Текст книги "Воин Разлома (СИ)"
Автор книги: Ян Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Воин Разлома
Глава 1
Любой толковый следователь скажет вам, что первый подозреваемый это всегда тот, кто обнаружил тело. Логика тут простая и надежная, как лом: раз стоишь рядом с покойником – значит, имеешь к нему какое-то отношение. А уж если тел не одно, а две или три дюжины, если среди них – твое непосредственное начальство в практически в полном составе, а ты в эпицентре всей этой жопы, причем живой и почти здоровый… На Земле в такой ситуации рекомендовалось молчать и звонить адвокату. В баронстве ныне покойного Грайвена адвокатов не водилось, здешняя юриспруденция формальностями и бумагомаранием не страдала. Излишним гуманизмом, кстати, тоже.
Поздравляю, Ант, ты опять выиграл в лотерею путешествие в полную жопу.
Тишина после взрыва была набита звоном – звучит тупо, но набита же. Плотным и ватным, на одной ноте, словно в черепе поселился небольшой кузнечный цех и работает в три смены. Сквозь этот звон, как сквозь толщу воды, доносился мир во всей своей неприглядности: чей-то крик, треск догорающей палатки, топот ног. И надо всем этим медленно, красиво и совершенно неуместно оседала изморозь. Серебристая взвесь, посверкивающая в закатном багрянце, как елочная мишура. Кто-то там, наверху, по-прежнему не изменял своему чувству прекрасного.
Я сидел на краю воронки и дышал, на большее меня пока не хватало. Пахло озоном, металлом и паленой человечиной. Последней отчетливее всего, да.
Внешне я сохранился неплохо, с учетом всего произошедшего треша и угара – ну кровь, ссадины, может еще ребра отбитые… Но рук две штуки, обе на своем месте, хотя и трясутся мелкой противной дрожью. Ног тоже две, не прибавилось и не убавилось. Голова звенит, но вроде все такая же умная и красивая.
Внутри все было похуже, откровенно нехорошо было. По костям, от пяток до затылка расплылась выплеснувшаяся из паутины стылая гадость, выплеснувшая и затопившая организм…и мне это не нравилось. Повторяюсь, да – но это оказалось действительно хреновое ощущение.
Руки я старался не рассматривать. По ним, от ногтей и до локтей, расползались и медленно таяли морозные узоры, точь-в-точь как на стекле в январе. Очень красивые. Очень не мои.
Купол над нами еще держался, доживая последние мгновения. Он гас не сразу, а лоскутами, как изображение на засбоившем мониторе – сначала потускнел, потом пошел темными проплешинами, потом беззвучно осыпался вниз коротким дождем искр. И вместе с ним осыпалась магичка. Только что стояла на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в воздух, – и вот уже сидит на пятках, уронив руки, и кровь из носа двумя ровными дорожками капает на изморозь. Черные, вздувшиеся жилы на ее висках медленно бледнели.
– Че за херня тут происходит? – спросил я. Голос был чужой, сиплый, я сам его услышал как сквозь подушку.
Она не ответила. Поднялась – не с первого раза, но достаточно уверенно, и пошла к тому, что осталось от барона. Присела. Что-то подобрала с оплавленно-обмороженной земли – маленькое, темное, с ноготь размером, тускло отблеснувшее багровым. Я даже сквозь звон в ушах, даже своей контуженной паутиной почуял, ЧТО это. Осколок. Осколок ядра Пастыря. Вот же сучка хитрожопая. Магичка сунула находку куда-то в рукав и только после этого повернулась ко мне.
– Живой, – констатировала она. Не спросила, – именно констатировала, поставила галочку в невидимой ведомости. Подошла, двумя пальцами оттянула мне веко, заглянула в зрачок, потом приложила те же два пальца к шее. – Зрачки на месте. Пульс… интересный у тебя пульс. Очень интересный.
– Спасибо, я старался.
