Текст книги "Воин Разлома (СИ)"

Автор книги: Ян Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Не факт, что многие из новых союзников умели биться в строю – но оно им и не было нужно. Незаметное, словно бы случайное сосредоточение в нужном месте, быстрый рывок к расположенным у обоза арбалетчикам, алхимикам и лекарям графского отряда оказался куда более значимым для исхода боя, чем равный по численности отряд легкой пехоты. Явно понимая, что выбор одной из сторон сторона противоположная так просто не оставит, Гервин решил окончательно сжечь мосты…а может, просто контингент был специфический у них – в общем, раненых вырезали вместе с лекарями, равно как и не принимавших участия в схватке тыловиков, обозников и торговцев. На грабеж особо не отвлекались, и на том спасибо.

Черная зверюга барона выбралась откуда-то из-за клубов дым, красуясь торчащими из бедра обломками болтов, на удивление бодро доковыляла до хозяина и встала над ним, прикрывая от возможной атаки.

А я сидел на заднице в грязи и понимал, что вот прямо сейчас, впервые за сегодня, дела у нас, кажется, пошли на лад. И, следовательно, надо ждать какой-нибудь особой подлянки.

[Уровень повышен. Текущий уровень: 9]

Глава 16

Начало боя – или драки – дело простое: адреналин хлещет, кто-то орет, кто-то бьет, все понятно и даже по-своему честно. А вот когда одна из сторон понимает, что проиграла.…С этой секунды драка заканчивается, и начинается совсем другое занятие, нормальные, в общем-то, люди творят такое, чего потом предпочитают не вспоминать даже по пьяни.

Впрочем, мне пока что было, чем заняться.

[Анализ носителя завершен.]

[Класс: Воин Разлома. Уровень 9: подтверждено соответствие.]

[Получен классовый навык: Конверсия (необычный).]

[Конверсия (необычный): Активный. Позволяет преобразовывать доступную носителю энергию одного типа в энергию другого типа. Эффективность преобразования зависит от сродства типов энергии, объёма вложенной энергии и насыщенности эманаций Разлома. Часть энергии при преобразовании теряется.]

[Предупреждение: преобразование в тип энергии, не соответствующий структуре носителя, может привести к повреждениям энергетических каналов.]

Панель развернулась ровно в тот момент, когда я сидел на заднице в грязи, и момент был, пожалуй, самый подходящий за весь вечер. Все равно ничего другого я в тот момент не мог…ну, почти. Дышать через раз, слушать, как что-то подозрительно хрустит слева под мышкой, и читать. Прочитал. Перечитал, потому что с первого захода уставший мозг выдал только «чего?».

Со второго пошло лучше.

Итак, преобразовывать. Один тип энергии в другой. Я, честно скажу, до этой минуты и не задумывался, что их вообще бывает больше одного – в смысле, лично для меня. Был холод Разлома, был я, и был Исток, который этот холод в меня переливал. Но ведь есть же и другое, я это чуял третьи сутки подряд…чуял, а не задумывался. Пламя барона, например. Та внутренняя энергия, на которой живут все нормальные люди с нормальными классами и которой у меня, судя по описанию класса, кот наплакал. Есть, в конце концов, костер. Обычный. Вон их сколько вокруг, весь лагерь – один сплошной костер.

А значит…

Хомяк, до сих пор лежавший в отключке лапками кверху, заинтересованно приподнял голову.

Наконечник в сумке жег бедро даже через два слоя ткани. Я его вытащил – ладонь обожгло, но я не разжал ладонь. Наоборот, взялся покрепче и осторожно, тонюсенькой ниточкой, потянулся к нему новым навыком. Не к холоду, который в нем сидел, – к жару. К тому, чего эта железка нахлебалась в пламени Веттского, а потом еще добрала за сегодняшний вечер. По сути, повторяя то, что уже делал, только теперь не по наитию, неот отчаяния – а используя системный навык.

И оно пошло.

