Текст книги "Воин Разлома (СИ)"
Автор книги: Ян Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
А он успел.
После чего перехватил жало левой рукой. Просто взял, держал,и влил – всё, что у него было. Я это почуял очень отчётливо: дыра в стылом фоне мгновенно разошлась во все стороны, схлопнув эманации на добрых тридцать шагов вокруг, и весь этот огонь ушёл по костяному штырю внутрь, в щит, в тушу, в ядро, до которого не дотягивался ни один клинок.
Из трещин в броне твари ударил пар – и над полем встал столб, который потом видели, говорят, аж от брода. Туша осела, до нас докатилась волна жара,метка тарана мигнула и погасла окончательно.
Представление закончилось и мы, подгоняемые Дарреном, уже ушли с твердой земли и начали углубляться в болота, периодически зачищая оставшихся тварей, упустили еще одного беса…не спрашивайте, там все себя проявили. Я особенно – но не потому, что устал или расслабился, причина была более чем веская – ощущение взгляда, наблюдения издалека не только не пропадало – оно усиливалось, становилось все более четким и ощутимым. Нас вели.
Глава 7
Зверя можно гнать, а можно вести. Гон – это просто, это шум, псы, рожки, паника и прочее веселье. А вот вести – это уже искусство. Это когда зверь бежит сам, спокойно и уверенно, свято веря, что дорогу выбрал он. Что вон та прогалина – его собственная находка, а тот овражек офигенная хитрость. Волк, к примеру, линию красных флажков не пересекает. Не потому, что не может, – тряпки же, плюнуть и перепрыгнуть. Потому что не хочет, это же чужое, тревожное, ну его. И идет вдоль, по любезно оставленному коридорчику. Ровнехонько на позицию, где его уже ждут охотники.
Я на охоте был один раз в жизни, за компанию. Не подстрелил никого, замерз как собака и нажрался как скотина. Но вот этот нюанс – про флажки – егерь мне тогда растолковал, и нюанс запомнился. Лежал себе двадцать лет в дальнем ящике памяти, где-то между датой Грюнвальдской битвы и телефоном первой девушки.
И вот пригодился.
Потому что мы шли вдоль флажков. Всем отрядом, час за часом, по колено в мерзкой жиже. С каждой новой сотней шагов я понимал это все отчетливее. Флажки, правда, были не красные и не тряпичные, но основной принцип был тот же.
След отступающих читался просто идеально, даже без навыков следопыта. Дохлая туша здесь, содранный мох там, удобная сухая гряда, прям для нашего удобства. Болото – оно вообще не про удобство, я в этом давно успел убедиться, а тут прямо не отход разбитого воинства, а туристический маршрут с указателями. Оставалось только урны расставить и ларек с шаурмой.
Твари попадались нам исправно, по чуть-чуть, на один зуб: пара бесов на гривке слева, тройка мелочи у старицы, одинокий топляк в бочажине. Они огрызались, отходили, снова маячили на самой грани моего восприятия – не отрываясь и не приближаясь, аккуратно выдерживая дистанцию.
И взгляд. Он не давил, не жег, ничего из стереотипных сюжетов хорроров. Он просто был – ровный, внимательный, терпеливый, как объектив камеры. Час. Второй. Третий.
Я, может, и не самый умный. Но и не дурак – во всяком случае, не настолько, чтобы не сложить два и два.
– Дарген.
Офицер натянул повод. Лошадь под ним встала с явным облегчением – бедная скотина за последние сутки повидала сильно больше, чем заслужила.
– Говори.
– Нас ведут, – сказал я. – Впереди, за длинной грядой, начинаются мёртвые пятна. Смыкаются дугой, как у плацдарма. Нас заводят туда, где я ослепну.
Дарген не переспросил. Он вообще был экономный мужик – на слова, на эмоции, на все вообще. Только белесые глаза на секунду ушли куда-то сквозь туман, словно он там, за серой мутью, что-то пересчитывал.
– Амулет? – столь же кратко спросил Сайх.
Дарген щелкнул пальцами по связному камешку, выстукивая условный код. Камешек отозвался, но вяло, через два раза на третий. А потом заглох совсем.
– Глушат, – резюмировал Гесс. Лениво так, почти скучая, и от этой ленцы стало совсем уже стремно.
– Назад? – предложил кто-то из гильдейских бойцов. Без особой надежды предложил, скорее для порядка.
– Назад – это тоже через тварей, – сказал я. – Они там есть,хоть и не близко, я их слышу. Немного, но нам хватит – задержать, повиснуть на плечах, дождаться остальных. Вперед – сами понимаете. Стоять на месте… – я пожал плечами. – Подозреваю, такой вариант тоже их устроит.