– Помолчи и слушай. – Она стерла кровь с губы тыльной стороной ладони, размазав ее по щеке, отчего стала похожа на очень усталого вампира. – Времени мало. Сейчас здесь будет много людей. Они будут напуганы, а напуганный человек с оружием – это худшее, что придумала природа… после тварей высоких рангов. Беги. Не сопротивляйся. Не пытайся ничего объяснить – сейчас тебя все равно никто не услышит. Тебя не убьют…не должны, во всяком случае, но ты вполне можешь пожалеть, что не убили.
– Обнадеживает.
– Я стараюсь. – Уголок ее рта дернулся, и я с легким ужасом опознал в этом улыбку.
Со стороны палаток уже доносился шум. Топот, лязг, крики – лагерь, оглушенный и разбросанный, поднимался на ноги, и самые шустрые бежали сюда. Первым до пятачка добрался кто-то из оцепления – молодой боец с ошалелыми глазами, которого взрывом, видимо, отшвырнуло вместе с остальными кеглями. Он встал на четвереньки, увидел то, что осталось от навеса, от столов, от барона, – и его шумно вырвало. Я его понимал. Я в свой первый день выглядел точно так же, разве что декорации были менее апокалиптические.
– Я тебя найду, – сказала магичка. – Не благодари.
– Да я как-то и не собира…
Договорить мне не дали. На пятачок вылетели первые вооруженные – полдюжины бойцов сотни, за ними еще, и еще, и у всех на лицах было написано одно и то же, крупным шрифтом. Страх. И его верный спутник – злоба, которой срочно требовался адрес.
– Вон они! – заорал кто-то. – Эти! Взять обоих! Живьем брать!
Ну, хоть живьем, не ошиблась эта…кто, кстати?
Эта поднялась одним движением – быстрее, чем я ожидал от женщины, которая только что держала на себе локальный армагеддон.. Она провела ладонью перед собой, коротко, будто стирала со стекла запотевшее пятно, – и воздух вокруг неё загустел, потёк, пошёл рябью. Не туман даже, а что-то тоньше тумана: место, на которое отказывался ложиться взгляд. Раз – и там, где она стояла, стало неинтересно смотреть. Два – и подступавшие к нам мужики вдруг засуетились, заоборачивались, потеряв цель, толкаясь и матерясь.
– За мной, – сказала она мне в самое ухо, тихо и жёстко. – Сейчас. Пока морок держится. Другого шанса не будет.
Я хотел. Видит любое здешнее и земное божество, я очень хотел. Все инстинкты, все рефлексы, доставшиеся от далёкого хвостатого предка, вопили ровно то же, что и в мой первый день под этим небом, – беги, сука, беги. И я даже дёрнулся бежать.
[Внимание. Зафиксировано критическое сродство носителя с эманациями Разлома.]
[Зафиксировано устойчивое изменение энергетической структуры носителя.]
[Текущий класс не соответствует структуре носителя.]
[Дар Героя: активирован протокол смены класса.]
[Инициирована трансформация…]
Спасибо, родная. Очень вовремя.
Ноги подкосились сами. Мир повернулся набок. Кажется, я орал – во всяком случае, горло потом болело соответствующе.
Волшебница, оценив ситуацию, подняла руки. Медленно, открыто, ладонями вперед – очевидный жест «сдаюсь, не стреляйте». Бойцы, набегая, чуть сбавили ход, перестраиваясь, беря нас в кольцо, – и в этот самый момент рук у нее стало восемь. А потом и самих волшебниц стало четыре. Они разошлись в стороны – одинаково пошатываясь, одинаково стирая кровь с губы, одинаково глядя сквозь набегающих людей, и через долю мгновения их стало шестнадцать. Ближайший боец с рыком рубанул ту, что оказалась под рукой, – клинок прошел сквозь нее, как сквозь дым, и копия истаяла, лениво, издевательски медленно. Вторую пробили арбалетным болтом. Третья сама шагнула в костровой чад и там растворилась. Была ли хоть одна из них настоящей – вопрос открытый. Но когда кольцо сомкнулось, внутри него из подозреваемых оставался ровно один.
