Текст книги "Цыганская невеста (СИ)"
Автор книги: Яна Лари
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Бонус. Часть 6
Рада
Какой-то невнятный стук настырно дребезжит в голове, словно порываясь пробить невидимую стену, отделяющую реальный мир ото сна. Полусонное сознание в попытке удержать дремоту норовит списать его на сердцебиение, но с такими перебоями впору даже не скорую, а сразу священника вызывать и то не факт, что дотянешь.
Нет, это точно не сердце, вот оно – ритмично колотится над затёкшей рукой, – соображаю близоруко озираясь вокруг. Полоса лунного света, изломанная неровно задёрнутой шторой, высвечивает раскрытые ступни спящей у окна Мари и, высеребрив проход между детскими кроватями, обрывается за пяткою Миро. Этого освещения достаточно, чтобы поднявшись из-за низкого столика, за которым я пристрастилась засыпать в последнее время, бесшумно добраться до двери, повернуть ручку.
Щелчок замка сопровождается повторным стуком. Возможно, то игра воображения, но у меня ей-богу нутро холодеет от вибрации оконного стекла в соседней комнате. Как очередью гальки зарядили. Хоть Зара с Жекой весь вечер цапались, а затем так же бурно мирились, вряд ли стали бы громить чужой дом посреди ночи. В чем тут же и убеждаюсь, наткнувшись на них в коридоре.
– Да потому что спишь как хорёк, – приговаривает сестра, настойчиво подталкивая отчаянно зевающего мужа к входной двери. – Ну выйди, глянь, чего тебе стоит? Если мне показалось, честное слово лягу тихо под бочок и больше не пикну.
– Как же ты меня достала, – обречённо стонет тот, явно согласный на что угодно, лишь бы от него отстали. – Это мыши бьются на свет ночника.
– Какие ещё мыши? Просыпайся, давай.
– Летучие, Зара. Летучие...
– Да по боку им твой ночник. Они на звук ориентируются.
– Тем более, трещотка, – следует вымученный отклик. – По твою душу пожаловали.
Забыв спросонья об излюбленной опции слать любые помехи в эротический тур, Жека механически вышагивает в навязанном направлении... и круто оборачивается на мой внезапный чих.
Мадеев, чтоб тебя! – запоздало зажмуриваюсь, но привыкшие к полумраку глаза уже успели отметить как его рельефный пресс, так и отсутствие боксеров под распахнутым халатом.
– Будь здорова, – бурчит он, едва ли осознавая свою наготу.
Видимо мне одной здесь неловко, потому как новоявленный эксгибиционист даже не шелохнулся, а присутствие Зары носит чисто номинальный характер, её куда больше заботит источник звяканья и причина собачьего лая.
– Спасибо, – отзываюсь, не поднимая глаз. В целом ситуацию можно бы назвать щекотливой, в чём-то даже комической, если бы не благодарность. За спиною пусть заспанного, пусть любителя, но всё-таки боксёра, незваные гости пугают не так сильно. Своевременно, однако, родня с ночёвкой навязалась, нужно будет извиниться перед Драгошем за резкость, с которой я восприняла эту новость.
Заслышав лязг, решаю повторно осмотреться. В то время как Зара с необъяснимой ретивостью отпирает замок, Жека, прижавшись лбом к обивке входной двери, без особого энтузиазма водит рукой по стене в поисках выключателя, естественно безуспешно – тот расположен с другой стороны. В голову незамедлительно закрадывается мысль, о нелогичности происходящего. Любящая женщина, а чувства сестры к своему "похитителю" сомнений не вызывают, ни за что не станет рисковать избранником буквально выталкивая его заспанного в неизвестность. Горячность злопамятной родственницы определённо смущает, освежая в памяти недавние угрозы, от которых спину окатывает потоком нехороших предчувствий.