Не так, как через Исток. Там холод просто вливается, как вода в воронку, привычно и без сопротивления. Здесь жар шел через что-то… через мясорубку, наверное. Проворачивался, перемалывался, упирался – и выходил с той стороны уже холодом. По выжатым досуха каналам побежала первая тоненькая струйка, и паутина отозвалась на нее, как отзывается пересохшее горло на глоток воды. Радоваться, правда, было рано – выходило раза в три, если не в четыре меньше, чем входило, остальное просто рассеивалось, уходило в никуда. Курс – как в обменнике в аэропорту.

Но обменник, все же, был.

Наконечник в руке остывал. Через полминуты он был просто теплый, через минуту – холодный, как и положено куску железа ночью. Я завернул его обратно в тряпицу, сунул в сумку и посмотрел на ближайший костер. То есть на бывшую палатку, которая догорала шагах в пяти…чью-то. Уже неважно, чью.

Протянул ладонь. Не касаясь, просто ощутив жар.

От нее шло хуже, гораздо хуже – это был просто огонь, обычный, без магии и без эманаций, и сродства с моим льдом у него было примерно как у меня с балетом. Один к десяти, может, один к пятнадцати. Но лагерь горел весь. Целиком, от торгового ряда до вала. И я сидел посреди этого пожара пустой, как алкаш без копейки, а тут, оказывается, было налито везде – только руку протяни.

Языки пламени над палаткой на секунду присели, будто на них дунули. Я убрал руку. Хватит. Во-первых, каналы отозвались тупой, нехорошей болью, как зубы на холодное, и продолжать было чревато. Во-вторых, на меня и так сегодня насмотрелись, не хватало ещё, чтобы кто-нибудь разглядел что-то новенькое.

А в-третьих, читаем мелкий шрифт, про тип, не соответствующий структуре носителя. Спасибо, Система. Нет, правда спасибо. Хоть предупредила заранее, не как обычно.

– Живой?

Гесс. Сидит на корточках в шаге от меня, глаза прикрыты, сонный, как будто и не было ничего. Ну, хоть кто-то целый…относительно.

– И даже с прибытком, – сказал я.

Он подумал.

– Уверен?

– Хер его знает, – честно сказал я. – Скоро выясним.

И встал. Не с первого раза, но встал. Ребра слева выразили протест, Стойкость его заглушила. Оружия у меня не было, и это надо было исправлять. Валялось вокруг всякого, я взял первое попавшееся копье – пехотное, с длинным граненым жалом, хозяин из графской гвардии уже не возражал. Ясень, не ясень, в темноте не разобрал, но древко было ровное и ухватистое. Своего, конечно, не заменит… Кстати да, нужно будет озаботится, наконечник то есть.

О, я уже строю планы на будущее

Графские тем временем побежали. Не все, не сразу, но бежали. Я видел это Чутьем лучше, чем глазами, а глазами, признаться, и смотреть не хотелось. Их линия, которая полчаса назад медленно и грамотно поджимала нас к валу, за пять минут превратилась в то же, во что превращались твари, лишившись Пастыря, – в толпу. Урки…в смысле, авантюристы, ударили со стороны обоза, с тыла, оттуда, где у любого войска мягкое пузо, и ударили результативно. Копейщики в первой линии еще что-то держали, еще не понимали, а за их спинами уже было пусто, и когда поняли – стало поздно.

– Двенадцать уходят вдоль вала на север! – орал я, потому что это была моя работа и потому хоть чем-то занятся нужно было. – Верхом, у больших ворот, семеро… восемь! Легат с ними!

Осмер не стал дожидаться развязки– я его видел даже отсюда, сквозь дым, в свете горящего собственного штаба. Он, и десяток уцелевших, и ещё одна метка, которую я ни с чем не спутал бы. Кранин. Ну да, кто бы сомневался. Мэтру я, конечно, был нужен живым, но себя мэтр, судя по всему, любил больше науки. Метки их растворялись в темноте, очень быстро растворялись, колдун явно и без вешек научился подавлять мою сенсорику, пока не пропали совсем.

Стрелять по ним пытались, даже какую-то алхимическую дрянь запустили – и один таки вылетел из седла, корчась в обжигающе-зеленой слизи. Остальные ушли. Не догнать уже, да и некому – остальным было, чем заняться.