Я.
Вот что значит уходить красиво. Учитесь, молодежь. Я вот, например, учился – лежа, так сказать, в первом ряду партера.
– Мужики, спокойно! – Я, не вставая, тоже поднял руки. Стараясь, чтобы получилось так же открыто и мирно, как у нее, но без последующего разделения. – Спокойно, я свой! Я из десятка Сайха, дозорный, меня фон Аре…
Упоминать покойника в качестве поручителя было, наверное, не лучшей идеей, но проверить ее качество мне не дали. Потому что именно в этот момент меня накрыло еще раз, уже от души…
Как эту жесть описать… Вот представьте, что весь ваш организм – это старая хрущевка, а в нее без предупреждения, без согласования с жильцами, въехала бригада развеселых таджиков с перфораторами. И начала капитальный ремонт – весь и сразу, за одну секунду, ничуть не заботясь о всякой фигне вроде несущих стен и газопровода. Ледяная паутина, которая все это время жила где-то внутри меня, но сама по себе, на границе тела и энергетики – вдруг рванулась внутрь…нет, не так – в материальный мир. Просочилась в кожу, вросла в мясо, нырнула в кости и в костный мозг. Всю мою тушку промораживало и пересобирало заново, слой за слоем, как столичный подрядчик перекладывает плитку. Больно было – как вечно тонуть в зимней реке. Как стать зимней рекой. На один бесконечный, тошнотворный миг мое сердце сбилось – и принялось стучать не в своем привычном ритме. В другом. В том, который я уже слышал, но предпочел бы забыть. Собственно, от узнавания этого ритма мне стало страшнее, чем от всей боли вместе взятой.
Со стороны это, разумеется, выглядело именно так, как должно было выглядеть по закону подлости. Главный подозреваемый, только что стоявший…ладно, лежавший с поднятыми ручками, вдруг засветился глазами – мне потом рассказали, что я полыхнул кислотно-зеленым светом, одним из характерных цветов энергии Разлома, – покрылся инеем, как забытая в морозилке бутылка, и с воем повалился на землю, явно кастуя что-то запредельно ужасное. Реакция последовала незамедлительно и единогласно. Сослуживцы мои, чтоб им сдохнуть от энуреза, не растерялись даже в этой ситуации. Кто-то очень качественно приложил меня по затылку, кто-то сел на ноги, руки заломили и стянули за спиной сыромятным ремнем – с запасом, на совесть.
– Не дергайся, – посоветовал сверху знакомый голос. Со знакомой отеческой теплотой, от которой у половины гарнизона до сих пор ныли ребра. Лысый. Живой, зараза, – впрочем, я почему-то и не сомневался, такие не дохнут, такие пересиживают апокалипсис в компании тараканов. Ремень он перехватывал и затягивал сам, профессионально, с пониманием тонкостей – чувствовался опыт.
Я и не дергался -лежал мордой в перемешанной с тающей изморозью грязи, дышал через раз и ждал, когда же наконец отпустит. Зато перед глазами, невзирая на грязь, темноту и общее скотское положение тела, послушно развернулась светящаяся панель – ей-то что, не ее охаживают по ребрам.
[Трансформация завершена.]
[Класс изменен: Ополченец (обычный) – Воин Разлома (необычный).]
[Воин Разлома (необычный): боевой класс. Специализация: зоны эманаций Разломов. Возможности носителя, эффективность навыков и скорость развития зависят от насыщенности эманаций. Вблизи и внутри Разломов возможности класса значительно возрастают. Вне зон эманаций возможности класса снижены.]
[Предупреждение: обратная трансформация стандартными способами невозможна.]
[Дар Героя: смена класса зарегистрирована. Информация о протоколе скрыта от всех способов проверки статуса.]
Я прочитал это, потом перечитал – я не тормоз, я обстоятельный, да и заняться, лежа под тремя мужиками, все равно было особо нечем.
