Текст книги "Воин Разлома (СИ)"
Автор книги: Ян Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Откуда?
– Мое. – Я не стал уточнять, где именно оно уже успело побывать.
– На древко посажу, – сказал он наконец. – Дело нехитрое, любой посадит. Только…ты понимаешь, что это?
– В смысле?
– В смысле, что это уже не железо. – Он ткнул пальцем в наконечник, не касаясь. – Я четверть века у горна, я железо знаю. Это – не оно. Из него железо ушло, а осталось… то, что осталось. Вон, слышишь?
Я не слышал. Я чуял холод, знакомый, прикрытый снаружи чем-то теплым, как угли под пеплом. Наконечник спал.
– Ты это никому не показывай. Вот совсем никому. Ясно?
Было ясно. Настолько ясно, что я завернул наконечник в тряпицу, сунул в сумку и пошел прочь, ни разу не оглянувшись, – и все равно чувствовал спиной его взгляд. И еще чей-то. Только чей – не разобрал… в смысле, сразу не разобрал
Хродд пришел, когда я уже лежал под телегой с ядрами, завернувшись в плащ.
– Вылезай. Я вылез. Хродд стоял, как всегда, – спокойный, с неизменным двуручником за спиной. Он даже голоса не повышал, незачем было. – Железку, – сказал он. – Что кузнецу показывал. Я не спросил «какую». Не имело смысла.
– Оно моё, – сказал я вместо этого. – Копье моё было. Я с ним…
– Было – твое. – Хродд говорил ровно, скучно, даже. – А все, что с Разлома – барона, у нас так испокон веку, и всякий, кто утаил, – вор. Воров вешают. Ты не знал. Я тебе сейчас объяснил, но покане докладывал. Отдашь мне сейчас – не буду. Не отдашь… – он пожал плечами.
Глава 18
Обычай, значит. Испокон веков.
Обычаев в этом мире, как я успел заметить, водилось как-то очень уж дохрена. Позавчера Гервин орал на легата, что добыча из Разлома – взявшему, только что с отчислением владетелю, и что обычай этот старее графов и королей. Барон с ним, кстати, по итогу дня согласился, даже руку пожал. Сегодня Хродд сообщает мне, что все, что с Разлома, – барона, и тоже испокон веков. И оба, что характерно, правы. Потому что обычай в Вардане…не только, кстати…в первую очередь зависит от соотношения сил.
Чушь для новичка, короче. Я даже слегка обиделся: два месяца тут, пачка тварей высокого ранга на счету, а мне по-прежнему втирают какую-то дичь.
Только обида – это одно, а реальный расклад —чуток другое. У Хродда за спиной двадцать лет рядом с бароном, если не больше, и явно не последний человек при нем. У меня – двое суток, сомнительный статус и еще более сомнительное происхождение. Насчет репутации и ходящих обо мне слухов лучше вообще молчать. Барон меня, конечно, в деле видел. Но и Хродда он в деле видел, причем ежедневно, и, подозреваю, в делах куда более серьезных, чем зачистка бесов. Если дойдет до «кто прав», он даже слушать не станет. Он просто спросит Хродда.
– До утра, – сказал я. – Дай до утра времени. Подумать.
Хродд посмотрел на меня, что-то прикидывая. Ну да, он ж тоже меня в деле видел, не возможно не рискует передавить.
– До города, – сказал он. И ушел.
Спать, понятное дело, не получалось. Я лежал под телегой, слушал, как в ящиках с ядрами тихонько потрескивает лед, и прикидывал свои возможности. Исток здесь, за бродом, в двух днях от Грайвенова Разлома, работал… ну, работал – и на том спасибо. Даже лучше, чем ожидалось. Отмахаться ото всех не получится – да и прямо у Разлома бы не вышло, а вот…
Ладно. Прикинем варианты.
Вариант первый: отдать. Плюсы очевидны – не повесят. Минусы тоже очевидны: прогнулся раз – на этом не остановятся, вот все сто сорок процентов.
Вариант второй: идти на поклон к барону. Самому, первым, до того как спросят, – Сайх плохому не учил. Тоже так себе вариант. Барон в своем шатре, у него своя свита, и подойти к нему – это подойти мимо Хродда. А даже если подойду – см. выше про двадцать лет.
НУ и вариант третий. Сломать систему. Свалить нахер отсюда.