Тех, кто побежал пешком, было десятка два, может чуть больше. Половина кинулась к валу и полезла через него – прямо через частокол, выломав наспех заделанный пролом, на ту сторону. В болото. Я ощущал их метки там, за валом, – теплые, испуганные, разбегающиеся в темноту топей. А еще дальше, у старого русла, я видел другие метки, холодные. Немного. Штук пять или шесть недобитков, которых мы не дочистили, и которые теперь, надо полагать, очень обрадовались нежданному подгону.

– Ваша милость, – сказал я. – Которые за вал ушли. Там твари их ждут.

Барон стоял, опираясь на клинок, как на трость, и слушал. Вырост дышал ему в затылок. Барон подумал ровно секунду.

– Значит, сожрут, – сказал он. – Мне что, за ними бегать?

И не побежал, разумеется. А я не стал спорить, потому что тоже не хотел бегать, и потому что был не самый умный, но и не дурак. Просто через полчаса я почуял, как теплые метки за валом начали гаснуть – по одной, потом по две. Бесам тоже перепало немного праздника.

Вторая половина бежала по лагерю, видимо рассчитывая упасть на хвост начальству, и вот им повезло меньше. Потому что там, среди горящих палаток, их встречали. Хродд со своим двуручником, полдюжины баронских бойцов, которые ещё держались на ногах, наши…то есть уже совсем настоящие наши – Сайх, Гесс и я за компанию.

Молодой совсем, без шлема, со щитом, который он бросил еще там, у линии, и с мечом, который не бросил, и зря. Он выскочил на меня из-за телеги, увидел, замахнулся – и я ткнул. Без Потока, без «Удара», просто как учил Лысый: в горло, коротко, провернуть, выдернуть. Пассивки хватило.

Ни мысли, ни сожаления не было. Только усталость какая-то, от того что подписался на такое, сам и без принуждения.

Меду тем, в работу включились гильдейские.Методично, без спешки и без всякой злости, что почему-то было противнее всего. Один – я его помнил по болоту, сухой такой дяденька– шел вдоль лежащих и каждому, кто шевелился, коротко тыкал под кадык узким ножом. Следом его напарница, идущая следом с мешком, разбирала у кого что в кошеле. Кольца снимали вместе с пальцами – так быстрее. Золотые зубы, как оказалось, тут тоже водились. Двое авантюристов поймали графского офицера, и о чем-то его расспрашивали, очень обстоятельно расспрашивали – надо понимать, насчет где чего припрятано. Потом подошедшая Ржава что-то им сказала, и они его наконец дорезали.

Пленных набралось два десятка с небольшим – тех, кто бросил оружие вовремя, и тех, кто уже не мог его держать. Хродд прошел вдоль них и у каждого, лично, забрал все железо, вплоть до ножей за голенищем и пряжек, если пряжка ему казалась подозрительной…или ценной. За ним шли двое с сыромятными ремнями. Вязали крепко, на совесть – я эту работу узнавал, мне самому так руки затягивали, дня три назад…или четыре. Целая жизнь прошла с того времени.

Барон подошел, когда с этим закончили. Очень большой, очень уставший мужик в помятых латах, с наплечником, вдавленным внутрь, и красной модой. Клинок он так и не убрал. Опирался на него, как на трость.

– Слушайте сюда, – сказал он. – Кем вы были – мне похер. Граф ваш – далеко, а его сотня из Ольвена сюда доберется послезавтра, и вас она найдет вот тут, в грязи, с перерезанным горлом. Если не договоримся.

Он помолчал. Пленные молчали тоже. Да и что тут скажешь, и так все ясно.

– Кто хочет жить – говорит. Что я твой господин, а ты мой человек. Все.

Хродд кивнул.

Некоторые говорили быстро и равнодушно. Некоторые с запинкой, некоторые с таким видом, будто их заставляют жрать говно. Ага. А ты думал, ты особенный? Прием на работу в этих краях разнообразием не отличался.

Один промолчал.

Он сидел на коленях, руки за спиной, смотрел на барона – не с вызовом, просто смотрел, устало и ровно, как смотрят люди, которые все для себя решили и очень хотели бы, чтобы от них отъебались.

Барон кивнул Хродду.

Двуручником тот сработал без всякого замаха – просто короткий шаг, легкое движение, и голова упрямца покатилась к волокушам, а тело осталось стоять на коленях еще секунду.