Значит так. Начнем с хорошего, я вообще оптимист по жизни, особенно когда деваться некуда. Хорошее пока только одно – я больше не Ополченец. Полтора месяца я тащил на себе этот класс, как тащат чужой чемодан без ручки, – нижний грейд обычного класса, практически мусорный. Тот, что выпадает всякому сброду. И вот его нет, а есть «Воин Разлома» – необычный, между прочим, грейд, на целую ступеньку выше. Утверждать не буду, но что-то мне подсказывает, что и в иерархии необычных классов он далеко не внизу, как бы не реже многих редких. Звучит солидно, хоть и немного странно.
Теперь плохое, и его, по традиции, было больше. Во-первых, читаем формулировку внимательно, мелкий шрифт – наше все. «Зависят от насыщенности эманаций». В переводе с системного на человеческий: возле Разлома я – воин на максималках. Воин макс плюс эдишн, может даже все слова с большой буквы. А вот в чистом поле, в городе, в любом нормальном месте, где приличные люди живут, – я огрызок воина, и не в смысле его телефон. Узкий специалист, заточенный под одну-единственную среду обитания, как глубоководная рыба, которую вытащили на палубу. Система выдала мне не меч, а скальпель: в операционной вещь незаменимая, а в уличной драке – так себе.
Во-вторых – и вот это было уже не плохо, а откровенно погано, – я эту смену не заказывал. Дар Героя, если верить описанию Системы, давал мне свободную смену классов. Свободную. Мою. По моему, так сказать, волеизъявлению. А сейчас класс мне сменили – сами, без запроса, без кнопки «отмена», уведомительным, как говорится, порядком. «Текущий класс не соответствует структуре носителя». То есть это не я взял новый класс. Это моя структура доросла… или докатилась… до состояния, под которое старый класс уже не налезал, как штаны с выпускного на сорокалетнего скуфа. И что-то мне подсказывало, что докатилась она не сама – что каждую каплю холода, которую я с таким удовольствием гонял через паутину, кто-то там аккуратно записывал, учитывал – и выставил счет.
И в-третьих. Самое вкусное. Дар Героя Система спрятала – молодец, спасибо, тут вопросов нет. А вот сам класс – нет. Класс читается любым, у кого есть нужный навык. Не самый рядовой навык, как правило для уверенного сканирования грейд должен быть равен или выше тому, кого собственно сканируешь. И весь лагерь, включая покойного фон Аренна и, вроде бы, живого Кранина, включая три десятка свидетелей в том шатре, точно знал, что еще вчера в моем статусе значилось «Ополченец». А классы в этом мире не меняются просто так. Ни за какие заслуги, ни за какие деньги – только через Перерождение, о котором говорят шепотом и с оглядкой. Это аксиома. Это фундамент, на котором стоит весь Вардан, вся его лестница, все его представление о том, кто есть кто.
А у меня класс сменился. За одну ночь. Сразу после того, как рядом со мной немножко помер барон со свитой.
Замечательно. Просто зашибись. Если до этого момента я был подозреваемым, то теперь осталось только придумать, за что именно меня казнить, но с этим, я был уверен, местные справятся, фантазия у них богатая.
Меня наконец перестали держать вчетвером – видимо, решили, что связанный, обмякший и переставший светиться, я уже не так опасен для мироздания. Перевернули на спину. Надо мной, на фоне догорающего заката и оседающей серебристой мишуры, нависли лица. Много лиц, и ни одного дружелюбного. Незнакомый боец с шевроном сотни, с кровью на скуле, наклонился ниже.
– Предатель.
Я хотел ответить что-нибудь остроумное и дерзкое, как обычно. У меня даже было заготовлено – что-то про то, что сами виноваты, думать надо кого нанимаете.
Но тут кто-то экономный решил, что представление окончено, и выключил свет. Прикладом, судя по ощущениям.