Я его гонял по кругу дольше всех, потому что он единственный мне по-настоящему нравился. Ночь, деревня, часовые, до которых мне дела нет, тем более я их вижу, они меня нет. Дорога на юг, на запад, куда угодно. Копье есть, сапоги есть, даже серебро в поясе целое. Еще и на дорогу можно чего спереть, благо нахожусь в обозе.
Но есть и минусы… Земля здесь чужая. Чутье в сотню, пусть даже полторы сотни шагов – это не радар, это фонарик с севшей батарейкой. Подпитка слабая, сейчас я не воин на максималках, а мужик с копьем. Не самый плохой боец, спасибо Лысому и Системе, но найдутся и покруче, легко причем. Бывшие пленные вон тоже думали, что за валом лучше, чем в лагере. Бесам понравилось.
И всё же. Всё же, всё же.
Кузнец, который четверть века у горна, положил эту железку на тряпицу, как кладут спящего ребенка. Кранин смотрел на меня и говорил «иные образцы» – и глаза у него при этом были такие, будто он уже смотрит сквозь предметное стекло. Хродд пришел за ней ночью, лично, а не послал кого-то из своих. И чуйка – не та, что в статусе, а та, что пониже спины, – с самого лагеря твердила одно и то же, тупо, без вариантов, как навигатор в тоннеле: не отдавай. Она вообще редко говорила что-то внятное, эта чуйка. Беги, ложись, не лезь. По делу говорила. И сейчас, подозреваю, тоже по делу.
Наконечник стоил дороже, чем выглядел. Насколько дороже, я не знал. Но и Хродд не знал, вот в чем штука, – иначе он бы просто забрал, безо всяких подходов издалека.
– Не спишь, – сказали над ухом.
Гесс. Ну да. Сидел на корточках у колеса, глаза прикрыты, и я, честное слово, не чуял его до последнего момента. Умеет человек. Или не человек, я уже ни в чем не уверен.
– Не сплю.
– Хродд?
– Хродд.
Он подумал.
– Это проблема. Нормально не решить.
– Спасибо. Очень помог.
– Не за что.
Вот и весь совет. В принципе, правильный.
Барон уехал на рассвете.
Просто сел на свою зверюгу, – сказал что-то Хродду, заржал в ответ на что-то сказанное им, и ушел вперед на рысях и не оглядываясь. Из замка ночью по амулету что-то передали, объяснил Рябой, а барон, как я уже понял, ждать не любил ничего и никого.
Колонна осталась Хродду. И я понял, что степень проблемы недооценил.
– Ну? – сказал он, проезжая мимо телеги с ядрами.
– Думаю.
– Думай. – Он даже не придержал коня..
В городе, надо понимать, разговор будет иной. Но, кажется, я понял Хродда – ему не нужен был шум. Не нужен был хоть и не благородный – но уже и не забитый ополченец, чет там вякающий про обычаи, – коллектив и так был не сказать чтобы дружнам, половина в ней позавчера резала другую половину. Ему нужно было, чтобы я все осознал и тихо отдал. А в городе, за стенами, тихо получится в любом случае.
Звали баронского племянника Ортвин. Но мне, как доходчиво объяснил Рябой, полагалось говорить «молодой господин». Я и говорил, не переломился. Молодой господин был широкий, румяный, с дядькиным подбородком и дядькиной же манерой ржать по любому поводу. Без дядькиного, впрочем, класса – ничем похожим в моем восприятии от него не тянуло. Какой-то воинский класс, уровень десять плюс, край ближе к пятнадцатому. Для меня два месяца назад – воплощенное божество, сейчас – просто очень опасный противник. Если у фонящего Разлома сойтись, то просто опасный.
– Ты, значит, тот самый, – сказал он, присаживаясь на дышло напротив. Дружелюбно так, по-свойски. – Который перевертыш.
– Который сенсор, молодой господин.
– Ну да, ну да. – Он заржал. – Слыхал я, чего ты в лагере устроил. Дядька доволен, редко такое бывает…
– Дядька – он какой, – продолжал племяш, разглядывая меня с интересом, с каким разглядывают лошадь перед покупкой. – У него что с Разлома – то его, хоть трава, хоть копье, да хоть говно. Заберут и спасибо не скажут. А я не дядька, я добро помню. Отдашь мне – я тебя не забуду. Мне расти надо, а с такой штукой… – он повел ладонью, не договорив. – А дядьке я потом сам поднесу, как надо. Когда время придет. Понял?