Остальные заговорили еще быстрее. Даже те, кто до этого сомневался и медлил.

С сотней покойного Грайвена…с ее остатками, все решилось само собой.

Командиры подошли к Веттскому и говорили минут пять. Тихо, я не слышал. Но по тому, как барон один раз хмыкнул, а второй раз откровенно заржал, все было понятно. Оставаться и ждать основные графские силы, чтобы объяснять ему, чего это они тут стояли, пока барон бесчинствовал, желающих не нашлось. Просто так их бы не отпустили. Так что к утру личная сотня барона Грайвена, все три десятка бойцов и еще столько же нестроевых, – стала пополнением личной сотни барона Веттского.

Лысый шел мимо, когда я стоял у волокуш.

– Ну что, новобранец, – сказал я. Не удержался.

– Иди нах, – отозвался он, не поворачивая головы. И через два шага добавил: – Шутник, нах.

Вот и поговорили.

Барон Веттский, оказывается, умел не только рубить и жечь. Он еще умел считать. Вслух, стоя у догорающего торгового ряда, и слушать это было даже интересно.

– Кузнец, – говорил барон. – Который с навесом у коновязей. Живой?

– Живой, – отвечал кто-то из своих. – Сидит, кузню сторожит, ваша милость. С сыном.

– Забираем. Инструмент его – туда же, что не сгорело. Лекарь вроде был? Не Грайвена, из пришлых?

– Двое было. Один сбежал. Второй приныкатся хотел, но нашли, живой.

– В обоз его. Алхимик?

– Сбег. Помощница осталась, девка.

– Девку в обоз. Что умеет – потом разберемся, а пока как девку не пользовать. Шорник. Плотник. Кто там еще у покойника при лагере кормился – всех давай.

Их и собрали. Всех, кто не захотел, или не сообразил слинять, пока была возможность, – а таких, к удивлению, оказалось немало. Видимо, не рискнули бросить свое добро. Инструмент там, кожи, мешок с чем-то ценным. Так что забрали их все вместе с оным добром. Кузнец – здоровенный, седой, с плечами шире Смолы, – попытался было возражать. Что он вольный человек, что у него подряд был с бароном Грайвеном, что он из вольного поселения родом, а туда двенадцать дней ходу, и его там ждут. Наткнулся на равнодушно-стеклянный взгляд Хродда, посмотрел на трупы вокруг и заткнулся.

Еще один разговор начался неожиданно…и очень предсказуемо. Гервин и барон стояли у руин складов, а чуть дальше, у горелых складов, я чуял еще полтора десятка гильдейских меток, которые как бы просто так там стояли. Совершенно случайно, покурить наверное собрались. Не совсем рядом, но в пределах короткого рывка доначальства.

Барон это видел не хуже меня. Может, и лучше – ему для этого никакое Чутье не требовалось, у него был опыт.

– Ну, – сказал Гервин. Голос у него был все тот же, командирский, никак не вяжущийся со внешностью. – Поговорим, ваша милость?

– Говори.

– Треть добычи, – сказал плешивый. – Мы договаривались на треть. Но тогда речь шла о том, чтоб мои люди тебе спину прикрыли, если легат заартачится. Так?

– Так.

– А вышло не так, вот совсем не так. – Гервин повел подбородком вокруг – на пожары, на пленных, на то, что валялось в грязи. – Вышло, что мои люди тебе бой вытащили. Ты, ваша милость, не в обиду – стоял вот тут, и графские тебя дожимали. И дожали бы, Заступники свидетели. Так что треть – это было за прикрытие. А раз был бой – то две трети. По совести.

– По совести, – повторил барон.

Голос у него не изменился. Вообще. И вот от этого стало откровенно стремно.

– Ты, Гервин, забываешься. Думаешь, я с тобой не справлюсь? Что сил нет у меня? Так ты подойди. Проверь.

Гервин не отступил, Ржава за его плечом переступила с ноги на ногу, метки у складов, все пятнадцать, разом качнулись вперед. На полшага. На самый чуток.

Хродд положил руку на рукоять. Арбалетчики лысого потянули вороты.