– Не много ли самодеятельности для гостьи? – допытываюсь, рывком дёргая Зару на себя. – Возвращайся в свою комнату. Чтоб я носа твоего до самого утра здесь не видела.
Уголок чернильных в полумраке губ вздрагивает усмешкой. Показалось – нет?
– Поздно, – тихий шёпоток этой негодяйки пронизывает онемением не только мысли, но и тело. Мне едва удаётся отрывисто вдохнуть, прежде чем тишину дробит звуком отворяемой двери.
На пороге в призрачном свете новой луны четко угадывается мужской силуэт, и я невольно холодею, чувствуя, как под тисками моих пальцев в спазме беззвучного смеха вздрагивают острые плечи Зары. Вот же дрянь, добилась желаемого. Снова.
– Рада, где ты, малышка? Не вижу, – не каждый дерзнёт посреди ночи нанести визит замужней женщине, а в особенности той, чей дом стоит на цыганской горке. В конкретном случае не каждый – точно не про Князева. Всего-то и хватило накатить для храбрости. – Главное не включай свет, так найду... Вот ты где, моя ласточка. Наконец я тебя украду. Давай, иди ко мне. Соскучился.
– Вашу ж мать... – в каком-то растерянном ступоре, выдыхает Мадеев и ужас разбавляет мне кровь стеклянной пылью, пробирает до мозга кости тяжёлым тошнотным холодом, ломает голос, не выпуская наружу ни словца, ни писка. Ну, вот и всё, дотикало наше счастье. Честность друга для Драгоша неоспорима, а ситуация – красноречивей некуда, у самой в голове не укладывается, как можно настолько не дружить с головой, чтобы в одностороннем порядке решиться на подобное. – Стой, петушара!
Рык резко взбодрившегося Жеки подзадоривает псов, примешивая к гаму стон решёток под короткими мощными лапами. На счастье Князев, тоже как-то разом протрезвев и ловко увернувшись от вражеского кулака, в два счёта растворяется в темноте двора. На счастье для Паши. Меня уже ничего не спасёт.
– Не надо! – вдруг вскидывается Зара, срываясь к мужу. – Не выпускай! Только не этих чудищ. Они тебя загрызут.
Без ключа вольер не отпереть, – криво усмехаюсь, опускаясь на ступеньки, под грузом навалившейся апатии, потому что уши закладывает от внутреннего крика. Надрывного, протяжного, слепящего такой острой нестерпимой болью, какой мне раньше не дано было представить. О существовании какой я даже не подозревала.
Физически я здесь: провожаю глазами падающие звёзды, краем уха слушая реплики Мадеева, набравшего Драгоша, чтобы, не стесняясь в выражениях, обрисовать ему подробности несостоявшегося адюльтера свидетелем которому он невольно стал. Но мысли мои как никогда далеко. Дальше ветреной ночи или тёмной фигурки сестры, жмущейся к плечу матерящего моё вероломство Жеки. Они перескакивают с кадра на кадр, не задерживаясь ни на чём конкретно, и я не пытаюсь за ними угнаться, заранее зная финальную точку этой взбесившейся карусели – почти осязаемое, почти настоящее тепло родных рук перед его отъездом. Последних наших объятий, если судить совсем уж откровенно, меня для Драгоша можно сказать не стало.
– Держись, друг, – резюмирует Жека под самый занавес своей обличительной речи. Выходит вроде вопроса или мольбы, не успеваю точно определить привлечённая резкой сменой его тона, а далее всё проясняется всего одним словом – Соболезную.
Фальшивая очерствелость настигает пару секунд спустя. Не навсегда правда, но мне в своем мирке удивительно ловко удаётся не думать о главном – потеря Драгоша двойная, значит и месиво в его груди страшнее вдвойне. Только потребность разделить с ним боль утраты, возможность утешить, подбодрить с "чуть позже" сменяется категорическим "никогда".