– А Хродд знает, что молодой господин мне это предлагает?
– Хродд, – сказал он, и ухмылка стала шире, – не дурак, расклады понимает.
– Ты подумай, – добавил он уже вставая, все так же дружелюбно. – Сенсоры у Старого не приживаются, это все знают…никто не удивится, если что.
А я сидел, обтекал и переваривал. Не про наконечник – тут все и так было ясно, хер им на рыло. Про себя. Про то, что я в этой колонне вовсе не ценный груз, как мне два дня приятно думалось. Я – потенциальный покойник с ценным имуществом, и вопрос стоит только один: кто это имущество унаследует.
Я не самый умный, это мы уже давно выяснили. Но и не дурак.
Так что до вечера я делал две вещи одновременно. Первое – шел рядом с телегой, как положено, сканировл дорогу на предмет неожиданностей. Второе – прикидывал, как и когда свалить. Хомяк во мне протестовал. Хомяк вообще был против всего: и против того, чтобы отдавать, и против того, чтобы бежать, и особенно против того, чтобы бежать, не прихватив чего ценного из трофеев. Хомяка я игнорил. Хомяк, если разобраться, тоже не самое умное животное.
А потом, ближе к вечеру, когда дорога вывалилась из холмов, и я его, наконец, почуял.
Исток вдруг шевельнулся. Тонко, еле-еле, на самой границе ощущений почуяв что-то сверх уже привычного фона. И это был не ледяной поток, к которому я привык у Грайвенова Разлома, с его режущей восприятие злой мощью. Это было что-то спокойное, стоячее даже. Тяжелое. Как вода в колодце, которую никто лет сто не тревожил. Оно тянулось откуда-то из-за реки, из-за горы, очень издалека и очень медленно, и ритм в нем тоже был. Вдох. Я успел бы за этот вдох пожрать, не торопясь. Выдох – и поспать тоже успел бы.
Старый, значит. Ну, здравствуйте.
Наконечник в сумке повернулся. Это не глюки, реально повернулся – я почувствовал это бедром через тряпицу и кожу. Как кот, который услышал, что на кухне открыли холодильник.
И вот тут, когда я уже совсем было решил, что ночью все-таки ухожу – куда угодно, лишь бы подальше – навстречу колонне из-за поворота вынырнули три теплые метки. Верхом, судя по скорости. И одну из них я узнал.
Причем узнал с некоторым запозданием, потому что в прошлый раз видел ее растворяющейся посреди горящего лагеря и, если честно, уже мысленно похоронил. Не то чтобы оплакал. Так, отметил в списке.
– Живой, – сказал Кривой, останавливая коня в двух шагах от моей телеги. – И даже целый, я гляжу. Ты гляди-ка. Растешь.
Я глядел. Было на что.
Нет, красавцем он не стал – с таким ртом это уже никакой навык не исправит, тут нужен другой масштаб изменений, а лучше сразу другая голова. Щербатый, кривой на один глаз, морда как печеное яблоко. Но щетина была подстрижена. На плечах – кожаная куртка с нашитыми по груди пластинами, добротная, по размеру, явно не с трупа снятая. Сапоги – лучше моих, а мои, напомню, были моей первой настоящей покупкой в этом мире. На поясе вместо копья – короткий широкий клинок в ножнах, и тоже явно под руку сделанный. На шее шнурок, на шнурке костяная бляха, и от оной бляхи в моем восприятии тянуло крохотным мертвым пятнышком, как от связного амулета Даргена. Да и сидел он на лошади не как помощник завхоза, совсем не.
А двое всадников за его спиной держались… ну, как гвардейцы за Веттским держались. Пожиже, конечно. Но в том же стиле.
– Ты как здесь? – спросил я. – Ты ж…
– А я вообще, – щербато ухмыльнулся он. – Везде.
И, кажется, счел вопрос исчерпанным. Я тоже не стал настаивать.
Хродд подъехал сам. Посмотрел на Кривого. Не как на равного – так он, по-моему, вообще ни на кого не смотрел. Но и не как на меня, это уж точно. Кивнул. Коротко.
– Барон велел, – сказал Кривой. Вполголоса, деловито. – Этот – со мной.
Хродд помолчал.