– Не хочу я тебя проверять, ваша милость, – сказал наконец Гервин. – Мне это без надобности. Я хочу, чтобы мои люди не разбежались к утру, потому что они кровь лили, а получили гроши. Уговор был про одно. А ты меня в бой втянул. Мне теперь в графстве не жить, Осмер ушел, и не дурак он, он все запомнил. И всех.

– Половина, – сказал барон. Так же ровно.

– Две трети.

– Половина. И лагерь.

Гервин замолчал.

– Какой лагерь?

– Этот, – барон качнул подбородком на пожар. – Все, что есть. Возы, что не сгорели. Шатры, если чего осталось. Что на мертвых, что в кошелях, что в обозе – все твое. Бери. Только успей до полудня, потому что в полдень я ухожу и жгу оставшееся

Главный авантюрист посмотрел на Лагерь. Я почти слышал, как он считает в уме.

Гервин молчал долго. Секунд десять, наверное, и за эти десять секунд я успел передумать много всякого, и ни одна мысль не была приятной.

– Половина, – сказал он. – И лагерь. По обычаю.

– По обычаю, – согласился барон.

И протянул руку. Гервин руку пожал. Метки у складов отступили на те же полшага и как бы растворились в дымке. Хродд убрал ладонь с рукояти.

И все. Никакой драки. В целом, такой обычай мне нравится.

Глава 17

Народная мудрость, проверенная поколениями, гласит что один переезд равен двум пожарам. Ну там, коробки, скотч, диван, который не влазит в лифт, и обязательно пролюбленное что-нибудь ценное. Оно потом еще всплывет через год у бывшего соседа. Я переезжал четыре раза и с мудростью этой полностью согласен. В Вардане, как выяснилось, ее тоже знали. Только тут порядок был обратный: сначала два пожара, а потом уже переезд. Так, видимо, экономичнее получается…ну, или веселее, тоже вариант.

Из лагеря мы вышли, как барон и обещал, в полдень. За спиной догорало все, что не смогли увезти, – Хродд лично прошелся с факелом вдоль вала, поджигая то, что еще каким-то чудом не занялось. Делал он это с той же аккуратностью, с какой рубил головы, на опыте дядька. Гильдия ауешников свалила раньше, ещё утром, куда-то на запад, увозя на трофейных возах все, что успели на оные возы погрузить. Колонна получилась… ну, колонна. Впереди – полдюжины всадников, все, что осталось у барона в строю, плюс трое из людей мертвого барона, которым каким-то чудом сохранили лошадей. За ними тянулись новобранцы. Два десятка бывших графских, вчера еще бившихся с нами насмерть, а сегодня уже шагавших в составе колонны, с оружием – своим же, отобранным и возвращенным, – и с Лысым за спиной. Лысый, как я понял, получил их в качестве утешительного приза. Ожидаемо, ему понравилось – где еще перепадет возможность реализовать свои садисткие наклонности не на крестьянах и бродягах, а на почти приличных людях. Дальше сотня, если это можно было так назвать, дальше обоз – с десяток телег, мастеровые, раненые, ядра в ларях– холодильниках. И в самом хвосте бывшие пленные из лагеря тварей, полсотни с лишним оборванных человек, которых никто не охранял, потому что бежать им было некуда. Ну, и барон, куда ж без него. В основном он тусил в голове, но иногда его зверюга внезапно разворачивалась и шла вдоль колонны назад, наводя шороху среди непривычных к такому зрелищу.

Меня определили к обозу. Не как пленного, а как… ну, не знаю. Как ценный груз, наверное. Так что я шел рядом с телегой, на которой под парусиной лежала баронская доля, и с каждым шагом отчетливее понимал, что барон, зараза, шарит. Здесь, у ядер, было хорошо. Шаг в сторону – уже похуже. Два – совсем так себе. Потому что Разлом оставался за спиной. С каждой лигой – дальше. Я это чуял так, как видят, что кончается заряд в телефоне – не сразу, но неотвратимо. Утром, в лагере, Чутье уверенно доставало на три-четыре сотни шагов. К обеду – на пару сотен. К тому моменту, когда дорога оторвалась от кромки болот и пошла вверх, на сухие холмы, – шагов на сто семьдесят, и то если напрячься. Я поймал себя на том, что берегу каждую каплю. Как алкаш последнюю заначку, я это уже говорил и повторю, потому что ощущение то же самое. Ну да, было всякое в жизни, чо теперь.