– Ну…раз нас так настойчиво приглашают, – сказал Дарген. – Отказываться будет не вежливо Ант. Где ближайшие твари?
Резкий конечно, мужик наш командир…как понос. Никаких «а ты уверен», «а может, показалось».
– Слева, за грядой. Шагов четыреста. Пятерка бесов и с дюжину мелочи. Стоят кучно, ждут чего-то.
– Нож.
– Уже, – сказали камыши.
– Гесс, Лейр – правый фланг. Сайх, бери своих и сенсора, – Дарген спешился, передал повод одному из гарнизонных. – Остальные – малое кольцо, раненых в середину. Кто без команды ломанется в бой – лучше пусть там и сдохнет. Мне возьми меньше.
Бесы стояли редкой цепочкой на плоской чистине, мордами к нашему старому маршруту. Мелочь копошилась чуть позади, в высокой траве. Нас ждали. Просто стояли, как машины на парковке. От этой картинки по хребту протек знакомый уже холодок: твари так себя не ведут.
Щелчок тетивы я не услышал – только метка крайнего беса дернулась и погасла, а сама тварь ткнулась мордой в мох, не издав ни звука. Вторая стрела последовала за первой раньше, чем остальные сообразили обернуться.
– Работаем, – сказал Сайх.
Мне достался бес с зазубренным копьем, чуть помельче остальных…но и пошустрее. Он развернулся навстречу, демонстрируя хоть и незнакомую – но вполне очевидную технику владения оружием. Я даже проверять не стал, чему его там научили. Просто сблизился на полшага, увел зазубренное острие древком и ткнул в валик у башки. Наконечник вошел, как в перезревшую тыкву.
Второго я решил взять красиво – ну а что, надо же тренироваться, пока условия позволяют. Условия, действительно, позволяли – фон здесь, неподалеку от Разлома, стоял такой плотный, что просесть по энергии было невозможно, даже если захотеть. Вот сдохнуть от перенапряжения каналов – это да, это всегда пожалуйста. Бес как раз разворачивался ко мне, до него было с полдюжины шагов.
«Рывок».
Шесть шагов схлопнулись в ничто, и я оказался у твари возле плеча, коротким полушагом сместившись за спину и примеряясь всадить свое древко сзади…как что-то произошло.
Моя цель и последний бес – тот, что стоял дальше всех и уже вскинул тесак, встречая набегающего Гесса, – вдруг замерли. Посреди замаха. С занесенным клинком, с распахнутой пастью. Просто встал, мелко подрагивая, как заводная игрушка, у которой кончился завод. Гесс, надо отдать должное, философствовать не стал и снес ему башку тем же движением, которым начинал атаку, – но я уже понял. Все я понял.
Нить обрезали. Спокойно, не дожидаясь развязки – как бросают проигранную пешку, не глядя на доску. Кукловоду было плевать на марионеток. Спектакль они уже отыграли.
Старицу – черную, неподвижную ленту воды шагов в тридцать шириной – переходили по притопленной косе, которую нащупал один из сборщиков, тощий дядька с повадками бывалого браконьера. Вода стояла по бедро, дно наш вес держало, и все бы ничего… но шагов за пятьдесят до противоположной кромки меня вновь начало параноить. Слева, у заросшего берега, лежала куча дохлятины – бесы, мелочь, пара топляков. Остаточный фон от них расползался по воде мутным ледяным облаком, и в этом облаке было… ровно. Слишком ровно.
– Стоять! – Цепь замерла. – Куча слева! Под ней живое, перекрываются падалью! Не меньше…
Договорить мне не дали. Видимо, там тоже поняли, что маскарад окончен.
Куча вспухла. Из-под туш, из-под ила, взломав черную воду, поднялся латник, по нам хлестнуло веером грязи и гнилой воды. Следом из глубины полезли топляки, штук шесть, расходясь водомерками по обе стороны косы.
Латник дошел до строя за три секунды. Гильдейский охранник – немолодой, со шрамом через бровь, я его запомнил еще по яме, он единственный не плевал в мою сторону – успел вскинуть щит. Крюк снес и щит, и руку, и самого охранника, смахнул в черную воду, как крошку со стола. Гусь заорал что-то нечленораздельное и встретил обратный мах на древко протазана – древко отозвалось жалобным треском, Гуся отбросило на два шага по скользкому дну. Но устоял, упрямая скотина. Смола ударил сбоку, в сгиб опорной ноги, – секира высекла из черных пластин искры и сколы, латник качнулся…
– Вали его! – Сайх уже был с другой стороны, и я тоже был, куда надо был.