Толпе не нужна правда. Никогда не была нужна, ни в одном из известных мне миров, а известно мне их уже целых два, так что выборка вполне репрезентативная. Толпе нужен виноватый. Причем виноватый правильный, удобный: живой – с мертвого какой спрос, под рукой – чтобы далеко не ходить, и желательно уже связанный – чтобы не сильно напрягаться. И я подходил под это описание по всем трем пунктам сразу.
Очнулся я от ощущения, что мне сыро и некомфортно, – и на секунду накрыло дежавю такой силы, что я почти поверил: сейчас открою глаза, а вокруг та самая первая канава, и все случившееся – просто очень длинный и очень мощный глюк от несвежих грибочков. Открыл. Не канава. Тележное колесо, к которому я был примотан спиной в сидячем положении, ночь, костры и гудящий, как разворошенный улей, лагерь. Ладно. Могло быть и хуже…наверное.
Глава 2
Во рту ощущался вкус крови и грязи. Фирменный коктейль этого мира, подают бесплатно, наливают щедро. Кошель с пояса сняли, разумеется, – оперативно сработали, санитары поля херовы. А вот заначку, зашитую в этот самый пояс изнутри, не нашли – есть все-таки польза от земных привычек…был сложный период в жизни чего уж там. Внутренний хомяк, весь избитый и в бинтах, слабо шевельнул лапкой: не все потеряно, хозяин.
А вот дальше начинались странности. По ночному времени было свежо, если не сказать холодно, – я видел, как ежатся и жмутся к костру часовые. А мне было… нормально. Не тепло – именно нормально, комфортно, как в помещении с грамотно настроенным кондиционером. Это при том, что никогда холода не понимал, а любителей сугробов и прочих снежков считал опасными для общества душевнобольными. Плечо, вскрытое тварью в памятном бою у гати и недавно перетянутое ассистентом мэтра, не ныло, а чесалось, как чешутся заживающие раны. Только вот заживать с такой скоростью ему было не положено ни по каким нормативам… разве что я бы раскошелился на полноценное «малое исцеление» – но я зажал серебро, точно помню, я же жмот.
Вывод был очевиден – Воин Разлома осваивался в новом теле. Точнее – тело осваивалось с Воином Разлома. И у меня были некоторые сомнения, что этот процесс можно остановить, даже если очень попросить.
Лагерь тем временем жил своей послевзрывной жизнью, и жизнь эта была откровенно так себе. Мимо, в сторону лекарских палаток, то и дело проносили раненых разной степени покоцанности – на носилках, на плащах, даже на снятых с петель дверях…где нашли только. Стонали. Ругались. Молились – получалось, как я уже умел определять, плохо, зато от души. Убитых тоже таскали, в основном с куда меньшим пиететом. Исключения тоже были – например, обугленную тушку мэтра Ольвена несли на носилках. Видимо, решив что высокопоставленному покойнику они всяко нужнее, чем черноногому раненому. Его коллега-конкурент Кранин сохранился куда лучше – модный песочный костюм пришел в негодность, часть мяса стесало, часть шерсти опалило – но в целом маг был жив, орел и всех задолбал своей активностью. Авантюристам, которых хитрые представители Гильдии Магов на пару с не менее продуманными баронскими людьми не подпустили к испытанию потенциально полезной штуковины…меня, в смысле…так вот – авантюристам повезло, погибших среди них не было. При том, что счетчик жертв полз вверх весь вечер. Сначала говорили про две дюжины. Потом про три десятка. К полуночи сошлись на тридцати двух, и еще пятеро, по словам пробегавшего мимо паренька, были «не жильцы, куда там». Барон. Фон Аренн. Казначей. Два офицера охраны, половина оцепления, прислуга мэтров, писарь… Личная сотня барона Грайвена, и без того ополовиненная Разломом, за один неудачный эксперимент перестала существовать как боевая единица. И виновник всего этого великолепия был, в целом, известен. Спросите любого в лагере – вам бы показали пальцем.
Охраняли меня двое, оба из свежего пополнения – я их смутно помнил по плацу, где Лысый гонял новобранцев. Молодые, деревенские лоботрясы, из тех, кого набрали взамен выбитых. Меня они боялись – откровенно, до белых костяшек на древках, – и от страха беспрерывно болтали. Промеж собой, вполголоса, но слух у меня и раньше был неплохой. А послушать было что.