– Хреново? – Гесс шел с другой стороны телеги.

– Терпимо.

– Врешь.

– Ну вру.

Он кивнул, как будто получил ровно тот ответ, которого ждал, и больше не спрашивал.

Собеседник у меня нашелся ближе к вечеру. Звали его Рябой, во всяком случае, все его так звали, и оснований для этого на его физиономии было в избытке. В родном средневековье можно было бы подумать, что чувак переболел оспой, но здесь, с чудесами медицины и явно не последний человек в этом дурдоме… Скорее всего, какая-то особо забористая магическая дрянь его так покоцала. Был он из баронских гвардейцев, из тех пятерых, что дожили до конца этого маленького приключения. Лет сорока, с проседью в бороде, с латами, на которых заплат было больше, чем целого металла, и с лошадью, которую он берег больше, чем себя. Он спешился, пошел рядом с телегой, ведя коня в поводу, и минут пять просто молчал.

– Ты, значит, сенсор.

– Значит, сенсор.

– Ну и дурак.

Я подождал уточнения – кто именно дурак. Уточнения не последовало, Рябой посчитал, что и так понятно. Потом, впрочем, смягчился.

– Ты не подумай, я не со зла. Просто у нас сенсоры… – он поискал слово, – не задерживаются. Барон их любит, а Старый – нет.

– Кто?

– Старый. – Он посмотрел на меня как на убогого. – Ты про Веттин что знаешь вообще?

– Ну, есть такое, – честно сказал я. – Барон ваш…наш оттуда.

Рябой заржал. Негромко, но от души, лошадь даже дернула ухом.

– Ну, в целом верно. Значит, слушай. Веттин – это замок. На горе, над рекой, четыре башни, если что, не хуже чам в Антрее. Под замком город, тысячи две, если с посадом. Дальше деревни, дюжина, теперь вот еще три за бродом. Это – баронство. А Старый – это то, с чего баронство живет.

– Разлом, – сказал я.

– Разлом. Только не такой, как грайнорский. Тот – молодой и злой, активность где-то на алый круг…а то и гранат. А Старый – ему лет двести, двойка-малахит, и он… – Рябой поискал слово, – тихий. Не спит, нет, тварей выдает, но медленно. Раз в год, может, что-нибудь серьезное вылезет. Стоит он в Щели, это ущелье такое к югу от замка, каменное, узкое, похожее на…ну, да, именно на нее. Вокруг пятно, лиги на две. Вот в этом пятне у нас выросты и растут…не только, там и травы, и камни всякие, и вообще.

– И Разлом этот, значит, сенсоров не любит, – сказал я, потому что это было единственное, за что зацепился мой инстинкт самосохранения.

– Не любит, – согласился Рябой. – Только за прошлый год двоих я помню, что пытались с ним работать. Один даже живой остался…а мозгов у него изначально немного было. Второй поосновательнее был, вот и докопался до чего то. Хотя, – он глянул на меня, на телегу, на небо, – те были нормальные.

И ушел вперед, к своим, уводя коня, и больше в тот день ко мне не подходил. Ну да. Кто-то видел, значит, вчера. Половина лагеря видела, херли уж там. Я это понимал и раньше, но одно дело понимать, другое – услышать от человека, с которым ты, по идее, теперь в одной дружине. Ладно. Переживу…наверное.

Твари пришли перед закатом, с той стороны, откуда я их не ждал. От болот мы уже ушли, дорога шла холмами, сухими, густо поросшими какой-то жесткой серо-зеленой травой. Напали с юга. Из-за гребня, наперерез хвосту колонны, туда, где шли бывшие пленные. И не те, кого я – да и остальные ждали, вместо бесов внезапно объявились старые знакомые. Не всех выходит, перебили, часть затаилась – например, эти. Стая голов в пятнадцать, первые встреченые в этом мире твари, очень хреновая пародия на собак. Я почуял их за сотню с мелочью шагов. Сто двадцать, сука, шагов, там, где еще позавчера засек бы за полтысячи.