Пауза была длинная. За эту паузу я успел вспомнить, что племяш где-то в голове колонны и что у Хродда, если он сейчас решит, что Кривой врет, за спиной полсотни человек, а у Кривого – двое. Потом Хродд посмотрел на меня.
– Езжай, – сказал он. И развернул коня.
Вот и весь разговор. Обычай, все дела.
– Пойдем-ка. – Он спешился, кивнул своим, и те отъехали. – Поговорим. Без лишних ушей.
Отошли к обочине, к какой-то развалюхе, – не то сарай, не то бывшая изба, а может даже захиревшая таверна. Кривой сел на бревно, я остался стоять. Так, на всякий случай.
– Хродд к тебе за филактерией подходил, – сказал он. Не спросил.
– Было дело.
– И Ортвин.
– И Ортвин.
– Ну и чего надумал?
– Да ну их нахрен. Пускай сами разбираются, – честно сказал я.
Кривой заржал. Негромко, но от души, и на мгновение стал прежним, привычным мне бродягой.
– Они разберутся– протянул он, отсмеявшись. – только тебе это не понравится… ладно, не про то разговор. Слушай сюда, времени немного.
Я слушал. Куда деваться.
– С бароном я говорил. Вчера еще. – Он глянул на меня своими щелочками глаз, и в щелочках этих ничего смешного не было. – Про тебя тоже говорил. Про трофей твой – нет пока. Барону оно…ну, не то, чтобы без надобности, но и весь потенциал реализовать он не сможет. А он не дурак, и это поймет, в отличии от Хродда с с племяшом. А они сцепятся, если оставить как есть. Так что подать я ему могу двояко. Скажу так – и она твоя, и никто к тебе больше не подойдет, ни Хродд, ни Ортвин, ни кто. А скажу иначе…
Он не договорил. Не надо было.
– И что тебе за это? – спросил я.
– Умница. – Он даже причмокнул. – Не даром тебя учил… Мне надо к Старому. Чего там надо – не твоего ума пока, потом узнаешь. А идти туда без сенсора – все одно что ночью в лес без факела. Сенсоры же у нас, ты уж поди слыхал…
– Слыхал, – сказал я. – Не приживаются.
– Вот. – Кривой кивнул, будто я сдал зачет. – Старый их не любит. Но ты, паря, непрост. Ты хер пойми что, я же видел. Может, и сладите.
– Я веду, – сказал он. – Ты чуешь. Вернемся – железка твоя, и слово мое, что никто к ней больше не подойдет.
– Чье слово-то? – Не удержался. – Помощника завхоза?
Кривой посмотрел на меня. Долго. И я вдруг очень отчетливо понял, что у двоих всадников за его спиной, которые сейчас якобы просто ждут у дороги, руки лежат совсем не там, где лежат руки у людей, которые просто ждут.
– Мое, – сказал он спокойно. —. – И щербато ухмыльнулся, снимая напряжение. – Ну? Идет?
Я подумал. Секунды две, не больше – дольше в моем положении думать было бы просто неприлично.
– Идет, – сказал я.
– Вот и ладненько. – Он хлопнул себя по коленям и поднялся. – Значит, так. Лошадь тебе привел, колонну ждать не будем, барон и так недоволен, что все ползут как черепахи. В городе к вечеру будем. Ты верхом-то как?
– Никак.
– Ну, – сказал Кривой, – научишься, куда денешься. Кобыла умнее тебя.
Кобыла оказалась обозная, гнедая, смирная, как табуретка, – и действительно. умная Я взгромоздился на нее примерно как на шкаф, ухватился за луку и минут десять просто пытался не упасть, пока седло пыталось выбить из меня душу через задницу. Потом как-то приноровился. Кобыла косила на меня карим глазом с выражением явного превосходства. Сзади, из головы колонны, на нас смотрел племяш, и на его румяной морде было написано так крупно, что я и без нужного навыка прочитал: ничего не было. Никакого разговора на привале. Он даже, кажется, кивнул мне. Дружелюбно так. По-свойски.
А потом дорога пошла вниз, к реке, и я увидел Веттин.
Рябой не соврал. Замок на горе, четыре башни. Гора была не гора, конечно, – так, хороший такой холм, лысый, каменистый, с крутым боком к реке. Замок возвышался на самой макушке, серый, приземистый. И башни у него были действительно четыре, только все разные: одна круглая, одна квадратная, одна вообще непонятно какая, будто ее начали строить одни, а достраивали другие, и в промежутке случилась война, инфляция и выборы. Может, так и было. На самой высокой башне торчало зеленое полотнище с черным зверем.