Версий моего грехопадения в народе ходило уже несколько – и это за несколько часов всего. Я, за неимением других развлечений, мысленно расставлял их по степени опасности для собственной шеи.
Версия первая, народно-хозяйственная: меня купили. Кто купил – тут мнения расходились: Гильдия Магов, Гильдия Авантюристов, соседний барон, граф, все сразу. Версия была плохая, но умеренно. Коррупция– это понятно, это по-людски.
Версия вторая, романтическая: я снюхался с магичкой, и мы вдвоем, по страсти или по сговору, извели барона. Зачем, правда. не уточнялось, возможно просто потому что козел он. В пользу версии играло то, что магичка сбежала – а кто бежит, тот и виноват, это вам любой дурак скажет, хоть здешний, хоть земной. Версия была не хуже первой… но и не лучше, хотя дело вкуса, конечно.
И версия третья. Ее произносили тише всего, и от нее у моих сторожей древки в руках ходили ходуном. Перевертыш. Тварь в человечьей шкуре. Лазутчик Разлома, засланный, взращенный, подмененный – нужное подчеркнуть. Вот эта версия мне совсем не нравилась, очень уж много у неё забавных последствий вырисовывалось.
Работать предстояло, получается, с не дружелюбно аудиторией. Аудитория пока выражала свое мнение доступными средствами: проходящий мимо возчик смачно харкнул в мою сторону – не попал, но за старание зачёт. Кто-то из темноты метнул обглоданную кость, эта попала. Немолодая баба – из обозных, у нее, как я понял из воплей, муж стоял в оцеплении– рвалась ко мне выцарапать глаза, и ее оттаскивали втроем. Я молчал. Молчать было тяжело, непривычно, у меня же на любую гадость всегда заготовлена ответная, я этим всю жизнь гордился. Но что-то мне подсказывало – та самая чуйка, что не разломная, а простая, житейская, – что сейчас каждое мое остроумное слово будет засчитано как чистосердечное признание. Так что я сидел и учился новому навыку, которого не было в статусе. Навык назывался «держать язык за зубами». Как минимум легендарному.
Гесс пришел первым из старых знакомых. Вот только что у костра его не было, и вот он уже сидит на корточках в шаге от меня, приоткрыв один глаз, и мои героические сторожа только моргают. Сторожа дернулись было – Гесс глянул на них, и они передумали. Умные ребята, далеко пойдут.
– Живой, – сказал он.
– Наполовину, – отозвался я. Традиция у нас такая сложилась, что ли.
– На нужную?
– Вот теперь уже не уверен.
Гесс помолчал. Он вообще был чемпионом баронства по пауза.
– Я видел тебя в бою, – сказал он наконец. – Видел, как ты Пастыря завалил. Как ты нас всех оттуда на себе, считай, выволок. – Пауза. – Мне достаточно.
– Спасибо.
– Не за что.
Кривой явился следом, еще и не с пустыми руками. А с бурдюком воды, лепешкой и явным недовольством на щербатой физиономии.
– Велено, чтоб подозреваемый не сдох до дознания, – громко, на публику, сообщил он моим сторожам. – Поите, кормите…и остальное, если что. – И, уже присев рядом и поднося бурдюк к моим губам, тихо, почти не шевеля губами, продолжил совсем другим тоном: – Пей и слушай. Времени мало, второй раз могут не пустить.
Я пил и слушал. Вода была ледяная и невероятно вкусная.
– Расклад такой. Графские люди уже в дороге – то ли имели глаза здесь, то ли им официально сообщили. Два дня им ходу, может полтора, если торопится. А они поторопятся – Разлом без присмотра, это ж не кот насрал. Соседи поближе… Барон Веттский, что с юга, в первую очередь – у него с покойным была любовь до гроба… в смысле, в гробу они друг друга видали. Его разъезды, говорят, уже у брода видали. К тебе у него вообще одна претензия будет – что он сам бы Грайвена завалить хотел. Гильдейские тоже подкрепление запросили. – Кривой сунул мне в рот кусок лепешки. – Понял, к чему я?