– Поднимайся, курава бида*, – цедит Жека, брезгливо шаркнув ногой по ступеньке рядом с моим задом. – К вечеру Драгош привезёт тело, а пока просил тебя запереть. И знаешь... хорошенько помолись. Потому что... – он сплевывает, не завершая мысли, после чего рывком за шкирку тянет меня вверх.
Под молчаливым конвоем иду в нашу с Драгошем спальню. Теперь уже бывшую. Оправдания царапают нёбо, но я молчу, не желая ни обелять себя, ни умолять о милосердии в виде позволения скрыться. Не важно, что теперь будет. Всё, что мне жизненно необходимо: дети, любимый человек – находится в нашем доме, и я теряю это прямо сейчас.
– Останься... – хриплю, прерываясь приступом едкого кашля. Дневная уборка с мытьём витражных окон и сквозняками в доме почившего не прошли бесследно. Перехватив презрительный взгляд Мадеева, спешно поясняю: – Останься с детьми, пока его нет. Ты, не Зара. Скажи им, что мама заболела. Пожалуйста.
Мазнув гадливым взглядом по моему лицу, он так же молча, выходит за дверь, оставляя за собой отчётливое сожаление, что нельзя собственноручно растащить кишки недостойной распутницы по комнате. Жека хороший друг и только поэтому выполнит эту последнюю просьбу.
Курава* – (цыг.) непристойная женщина, но с более оскорбительным оттенком. Отвергнутая табором за прелюбодеяние.
Бида* – (цыг.) имевшая половую связь.
Бонус. Часть 7
Зара
– А правда, что сегодня ты отвезешь нас в садик? – спрашивает Миро, выжидающе уставившись на Жеку, и убедившись в его занятости, вываливает полную ложку манной каши в нетронутую тарелку сестры. После чего, спохватившись, одаривает меня невиннейшим взглядом. Я улыбаюсь, делая вид, будто ничего не заметила.
– Правда-правда, – рассеянно отвечает муж, заплетая длинные волосы Мари в две тугие косы.
– Дашь порулить?
– Тебе ещё рано.
– А за конфету? – деловито прищуривается маленький делец и, расценив повисшее молчание за согласие, вдохновенно добавляет: – У меня их несколько, но ты выбери "Твикс"! Им всегда можно поделиться... например со мной.
Усмехнувшись себе под нос, перевожу взгляд на ловкие мужские пальцы, подхватывающие и переплетающие между собой чёрные пряди. Ежедневные тренировки на младшей сестре не прошли бесследно – Жека легко может дать фору любому парикмахеру.
– Не люблю сладкое, – качает он головой, наблюдая, как уже Мари шустро выкладывает в тарелку брата ложку каши. – Но так и быть, пойду тебе навстречу – доверю руль сразу как победишь меня в боксёрском спаринге. Тренируйся, малыш, и моё согласие в твоих руках. Даю слово.
Когда-то Жека станет отличным отцом, жаль без моего в том участия. Напоминание о собственной неполноценности клокочет где-то в глотке желанием разразиться истеричным смехом, но я молча продолжаю цедить свой кофе, рассматриваю сосредоточенное лицо мужа, отчаянно пытаюсь запомнить как меж приоткрывшихся губ, высовываясь от усердия, мелькает кончик его языка и в особенности то, как очаровательно он улыбается. Я и забыла, каково это испытывать на себе обожание любимого человека, страсть не в счёт, слишком она мимолётна.
– Может ну его, этот садик? Сходим на карусели или в парке погуляем.
Жека смотрит на меня внимательно, будто считывает всё, о чём я так громко мечтаю. Словно чует моё желание урвать у судьбы хотя бы один день счастья и насквозь видит сокровенные фантазии, в которых эти шкодливые двойняшки только мои и его. Больше ничьи.
– Не стоит, – наконец произносит он, снимая с плеча бирюзовую ленту, и разом помрачнев, принимается завязать её аккуратным бантом на кончике косички.