Под замком стекал по склону город. Именно стекал – вниз, к воде, кривыми полосками крыш, будто его туда неаккуратно выплеснули из ведра. Помойного. Стена вокруг него была, но какая-то… я такую стену видел у соседа по даче: местами камень, местами доски, местами, по-моему, одна надежда. Низкая, в два с половиной моих роста, с башенками, у которых явно не хватало верхних этажей. А за стеной, вниз до самой реки, горсть совсем уж отстойных хижин, откуда то всплыло слово «посад». Избы, огороды, какие-то навесы, дым. И запах. Запах донёсся нас раньше, чем мы доехали до первых заборов.
Я, знаете, ждал… ну, не Прагу. Замок баронский то тоже был, прямо скажем, не Нойшвайнштайн. Даже не Суздаль я ожидал. Но хоть что-нибудь. Ну хоть какой-то намек на величие. Величия не завезли. Завезли кожевенные мастерские, свиней и кур, бродящих между домами без всякого присмотра, детей, бродящих там же примерно с тем же присмотром, и грязь. именно она, а не какой-то там барон и была настоящей властительницей этих земель. Не привычная болотная, а черная, жирная, с колеей посередине, -видимо, городская модификация. Вдоль колеи кривыми рядами тянулись деревянные домики. Такие же, как в Бочарном, только теснее прижатые друг к другу, с совсем уж крошечными лоскутами огородов.
Собаки, кстати, тоже были. Обычные дворовые шавки, мелкие и брехливые. Я все равно дернулся, увидев их – очень уж врезались мои первые твари в память, но Чутье успокоило, а там и к воротам подъехали.
Глава 19
Ворота в стене были одни, во всяком случае на этой стороне. Тоже не страдающие монументальностью – две башенки, тяжелая бревенчатая створка, поднятый на цепях, и четверо стражников с алебардами. Один спал стоя, а второй считал деньги за телеги, въезжавшие перед нами. Но это все фигня, это все неинтересно…а вот на цепи над проездом висело… что-то. Костяное – любят здесь этот материал – размером с кулак, и от этой штуковины в моем восприятии тянуло чем-то очень мощными, знакомым и нехорошим. Сигналка. Или сканер. Или и то и другое – я невольно осмотрелся, не видно ли на мне чего лишнего…вроде бы не было. Стражники Кривому кивнули – не как начальству, но без вопросов, – и на меня даже не глянули. Костяная приблуда тоже никак не среагировала. Ну, или я этой реакции не заметил.
Внутри стало теснее, оживленнее и шумнее. Но ничуть не чище.
Улица – одна, и уже поэтому главная, шла от ворот вверх, к замку, и даже была мощеная. Слово, конечно, громкое: булыжник, уложенный когда-то давно, а с тех пор только вытаптываемый, с ямами, в которых даже конские копыта не доставали до дна. Посередине – канава, в канаве плескалось… не будем об этом. Дома по обе стороны стояли в два этажа, иногда и в три. Верхний нависал над нижним, и между крышами оставалась полоска неба шириной в ладонь. Люди, дым, кожа, рыба, навоз, кислое пиво…ну а чего я, собственно ожидал?
Чутье тут захлебывалось. Даже полторы сотни шагов в городе – это, оказывается, до хрена: множественные метки везде, слоями, по этажам, в подвалах, в переулках. И все они двигались, орали, накладывались друг на друга, и разобраться в них было не проще, чем в горящем лагере…А не дураки Систему придумали, буквально через несколько минут яркость и давлении на мозги стали глуше, контрастность выше…в общем, стало легче. А еще, если присмотреться, изредка попадались… странные метки. Тепло с холодком – как у человека, у которого в кармане ядро. Таких было немало. Веттин, напомню, жил с Разлома. И еще были две метки совсем чужие, холодноватые, тяжелые, – на площади, в загоне у коновязи, где Кривой на секунду придержал коня. Выросты. Пара штук, поменьше баронской зверюги, спокойно что-то жующие. Продавались, судя по всему. Сколько стоили – я даже не стал спрашивать.