– Хвост! – заорал я. – Твари с юга, гончие, дюжина с лишним!

Они развернулись быстрее, чем я думал. Гвардия у Веттского была тертая, опытная. Но собаки все равно были быстрее. Стая ударила в толпу бывших пленных. Люди – безоружные, голодные, еле шедшие, – разлетелись, заорали, и первый же, кто упал, уже не встал. Я видел, как тварь с разбегу бросилась на спину бабе, шедшей с краю, и они покатились вместе. И как второй пес, не отвлекаясь на упавшую, прыгнул через нее на следующего. Они не жрали. Некогда было. Они валили, рвали и шли дальше убивать, ведомые неведомым инстинктом. Хоть и некогда было сравнивать – но разница с бесами чувствовалась, ну как между злобным гопником и…ну да, злой собакой. Я добежал, время на рефлексии закончилось. Копье – чужое, непривычно тяжелое в наконечнике – само пошло вперед, и ближняя тварь, повернувшая на меня морду, получила его в раскрытую пасть. По самое древко. Пассивка от «Удара» отработала, хоть и слабее, чем хотелось бы, – наконечник вышел через затылок, и я чуть не вывихнул плечо, выдирая его обратно. Вторая зашла слева, стелясь у самой земли, – я ушел 'Рывком’в четыре шага. Желудок даже не дернулся, а вот паутина – еще как, потому что в ней после этого рывка осталось… ну, на еще один. Максимум. Барон стоял в стороне на своей зверюге и смотрел. Свои силы на такую мелочь он тратить не стал. Экономный…интересно, что у него с предками по женской линии.

Через две минуты все закончилось. Одиннадцать дохлых собак. Семь погрызенных людей. Вот с ними и вышло… то самое.

– Порченые, – сказал Хродд, пройдя вдоль лежащих. Он даже не наклонялся, ему хватало взгляда. – Все семеро.

Я знал, что это значит. Мне это объяснил еще в мой первый день, у Бочарного, Кривой. Опять же, к вопросу о разнице – с тварями из второго разлома такой проблемы не было…с ними других проблем хватало, да.

Дров не было, обошлись железом. Всем семерым, по очереди снесли головы, откинув их – головы, в смысле – подальше в болото. Двое из них были еще живы, и один пытался что-то говорить. Кажется, про то, что он в порядке, что царапина совсем маленькая. Не помогло. Оставшиеся шли молча и держались теперь плотной кучкой, ближе к телегам. Поумнели. Поздновато, правда, но поумнели.

На ночь встали на плоской вершине холма, откуда просматривалось все вокруг на две стороны, а с двух других был непроходимый крутой склон. Барон выбирал место сам, объехал вершину по кругу, потыкал куда-то клинком и остался доволен. Обоз стянули в круг, костры разожгли внутри, часовых поставили по гребню. Меня, разумеется, отправили к часовым…ну, должность обязывает, хоть пожрать дали. Неплохо, кстати – поменьше чем командирам, но всяко нажористее чем рядовым бойцам. Не говоря уже о гражданских – тем полагалось самим решить вопрос пропитания.

С костром я поэкспериментировал, когда сменился и доел лепешку с подвяленной кониной, очевидно недавно носившей графского или баронского кавалериста… Отошел к самому дальнему, у которого сейчас никого не было, сел спиной ко всем и, как вчера в лагере, протянул пламя в себя. Пошло. Плохо, со скрипом, один к десяти, как я уже примерно понял, – но работало же. Через полчаса паутина наполнилась настолько, что я смог не экономя влить в «Выносливость». Ребра отозвались зудом, потом тупой болью, потом снова зудом, и через час хруст под мышкой исчез. Вроде бы. Из минусов – каналы после «Конверсии» ныли так, будто мне их прочистили ершиком…и да, что каналы не имеют физического воплощения и болеть не могут – мне объяснили. Но болели же. Из плюсов – ныли они куда как слабее, чем после того же «Переполнения». Терпимо. Живучий я, оказывается. Костер, кстати, за эти полчаса стал заметно меньше, хорошо никто рядом не ошивался.