И правда, не стоит. Нам будет легче пережить разрыв отношений, так и не узнав, какими светлыми, мягкими, нежными красками их мог бы расписать обычный детский смех.
– Тогда я к Дари забегу, – прокашливаюсь, скрывая горький налёт сожаления в моём голосе, затем перевожу взгляд на разочарованных двойняшек. – Хорошего вам дня, проказники!
– Спасибо! – отзываются они слаженным хором.
И снова лгу – вид счастливой сестры на сносях тяжелое испытание. Что-что, а вредить малышу чёрной завистью в мои планы не входит. На самом деле, миновав поворот к родительскому дому и трижды перекрестившись, захожу во двор старой Розы.
– Явилась, безбожница, – не открывая глаз "приветствует" меня шувани. В этот раз она сидит на крыльце, подставив солнцу рябое от пигментных пятен лицо с крючковатым носом, усиливающим сходство своей обладательницы с большой говорящей совой, и пыхтит зажатой меж узловатых подрагивающих пальцев самокруткой.
– Не прогоняй, меня беда привела. Проси что хочешь, только помоги семью сохранить.
– Чью? – выдыхает она с облаком вонючего густого дыма.
Я недоумённо перевожу взгляд с дрожащего подбородка, увенчанного крупной бородавкой на жуткие белесые глаза, заинтересованно выглянувшие из-под лысых век. Хоть бы склероз... Будет обидно, если старуха успела тронуться умом.
– Семью мою сохрани, говорю, – на всякий случай повышаю голос, вдруг у неё и со слухом беда. – Зачать не могу. Говорят, ты всем помогаешь, вот и меня выручи. Что хочешь про...
– Захлопнись, – беспардонно обрывает меня Роза. – Из твоих рук только ядом травиться, гюрза. Не ищи здесь спасения, только время зря теряешь.
Растерянно отступаю назад, пытаясь сообразить, каким образом этой ведьме в безразмерных калошах и засаленном махровом халате удаётся подавлять меня своим превосходством. При мне и красота, и молодость, и достаток какой-никакой, а рядом с ней колбасит как ту тлю порывом ветра.
– Что я тебе такого сделала?! Не во вред же прошу, – вскрикиваю, напоровшись спиной на куст алычи, коих у Розы полный двор. Острые шипы, пробив ткань джинсовой куртки, упираются в лопатки и поясницу, давят остро, болезненно, но кожи не протыкают. Будто ждут её команды, чтобы впиться – откуда только мысли такие бредовые? – Отчего во мне ещё хлеще взвивается ярость. Ну почему нужно быть такой вредной? Почему меня все, абсолютно всё: сестры, ведьмы, даже некогда любящий муж – футболят, как пустую жестянку? Парой рывков выпутавшись из западни, сердито сплёвываю под ноги олимпийски спокойной шувани и, вздёрнув подбородок, шиплю чужим надорванным голосом: – Тоже мне великая ведунья! Даром только нахваливают.
– Хвалят те, кто с миром в сердце пришел, а не с камнем за пазухой. Пока не исправишь всё, никто тебе не поможет. Покайся, тогда и сама не спятишь.
– Без советчиков разберусь, – огрызаюсь, пиная ветхую калитку. Колено тут же пронизывает болью, а на погнутом гвозде, торчащем из штакета, победным трофеем остается реять клок моей юбки. Ещё одно доказательство, что все против меня.
– Разберись-разберись. Времени-то у тебя совсем мало.
Ага. Тоже мне Америку открыла, шарлатанка. Ноги моей здесь больше не будет!