Площадь, кстати, тоже имелась. Уже относительно прилично мощеная, с чем-то вроде столба с перекладиной у дальнего края, о назначении которого я предпочел не задумываться. Вокруг раскинулись лавки. На одной вывеска: намалеванный багровый кругляш – скупщик, стало быть. На другой – склянка, на третьей ничего, но пахло оттуда так, что и без вывески ясно: алхимик. У скупщика на крыльце сидел парень с перевязанной рукой и обгорелым – но довольным лицом.
Храм тоже был – приземистая каменная коробка с четырьмя грубыми фигурами над входом, у которых лица были стерты не то временем, не то специально. Заступники, видимо. Что на Земле, что здесь религией я особо не интересовался.
– Столица, – сказал Кривой, не оборачиваясь. В голосе у него было что-то похожее на гордость. – Веттин.
– Впечатляет, – сказал я.
Конечной точкой нашего маршрута оказалась она. Таверна. Ну, в которую Герой заходит, в углу сидит таинственный тип в капюшоне, трактирщик за стойкой трет кружку, служанка носит пиво в декольте, в котором можно потерять кошель вместе с рукой, а через полчаса – драка, после которой все становятся друзьями и идут спасать мир. Я эти книжки читал. Много, каюсь. А теперь я уже больше двух месяцев в натурально, дарк фентези, а столь знаковое место все еще не посетил. Болота были, твари были, полная жопа была, и не одна. А таверны – не было. Навес с бочками в Лагере не считается, у него и стен-то не было. Сколько всего интересного упустил…хорошо, наверное, что не посетил.
Так вот, докладываю. Таверна есть. Типа в капюшоне нет, баб с декольте нет, они тут что-то типа мешков из-под картошки носят. Кружку никто не трет, потому что их тут, по-моему, вообще не моют.
Здание в два этажа, низ каменный, верх деревянный, над дверью доска, на доске намалевано не то рыба, не то кувшин, не то рыба в кувшине. Я так и не разобрал, Кривой не пояснил, а спрашивать у хозяина было как-то неудобно. Внутри было низко, темно и дымно. Очаг в углу тянул так себе, окна затянуты чем-то мутным – пузырь, что ли, бычий, я такое только в музее видел. Ну хоть пол не земляной, а из отполированных тысячами ног досок. Лавки, столы – длинные, на козлах, залитые и затертые до черноты. Стойка – из внушающего уважение распиленного вдоль дерева. За доской – хозяин: лысый, с брюхом, с руками грузчика и лицом человека, который сам себе и трактирщик, и вышибала, и, при необходимости, судья с палачом. Народу сидело человек двадцать. Ремесленники судя по рукам. Какие-то мужики в мокрых сапогах, от которых тянуло тиной. В углу двое стражников без шлемов, но с бляхами, жрали молча и ни на кого не смотрели. Короче, привокзальная рюмочная. Только темнее, без телевизора над стойкой и без рюмок.
– Ну? – сказал Кривой, усаживаясь спиной к стене. Сел он, кстати, так, чтоб видеть и дверь, и стойку, и весь зал. Помощник завхоза, ага.
– Ну, – ответил я.
Кривой тему развивать не стал, просто сказал хозяину «давай, что есть» и «пива». И нам принесли.
Похлебку – густую, с мясом. С мясом, а не с намеком на него, как в казенном котле. Хлеб – не сухарь, не лепешку с золой, а настоящий хлеб, мягкий и теплый. Рыбу, хоть и речную, жареную целиком, с хрустящей шкурой. Кашу с салом и с луком. Пива, которое… ну, оно все еще не было пивом в моем земном понимании. Но оно было холодное, из погреба, и его было много. Я, кажется, готов простить этому миру половину его припизди…ну, треть так точно
Нет, если посудить, совсем уж голодным я в Вардане не был ни дня.ну, почти. А по здешним меркам это уже везение, любого пейзанина спроси. Но одно дело не быть голодным, и совсем другое нормально пожрать. Кривой ел неторопливо и на меня поглядывал. С интересом. Уж не знаю, чего он там усмотрел, здешнего этикета я не знал, но и приборами пользовался, чисто инстинктивно. На фоне окружающих – явно не элиты общества – выделялся. Возможно и в лучшую сторону.Возможно, что это заметили.