– Стервятники слетаются.
– Умница. А теперь главное, и ты это себе хоть на лбу запиши. – Он глянул мне в глаза, и в его вечно смеющихся щелочках ничего смешного не было. – Когда тебя спрашивать начнут – а тебя начнут, и не по разу, и разные люди, – ты не вздумай правду искать и справедливость. Правда здесь никому не уперлась, ее к делу не подошьешь и насрать всем на неё… Ты им покажи, что ты живой пользу принесешь, а мертвый – убыток. Что ты умеешь то, чего никто не умеет. Оправдывается – значит виноватый. Торгуется – значит нужный. Почуял разницу?
– Почуял.
– Вот и молодец… путешественник. – Он поднялся, крякнув, и уже в голос, для сторожей, добавил: – Ишь, жрет-то как. Такого прокорми, казна опустеет.
И ушел, старый жук. А я сидел, дожевывал лепешку и думал, что за полтора месяца в этом мире мне давали много советов. Били – чаще, но и советовали изрядно. И вот этот, пожалуй, тянул на самый ценный. Простые, но мудрые слова – надо будет запомнить, а лучше записать.
Толпа пришла под утро, в самый глухой, самый честный час – когда караульные клюют носом, когда до рассвета вроде рукой подать, а тьма самая густая. Три десятка рыл стянулись от дальних костров и двинулись ко мне. Организованно двинулись, что характерно. Кто-то эту стихийную народную инициативу заботливо организовал, есть подозрение.
Возглавлял делегацию немолодой латник из тяжелой пехоты – я его знал в лицо, как знал уже пол-лагеря: мрачный, смоляно-черный от вечной щетины мужик по прозвищу, вот совпадение, Смола. У Смолы в воронке остался младший брат. Веревку – хорошую, добротную, с уже навязанной петлей – нес его сосед, и по хозяйской бережности, с которой он ее нес, было понятно: люди пришли не поговорить.
Мои сторожа предсказуемо слились. Им приказали стеречь улику – но никто не приказывал им умирать за нее, а что такое двое против тридцати понимают даже те кто считать не умеет.
– Отойди, малой, – почти ласково сказал Смола ближнему. – К тебе вопросов нет.
– Мне велено… – пискнул было сторож.
– А мне – надо. – Смола шагнул мимо него, как мимо пустого места, и навис надо мной. – Барона нашего. Брата моего. Три десятка душ. – Он говорил медленно, вбивая слова, как гвозди. – И ты, мразь, будешь мне сейчас рассказывать, что оно само?
Вот он, момент истины. Вся моя новая наука молчания летела к чертям – молчание сейчас расценивалось как признание. Оправдание – как признание с отягчающими. Я набрал воздуха, еще не зная, что скажу…
– Само, конечно, не бывает, – раздалось из-за спин. – Само только кошки родятся.
Кривой. Ну разумеется. Этот человек обладал сверхъестественной способностью оказываться в нужном месте – я начинал подозревать у него соответствующий навык, а то и не один. Он протолкался сквозь толпу – не нагло, а как-то по-свойски, боком, с прибауточкой, и люди его пропускали, потому что Кривого тут знали все и все были ему хоть чем-то, да должны: кому скупщика присоветовал, кому место у костра, кому слово доброе.
– Ты, Смола, человек серьезный. – Начал он, встав аккурат между нами, но обращаясь не к Смоле даже, а ко всем сразу. – И горе у тебя серьезное. Я вот только спросить хочу, у тебя и у людей. Вздернем мы его сейчас, а послезавтра прикатит графский легат с дознавателями и спросит, а где ж главный подозреваемый? Кто ж это у графа, из-под носа увел, а? – Кривой обвел толпу взглядом. – И знаете, что он сделает, легат-то? А я знаю, я их породу тридцать лет наблюдаю. Виноватый-то ему все одно нужен будет. Не этот – так другой найдется. Ты, например, очень даже сгодишься… Дознаватели у графа знаешь какие? Им человека разговорить – как тебе поссать сходить.