Рада
Скоро наступит ночь. Из окна спальни видны перистые облака, подсвеченные красной вечерней зарёй, блестят черепицей крыши соседних домов и если подняться на ноги, то можно увидеть, как плавно открываются ворота, впуская машину хозяина. Затаив дыхание вслушиваюсь в тихий рокот мотора, радостное повизгивание псов, топот детских ног на первом этаже. Откуда-то слева, скорее всего с кухни, Мари кричит, чтобы Миро не вздумал снова скормить коту её мороженное. О том, где и как сорванцы провели этот день можно только догадываться. Следом несколько мгновений тишины, за которые мощный всплеск волнения до мелких судорог леденит нутро. По затекшей спине цепочкой колющих импульсов проносятся мурашки, частично отвлекая от нестерпимого желания воспользоваться туалетом, но в этом теперь моя главная проблема – сидеть у запертой двери, не имея к кому обратиться с такой деликатной просьбой. Помню, когда-то считала, что в заточении самое страшное голод. Да где там! Самое страшное – бояться пошевелиться, чтобы случайно расслабившись не оставить лужу на полу. Даже не представляю, как сосредоточилась бы на объяснениях с мужем, сгорая от подобного позора.
Тяжёлые шаги по дубовым ступеням, щелчок открываемой защёлки, и вот уже лёгкая рябь мурашек перерастает в полноценную нервную тряску.
Драгош входит неторопливо, плавно, ломая собою полосу пыли пляшущую в закатном луче. Его пальцы нервно играют зажигалкой, разительно противореча безликому спокойствию голоса:
– Что ж ты прячешься, Рада... неужели за пару дней дозрела до должного трепета перед мужем? Это было бы полезно, если своевременно. Теперь уже не дрейфь, всё равно опоздала.
Я ничего не отвечаю, да и при всём желании не смогла бы – разящий от него запах сигаретного дыма затягивается на горле душной удавкой. Сколько времени Драгош не курил, года три – четыре? Судя по стойкому табачному шлейфу, он уже трижды успел оторваться за всё время разом. Из-за меня. Всё не так конечно, но как-то не до подбора правильных слов, когда единственное на что я способна, это таращиться ему в спину, сидя на корточках и стискивая зубы, чтобы не обмочиться если не от недержания, то от страха точно.
– Ра-да... – по слогам, нараспев тянет муж, медленно поворачивая голову к светлеющему в полумраке окну. Моя грудь резко опадает и сразу же вздымается, рвано и нервно глотая тяжёлый воздух. Наверняка слишком громко. Господи, да при таком напряжении даже мысли кричат пронзительнее чаек! Но я вопреки всему застываю, надеясь на чудо, надеясь сама не знаю на что, лишь бы урвать ещё пару секунд, чтобы вспомнить хотя бы как нужно ходить. И Драгош тоже замирает. Абрис мужественного, изученного до мельчайших деталей профиля подавляет флюидами чуждости. Такой родной, предсказуемый всего пару дней назад и хладнокровный, алчущий отыграться незнакомец сейчас. – Выходи-выходи, хочу посмотреть в твои глаза.
Прижав взмокшие ладони к стене, потихонечку поднимаюсь. Двигаюсь еле-еле, стараясь производить как можно меньше шума, но где-то на середине пути по струящемуся шёлку халата проскальзывает забытый за бесполезностью мобильный телефон. Тридцать четыре сброшенных мужем звонка, ровно настолько хватило батареи. Теперь же его стук о деревянный паркет достиг-таки цели – привлёк внимание вызываемого ранее абонента, шарахая по нервам, будто стартовый выстрел.
– Здравствуй, – не словом, а шелестом срывается с губ. Хрустким всхлипом пересохшего листа, рассыпавшегося под прессом подошвы.
– Ну наконец-то, – звучит почти радостно, почти ласково, так елейно, что тело мгновенно покрывает ледяная испарина, и в тот же момент Драгош одним единственным шагом преодолевает расстояние между нами, не больно, но грубо заворачивая мне руки за спину, вдавливая в стену.
– Не знаю, как доказать, но я ни в чём не виновата, – замолкаю, чтобы слизать проступившую кровь, так глубоко лопнули иссушенные жаром губы. Простуда берёт своё, ровно столько чтобы сделать мою жизнь максимально невыносимой, не доводя до блаженного беспамятства.