Это произошло на второй кружке. Я же говорю – закон жанра, ничего не попишешь. Они сидели за соседним столом. Трое – так, мужики как мужики. Четвертый – здоровый, рыжий, с густой бородой, и уже хорошо принявший на грудь. Он на меня поглядывал давно, еще с похлебки. Точнее, не на меня – на копье, которое стояло у стены за моей спиной. Копья тут, надо понимать, были не то чтобы редкостью, но у большинства их не было.У стражников – были, но я стражником явно не был. И рожа у меня, надо полагать, за местную не проканала даже при таком освещении.
Он встал. Подошел. Оперся кулаком о наш стол – стол хрустнул.
– Ты чей? – спросил он. Нормально спросил, для здешних мест даже вежливо. – А, бля?
Расклад я прикинул по моментально, пока он еще говорил. Энергии немного, но на пару рывков хватит. Удар с пассивкой вообще безлимитный…но не факт, что устраивать резню в первый же день хорошо для репутации на новом месте. Так что, пожалуй, двинуть под колено, рыком за спину и от души по затылку…
Моим наполеоновским планам сбыться было не суждено – резво подскочившие к бородатому хозяин со своей молодой копией – очевидно, сыном – заломали бородатому руки, подтащили к двери и молодецким подсрачником уговорили покинуть помещение.
Стражники так и не повернулись. А через минуту в таверне было ровно то же самое, что и до этого: шум, дым, стук ложек об миски.
Ночевали там же, наверху. Комната оказалась одна на двоих: закуток под крышей с двумя лежанками, набитыми чем-то типа сена, и даже с окошком, оно, правда, не открывалось, но все же.
Днем Веттин выглядел лучше, чем вечером. Как минимум, было видно, куда ставить ногу. Замок тоже смотрелся куда солиднее, чем с дороги, да и лавки тоже вроде ничего так. Как минимум, они были.
Кривой шел так, как будто у него была какая-то тактика, и он ее придерживался. Лавка за лавкой. Выбирая и яростно торгуясь. И даже не только для себя, мне например, перепала куртка. Не кожаная, как у него, попроще: стеганую, плотную, с высоким воротом, до середины бедра. Примерил – почти мое, и я заподозрил, что размер он прикидывал еще вчера, на дороге, когда я корячился на кобыле.
– У Старого холодно, – сказал он.
Топорик я выбрал сам, когда мы завалились в лавку оружейника. Не такой, как трофейный, которого я лишился в бою с консервой сраной, – похуже, откровенно говоря, – но хотя бы с ровной рукоятью и без трещин. Я его покрутил в руке, прикинул баланс и понял, что скучал. Копье копьем, но с топориком у меня уже сложились какие-то… отношения. Да и вблизи всяко удобнее.
– А древко? – спросил я. Про наконечник не уточнял, он и так понял.
– Потом. И не здесь.
Намек ясен, тема закрыта.
Потом были веревка, огниво, фляга, пара заплечных мешков. Следом лавка с травами и прочей подозрительной фигней.
– Одно, если порезали, – сказал Кривой. – Второе, если совсем плохо. Не перепутай.
И за все это он платил. Медь и серебро текли…ну, не рекой, но вполне себе ручейком. Один раз, у травника, как бы не золото мелькнуло. Хомяк во мне ликовал. Хомяк вообще обожает, когда за него платят, это у него, по-моему, расовая абилка. А я считал. Не деньги считал, отнюдь – расклад. Гуся тоже кормят от души, перед праздником.
– Слушай, – сказал я у лавки с горшками, где мы остановились по неизвестной мне причине. – А чего это ты такой щедрый?
– Не мои, – сказал он.
– А чьи?
– Не твоего ума дело.
Зато про Старый Разлом он говорил охотно. Не из любви к беседам, понятное дело – мне туда идти, и совсем уж в темную работать ему было бы невыгодно.
– Рябой тебе про него что говорил? – Двойка-малахит…второй ранг, получается, малахит…это зеленый круг, значит выбросы редкие, эманации стабильные. Тихий, в общем.
Ну да, я по возможности не только копьём махал., что мог – узнал. Мог вот только немного, да и информацией местные делится не спешили – что-то считали само собой разумеющимся, а за интерес к чему-то и слишком любопытную голову могли открутить.
– Тихий, – повторил Кривой и сплюнул в канаву. – Ну да. Он тихий. Значит, слушай. Двойка – это что вылезет с большой вероятностью. Выше редкой твари из него не выйдет…тут все верно. Как у вашего мелкого было, помнишь?