Поток пошел в «Удар» на полную, без экономии – какая экономия, когда такая хрень творится. Наконечник вошел в сочленение под мышкой, куда только что пришлась секира Смолы, прошил хрящ, пластину, еще что-то упругое – и латника наконец повело. Дальше сработала отлаженная за эти сутки машина: Сайх влепил в открывшуюся щель у горла, Ржава под колено, Гусь сверху, с оттягом, вымещая на твари все претензии к судьбе и жизни своей собачьей. Топляков тем временем разобрали Лейр с Гессом и примкнувшие бойцы.
И только потом я заметил, что на том берегу, в пяти шагах от воды, торчала вешка.
Свежая. Шест из перекрученной коряги, костяная связка, сальный отблеск на кости – и мертвая дыра в моем Чутье. Я смотрел на нее и чувствовал, как по хребту ползет холод, к Истоку никакого отношения не имеющий.
– Снести? – Гусь уже примеривался протазаном.
– Не трожь, – сказал я. – Толку ноль, а им сигнал. Пусть думают, что мы тупые.
– А мы не? – искренне уточнил Клык, заматывая предплечье.
Смешно. Обхохочешься.
Ядра вырезали, хоть и без обычного азарта – даже мой внутренний хомяк не радовался ценной добыче, явно прикинув перспективы дожить до ее реализации. Дарген выслушал, глянул на смыкающуюся впереди дугу мертвых пятен – я ее нарисовал ему прутиком на грязи, криво, но доходчиво, – и повел цепь правее, к длинной полоске суши, которую Гесс приметил еще час назад. Логика была простая, если уж принимать неизбежное, то в сухом и комфортном месте.
К цели мы вышли, когда солнце село на дальние холмы и начало медленно расплющиваться о них, заливая болото густым, тревожным багрецом. Туман, вода, осока, наши морды – все приобрело тот самый уместный колер свежей крови, который этот мир так уважал.
Позиция, на первый взгляд, казалась приличная – горб плотной сухой земли шагов в двести длиной, с гребнем, с завалом плавника на северном конце хоть и чахлыми – но деревцами. Командир расставил людей, не тратя лишних слов: кольцо по гребню, стрелки к завалу, раненые и сборщики в середину, единственную лошадь туда же. Костры не жгли. Жевали всухомятку, пили воду – и не воду – из фляг и ждали неприятностей. Дождались, разумеется.
Знаете, что страшнее взгляда в затылок? Вот этого вот мерзкого, часами сверлящего ощущения чужого внимания?
Когда оно пропадает. Потому что кт-то решил, что смотреть больше незачем.
– К БОЮ! – я орал уже вскакивая, уже разворачиваясь к завалу.
Надо отдать должное этим людям. Никто не переспросил. Никто не покрутил пальцем у виска, не потребовал объяснений, не замер соляным столбом.За три, может, четыре секунды, я почуял, как теплые метки перетекают на заранее намеченные позиции, четко, без суеты…может, и успеем хоть что-то…
От скачка эманаций, поднявших насыщенность энергии у меня хрустнуло в переносице и по губе потекло что-то теплое. Торф вокруг гривы вспух. Черная вода по обе стороны вскипела, словно смола, – и из нее, из-под завалов плавника, из-под самой земли, которую мы три часа считали проверенной, полезла орда. Натуральная, сука, армия тварей.
Они лежали тут все время. Под слоем ила, под корнями, под тушами таких же тварей, обычных животных и людей уложенных сверху глушащей периной, – а мертвые пятна вешек прикрывали оставшийся фон. И мы сами выбрали это место. Сами встали ровно туда, куда надо.
Поток серо-багровых тушек, хлынувший на склоны с трех сторон разом с потерями не считался. Мелочь дохла десятками – и лезла, лезла, заваливая склон телами, и я, коля и отмахиваясь, уже понимал, зачем: за ковром, в кипящей воде, строились коробки пехотного. Бесы. Дюжины… три. Четыре. И три жирных ледяных гвоздя среди них – латники.
– Латники! – я орал сектора, не переставая работать копьем. – Два с воды, слева от завала! Один с юга! Коробки за мелочью, ждут!.. – и осекся, потому что четверть периметра в моем Чутье просто отсутствовала. Вешки. Они они подняли и активировали новые вешки – Северо-запад не вижу! Совсем!