– Даже так? – стеклянные невидящие глаза смотрят как неживые, прощупывают каждый миллиметр самообладания в поисках бреши, любого намёка на раздиравший мои внутренности секунды назад ужас, но находят только мертвенную прострацию. Всего-то и хватило, что сконцентрироваться на усилившиеся позывы в туалет. Я не забыла, нельзя подкармливать его ярость, иначе вряд ли он остановится, пока всю не выплеснет. – Это сейчас говорит проснувшаяся любовь к детям или желание спасти свою лживую шкуру?
– Это говорит правда.
– Правда... – Драгош чему-то вымучено улыбается, и отчуждение карих глаз расходится трещинами по сердцу, а усталость в его голосе становится тем заметнее, чем ближе он склоняется ко мне. Неосознанно, скорее всего, но от этого не менее щемяще. – Чего тебе не хватало, птенчик? Зачем добиваешь... исподтишка, в спину? Я ж тебя так любил.
Драгош тысячу раз доказывал свои чувства делом: заботой, помощью, терпением, лаской. А вот в слова он их облачает впервые и от этого ещё больше становится не по себе. Потому, что без эмоций. От того, что в прошедшем времени.
– Я не сделала ничего плохого, – не выдержав его пустого взгляда, опускаю глаза. Вместо привычного тепла, которое обычно рождала наша близость, сейчас нас пронизывает сквозняками. И они сметают, поглощают любую надежду на оттепель, лишают веры... мне вдруг отчётливо видится что недоверие, заложенное на самой заре наших отношений, никуда не исчезало. Оно тенью шагало за нами, ослабевшее, немощное, но готовое в любую секунду воспрянуть. Мы оба уже сделали свои непреложные выводы, кто-то в это мгновение, а кто-то в дороге наедине со своей агонией, сопровождая тело отца, но я зачем-то, скорее всего по инерции заканчиваю: – Не было никакой измены, только один хорошо спланированный обман.
Он кивает и в этом кивке отрицания больше чем в любом протестующем крике. Одно движение, несколько вдохов и выдохов, а по сути – состоялся суд присяжных, в котором презрение, ревность и разочарование единогласно проголосовали за отказ в снисхождении.
– Я вымотался. Дико, прямо-таки нереально устал от скачущих из крайности в крайность мыслей, от долгой дороги и бестолкового сотрясания воздуха. Просто ответь – ты до прошлой ночи виделась с ним? Разговаривала?
– Он сам подошёл, я честно даже не собиралась... – не договаривая, утыкаюсь лбом ему в грудь, которая вздымается ровно, размеренно, в то время как моя холостыми рывками перемалывает воздух.
– Вот она, вся твоя правда. Даже если измены пока не случилось, ты оставила ему надежду, значит колеблешься. Мне надоело довольствоваться надкусанным. Надоело гадать какая часть тебя до сих пор остаётся с ним. Достало бояться, что его бронебойная настойчивость прогнёт тебя, и ты в один паршивый день откроешь этому шакалу доступ к телу. Опозоришь сына, запятнаешь дочь, уничтожишь меня.
– Не разлучай меня с ними, – молю, чувствуя, как ком подступает к горлу, но не душит, а бесшумно взрывается, распространяясь по венам необратимым некробиозом. Я не заслуживаю этого. Никто не заслуживает.
– Я решу не сегодня и не завтра. У вас ещё есть время, пока я прощаюсь с отцом. Не дольше.
– Тогда выпусти меня хотя бы в туалет, – стыдливо жмурюсь, скрещивая ноги. – Я не сбегу. Ты же знаешь.
– Знаю.
– Зачем тогда запираешь?
Прикосновение к щеке и его ладонь, проскользнув под подбородок нежно тянет моё лицо вверх.
– От себя.