Я его почуял, потому что не спал. Сидел у костра, гонял по паутине, что удалось наскрести, и изучал лагерь – просто по привычке. Часовые, костры, лошади, обоз, бывшие пленные кучкой у крайней телеги – несколько дюжин теплых меток. И вдруг одна из них перестала быть теплой. Не погасла, как происходит при гибели человека, нет. Она… ну, как если бы в стакан с горячим чаем кинули кусок льда, и он еще плавал, еще не растаял, но чай уже переставал быть теплым.

– Тварь в лагере! – Я уже стоял, уже бежал туда с копьем, уже орал. – Обращается!

Он сидел. Просто сидел среди спящих, обхватив колени, и сначала я даже подумал, что ошибся, – обычный мужик, лет тридцати, типичный оборванный крестьянин, с серым пятном на скуле размером с ладонь. И его правая рука лежала на колене чуть не так. Чуть. На один лишний сустав. Он поднял голову. Посмотрел на меня. И я увидел, что он все понимает. Все, до последнего. И что ему очень, очень страшно.

– Не… – сказал он. И голос у него был ещё человеческий. – Не надо. Я…

Дальше сказать он ничего не успел. Что-то внутри него дернулось – я это почуял, как чуют щелчок выключателя, и он прыгнул. Не на меня. На соседа, спавшего рядом, – вцепился ему в горло. Было хрипение, чавканье, сосед орал, а я бил. Копьем, в спину, между лопаток, с усилением от «Удара». Соседа, кстати, спасти не удалось. Уснуть не удалось тоже – вместе с лекарем, бароном и парой имеющих подходящие навыки осматривали всех в лагере, выискивая подозрительное. Что именно считать подозрительным так толком и не объяснили, так что решено было считать таковым десяток монет у особо борзого мастерового.

Утром колонна была куда как тише, чем вчера. Зато шла быстрее. Три новые-старые деревни Веттского лежали между холмами и рекой и если и отличались от уже виденного Бочарного, то исключительно в худшую сторону. Их мы прошли, практически не останавливаясь: жители сидели по домам явно не ожидая от незваных гостей ничего хорошего. Ученые. Только староста, вытащенный бароном из избы, получил порцию политинформации, сдобренной отеческим подзатыльником – и мы двинулись дальше.

Дорога вышла из холмов и потянулась вниз, к реке, – широкой, серой, с плоскими глинистыми берегами, через которые и лежал брод. Я его увидел издалека: полоса ряби на воде, торчащие из нее вехи из кольев, и на том берегу – люди. Десятка полтора конных, свежие лошади, зелень с черным зверем на полотнище. – Наши, – сказал Рябой. – Барон с вечера вызвал, у него связь через амулет с замком.

Старший у встречающих был молодой, лет двадцати, широкий, с очень знакомым подбородком – я его уже видел, только на другом лице. Барон, спрыгнув со своей зверюги, обнял его за плечи, что-то сказал, парень заржал – и вот тут сходство было уже полное.

– Племяш, – пояснил Рябой, не дожидаясь вопроса.

На ночь встали в первой веттинской деревне, сразу за бродом. От закладных она отличалась тем, что старосте ничего не пришлось объяснять – он сам выкатил бочку и сам же ее откупорил. По скорости исполнения было понятно, что барона здесь не то чтобы любят – но знают. Наконец-то выдался час, когда меня никто не задалбывал, и можно было порешать свои вопросы. Кузнеца я нашел у обозной телеги, он сидел на оглобле, его сын спал рядом, привалившись к колесу. Сам кузнец безучастно смотрел в темноту. Я сел рядом. Не сразу, посидел сначала молча – я ж понятливый, у человека старая жизнь кончилась и началась новая, не факт что лучше…скорее точно не.

– Дело есть, – сказал я наконец. Кузнец даже головы не повернул.

Я вытащил из сумки сверток, развернул.

– Посмотри. Можно для копья использовать?

Он посмотрел. Сначала равнодушно, как на обычную железку. Потом что-то в его лице изменилось. Он взял наконечник в руки. Повертел. Поднес к глазам, потом к уху, что было уже совсем странно. Потом положил обратно на тряпицу – аккуратно, как кладут спящего ребенка, – и вытер ладони о штаны.