– Услышал! – Дарген был где-то в центре. – Резерв – на северо-запад!
– Девять! – коротко отозвался Лейр. Это он про стрелы. Сутки боев, если что.
Первый латник вломился в кольцо и двоих передовых бойцов просто не стало – одного снес крюком, второго массой.Рыжее пятно, вертящееся между тремя бесами, потом четырьмя, потом она оступилась на скользкой от крови земл. Клык смазался в полосу, вытащил, и его самого достало по касательной – хрустнула ключица, я услышал даже сквозь общий грохот. Помню сборщика-браконьера, который дрался, натурально, лопатой – неожиданно грамотно дрался, – пока его не утянули в болото.
Копье с «Ударом» и Потоком прошивало бесов насквозь, выцеливать сочленения и валики было некогда. Холод тек через меня рекой, и я не стеснялся зачерпывать силу– океан был вот он, под ногами, вокруг, везде. Дважды я разрывал «Рывком» дистанцию, выдергивая себя из-под ударов, один раз – разнося черепушку бесу, насевшему на Гесса.
Я почуял его за миг до того, как увидел, – черный провал ледяной тишины, вставший из окна воды у южной оконечности гривки.
Он был заметно больше своих собратьев. На голову, наверное, если у этой конструкции…или, все же, организма, можно было внятно определить, где кончается туловище и начинается все голова. Та же ломаная, вывернутая архитектура – суставы не там, пропорции не те, глаз спотыкается и отказывается воспринимать эту дрянь – но собранная как-то… плотнее. Четче. Без единой лишней линии.
Веер был сложен, прижат вдоль хребта, как складывает крылья севшая птица, только редкие проблески мутного света пробегали по кромкам пластин. Старая кость, желтая, как клавиши антикварного пианино, в сколах, в заросших трещинах. Одна пластина у края – мертвая, темная, давний след чьего-то очень хорошего удара. Кто-то когда-то до него дотянулся. Судя по тому, что тварь стояла здесь, – дотянулся в последний раз в жизни.
Он пошел – просто пошел, вперевалку, ломаной своей походкой, через воду, через тела, твари растекались с его дороги, как вода перед килем. И на ходу, коротко, по-хозяйски, он приоткрыл веер – на ладонь, не больше.
Волна, которая пришла следом, поставила меня на колени.
Паутину, вросшую в кости, ставшую мной, – перетряхнуло, ки перекрутило, в глазах вспыхнуло белым, из носа хлынуло уже всерьез…из глаз и ушей, кажется, тоже. Сквозь звон я слышал, как охнули рядом – значит, зацепило не только меня, значит, било по площади… Хотя нет, вот эта раскаленная игла, продернутая через мое персональное восприятие, – это было адресное. Мне. С уважением, так сказать. Помнит, сволочь. Запомнила меня тогда, на поле, – и вот, не поленилась, пришла знакомиться лично.
– Ант! – Сайх рывком вздернул меня на ноги.
– Твой выход, – сказал он. – Ты в них шаришь. Мы дадим все, что сможем.
Что смогли – дали. Лейр всадил в тварь три стрелы из оставшихся шести – по суставам, по кромке веера. Две отвело в сторону еще на подлете, будто ладонью смахнуло, третья воткнулась в плечевой узел и осталась торчать. Из мокрой тьмы за спиной Пастыря соткался Нож – и я впервые увидел, чтобы он не достал даже до кожи: тварь, не оборачиваясь, крутнула ломаным локтем, Нож ушел от размазанного удара перекатом, второго захода делать не стал. Умный. Гусь с незнакомым гарнизонным бойцом зашли с рогатинами – рогатину Гуся Пастырь перехватил на лету и сломал. И рогатину, и Гуся.
А потом он оказался рядом, и стало очень грустно.
Я успел уйти от первого удара – не увидел, учуял, вспышкой жопной чуйки, что дороже любого навыка, – и конечность-лезвие вспорола воздух там, где только что была моя голова. Второй удар я принял на древко по касательной, и меня снесло, прокатило по склону через чью-то туш. Ребра взвыли благим матом, «Стойкость», моя хорошая, кажется, только она меня и собрала обратно в кучку.
Я уклонялся, срывался «Рывком» на восемь, на десять шагов, заходил, колол – «Удар» с Потоком высекал из старой кости крошку и сколы, и все. Веер он держал сложенным, хребтом от меня доворачивался с тошнотворно-идеальной точностью, а его собственные атаки, одна из другой, и каждая вторая проходила в пальце от моего мяса. И между делом – между делом! – он продолжал дирижировать. Я чуял, как как латник справа ломает наш фланг, как перестраиваются бесы, как редеют теплые метки за моей спиной. Он дрался со мной вполсилы, да какое там в пол – в четверть максимум. Как гроссмейстер, дающий сеанс одновременной игры в парке.