– Помню.
– Тут так не будет. Но малахит…умники гильдейские тут в своих же свитках запутались. Частота выбросов низкая, да…в купе с рангом вроде бы почти безопасно, насколько это слово вообще к Разлому применимо.
Он помолчал. Я поофигевал от в очередной раз проскочившей лекторской манеры речи.
Вот и поговорили. Я пробовал еще. Раза три, с разных сторон, аккуратно, как Лысый учил заходить на тварь, не в лоб. Спрашивал про бляху на шее. «Бляха как бляха». Спрашивал про «везде». Нихрена. Спрашивал, что барону надо у Старого, и получил «не барону», а на «а кому» – ничего, только щербатую ухмылку. Кривой, когда не хотел говорить, не говорил. Не отшучивался даже, не врал, просто закрывался, как ставни на лавке, и лезть было, по-моему, чревато. Я и не лез.
– В случае Старого далеко не твари страшные. Твари – это вопрос решаемый, ты их за два месяца повидал больше, чем иные за жизнь. А тут страшен он сам.
– В смысле?
– В смысле – объем и сила эманаций. Не бьется с его академическим описанием фон в Пятне. И Дыхание не бьется – ты его слышишь?
– Слышу.
– Вот. И он тебя.
– Сенсоры не приживаются, слышал– сказал я.
– Не приживаются. Которые послабее – те уходят. Ноги сами уносят, и не вернешь, я одного такого сам ловил. А которые покрепче… – он пожал плечами. – Те остаются.
– Где? – Там. Я не стал уточнять, где «там». Как-то и так было понятно, что не в трактире.
По ходу дела, между лавками, из него получилось выудить еще немного полезного. Что за рекой на восток – графские земли, а за ними вольные города, и что Веттский с графом грызется не первый год, а до того грызся его отец, а до того – дед. Что у Старого, в Щели, стоит пост гильдейских магов, и барон их терпит, потому что деваться некуда, а они терпят барона, потому что тоже. Что за выросты скупщик здесь, на площади, платит полсотни серебра, вообще страх потерял, скотина. Что королю до этих мест дела нет лет тридцать, и слава Заступникам, и пусть еще сто не будет.
Пацана, шедшего к успеху я заметил у лотка с пирогами. Заметил, потому что сам когда-то таким был – ну, не совсем таким, я по бабкам на рынке специализировался и по жвачке, до кошельков не дорос, но принцип-то один. Лет двенадцать ему было, может тринадцать. Тощий, босой, в рубахе не по размеру, с лицом, на котором не было написано вообще ничего. Ни голода, ни интереса, ни страха. Работал он хорошо. Не спешил. Просто оказывался рядом с тем, кто отвлекся: у лотка, у телеги с горшками, у тетки, которая ругалась с торговкой из-за товара. Подошел, постоял, ушел. Что и когда он там делал – я не видел, хотя смотрел, и смотрел внимательно. Профессионал, без дураков. В Лагере такой озолотился бы за неделю. И повесили бы его на второй. Спалился пацан на мелочи. Просто не свезло, не фартануло: у толстого дядьки в кожаном фартуке, которого он обрабатывал у лотка, кошель, видимо, был с дополнительным секретом.
– Вор! Даже не крикнул – взвизгнул, чисто по-бабьи, ну как в лагере все эти ушлепки визжали «перевертыш». Я аж невольно дернулся от нахлынувших флешбеков. Пацан рванул, явно не рассчитывая на гуманность местного правосудия. Далеко, правда, не убежал – толпа эта, которая только что торговалась, ругалась и жевала, разом стала одним существом. Очень, сука, недружелюбным существом. Его быстро сбили с ног – кто, я не увидел. Он упал, попытался встать, и на нем оказалось сразу человек пять, потом еще подтянулись. Били азартно и весело. В основном ногами, но кто-то нашел палку. Толстый в фартуке выдернул из кучи свой кошелек, проверил, – и тоже пнул, не сильно, для порядка больше. Бабка с пирогами плюнула в ту сторону и вернулась к лотку, потому что покупатель ждал. Я стоял и смотрел. Мог бы влезть, что уж там. Рывок в толпу – и этих я бы разбросал бы, даже не убивая, чисто древком и пинками, тут не бойцы совсем. Только вот потом что? Я стоял. Кривой тоже стоял рядом и что-то жевал.
