывая его... нас за весь этот ужас, через который мы протащили друг друга, я – его добровольная жертва, и он – неприрученный хищник, ищущий любви. Мне больше не хочется убегать, наоборот, приятно чувствовать себя хрупкой и слабой в его уверенных, сильных руках.