Ладно. Признаю, официально: конкретно эта тварь опытнее, быстрее и сильнее меня, любимого.
Смола вломился слева – молча, по-бычьи наклонив голову, секира с гулом пошла в опорный сустав. Пастырь ушел – не весь, кромка лезвия сорвала с него пласт чего-то серого, – и ответка, которая должна была развалить Смолу напополам, пришлась вскользь, потому что я в этот момент воткнул копье ему в подмышечный узел по самую середину наконечника. Вскользь, но тоже хватило.
Пастырь развернулся, впервые за бой удостоив полным вниманием, – и я сделал то единственное, что оставалось. То, что уже сработало один раз. Разорвал дистанцию «Рывком» и распахнул паутину настежь.
«Переполнение».
Океан хлынул в меня весь и сразу. Стылый фон, которым дышало это проклятое место, вся смерть, весь холод, весь напор – через хребет, через кости, в «Удар». За красную черту.
Пастырь не побежал, не уклонился, и не подставил веер. Он что-то сделал, как-то сместил пространство – и поставил на линию броска ближайшего латника. Двести кило черных пластин приняли мое копье грудью. Наконечник вышел из спины на две ладони, латника сплющило и сложило, метка его лопнула, – но копье осталось в туше.
Сука. Как же… не вовремя.
«Рывок» – к туше. Мир моргнул уже через силу, меня выплюнуло возле мертвого латника, желудок вывернуло бы, будь в нем что.
Чуйка заорала раньше, чем я увидел тень. Я выдернул себя, вбок, перекатом, и удар, предназначенный моему хребту, пришелся по латнику и по древку разом.
Мое копье. Мое копье, которое должно было пережить меня, – и от этой мысли, дурацкой, совершенно не ко времени, меня окончательно накрыло. В руке у меня остался обломок – локтя полтора древка с наконечником. Пастырь довернулся, ломаная туша нависла надо мной, закрывая багровое небо. Сложенный веер начал раскрываться – весь, разом, всеми пластинами. И я нутром, шкурой, лопающейся паутиной понял, что это будет последняя волна. Для всех теплых меток на этой позиции.
И я сделал то, чего он от выжатого досуха человека ждать не мог. Потому что выжатого досуха человека здесь не было. Здесь был я – и океан. И этот океан отправился в самый неочевидный в данной ситуации навык – в «Рывок», полностью игнорируя всю логику применения и технику безопасности.
В глазах побелело, потом почернело, в груди что-то оборвалось – и мир моргнул последний раз, выплевывая меня в долях миллиметра от разворачивающегося веера, изнутри его защит, там, где никакой полог уже не отводит. Узел. Основание сраной антенны, где веер срастается с хребтом. Я ударил обломком, руками, всем телом, всем льдом, что тек сквозь меня, – и наконечник вошел. По рукоять, по мои пальцы, в старую желтую кость, от точки удара с сухим треском рванули трещины.
А потом пришла ответка.
Меня не стало на какое-то время – не знаю, на сколько. Потом стало, но лучше бы не становилось. Я лежал в жиже, лицом в багровое небо, и небо стремительно темнело – то ли ночь, то ли это меня так жмыхнуло. Тела не было. В смысле – было, где-то там, далеко внизу, но отзываться оно отказывалось наотрез. Звуки боя доносились сквозь вату – крики, лязг, чей-то голос, зовущий меня по имени… Сайх? – и все это было страшно далеко и почему-то совершенно неважно.
Важно было другое. Сердце. Оно еще билось – редко, тяжело, с оттяжкой. И ритм у него был не мой. Три-четыре минуты на цикл, вдох-выдох, – нет, быстрее, конечно, но рисунок… рисунок я узнал. Я его уже слышал.
Убил я его или нет? Дожал? Треснул веер, я же чуял, как он трескался… или показалось? Сколько там осталось теплых меток? Вопросы плавали вокруг ленивыми рыбами, и ни до одного было не дотянуться.
А потом сквозь вату, сквозь звон, я услышал шаги. Тяжелые. Ломаные, с оттяжкой, с хлюпом выдираемых из жижи опор. Они приближались – неспешно, обстоятельно, как ходит тот, кто никуда не торопится, потому что все важное уже сделано.
[Внимание. Зафиксировано критическое…]
Дочитать я не успел.