По толпе прошло шевеление. Нехорошее для Смолы шевеление – задние ряды, самые горластые, как-то разом вспомнили, что они тут вообще мимо проходили, ла и дела у них.
– Брешешь, – сказал Смола, но уже без прежней мрачной решимости в голосе.
Толпа остывала – я чувствовал это, а сомневающаяся толпа – это уже не толпа, а просто много людей. Но Смола не унимался. Он молча, страшно, по-бычьи наклонив голову, отодвинул Кривого – и в руке его тускло блеснуло.
И тогда между нами оказался Гесс. Вот опять: никто не видел, как он подошел, – просто было пустое место, и стало не пустое. Он вообще ничего не сделал – стоял, руки вдоль тела, глаза полуприкрыты, сонный и расслабленный, как кот на подоконнике. Но несостоявшийся линчеватель остановился.
– Ставлю медяк на психа с веревкой, – сообщила пришедшая на общий движ Ржава. – Кто принимает?
Никто не принял. И правильно сделал, потому что финальную точку поставили не мы.
– Что. Здесь. Происходит.
Сайх не кричал. Сайх вообще никогда не кричал, я за все время ни разу не слышал.
– Так. – Он остановился в двух шагах. – Нож убрал.
– Сайх, он…
– Он – под стражей. – Сайх говорил ровно, скучно почти, как зачитывают устав. – До дознания. Дознание проводит офицер Дарген, а после – люди графа. Кто считает себя умнее графа – может выйти и сказать мне об этом сейчас. Брата твоего жалко. Хорошим солдатом был. И он бы первый тебе сказал: не позорься, самосуд – это для быдла. А ты – солдат.
Смола стоял еще секунд десять. Потом нож исчез, а сам он развернулся и пошел прочь. Толпа рассосалась следом. Злоба никуда не делась, я ее чуял, она просто спряталась по палаткам и кострам до лучших времен.
Сайх присел рядом на корточки.
– До допроса – молчать, – сказал он без предисловий. – Со всеми. Даже со мной, если при чужих. На дознании говорить будешь первым, сам, до того как спросят. А потом повторишь, и не запутаешься.
– Понял.
– И не сдохни на ровном месте. У меня и так недокомплект в отряде.
В целом, идея «не сдохнуть» мне нравилась. Остались мелочи практического характера, типа как именно это сделать.
Для начала можно было посмотреть статус – что мне там наменяли в, пускай не самом крутом, но знакомом и практически родном классе, что он аж через полтора грейда скакнул.
[Носитель: Ант]
[Раса: Человек]
[Класс: Воин Разлома (необычный)] [Уровень: 6]
[Навыки: ] [Удар Разлома (необычный): Пассивный. Незначительно усиливает атаки оружием, степень усиления возрастает при повышении насыщенности эманаций Разлома вокруг.]
[Стойкость (обычный): Пассивный. Незначительно повышает сопротивляемость тела всем видам урона. Снижает риск смертельных повреждений.]
[Чутьё Разлома (необычный): Пассивный. Повышает восприимчивость носителя к эманациям Разломов и присутствию их порождений поблизости. Сила и точность чутья зависят от насыщенности эманаций. Действие навыка ограниченно распространяется на все объекты, контактирующие с эманациями Разлома]
[Выносливость (обычный): Пассивный. Незначительно повышает запас сил организма, снижает утомляемость, ускоряет восстановление после нагрузок.]
[Исток Разлома (необычный): Пассивный. Позволяет восполнять внутреннюю энергию носителя за счёт эманаций Разломов. Скорость и полнота восполнения зависят от насыщенности эманаций.]
[Поток Разлома (необычный): Активный. Позволяет направлять энергию эманаций Разлома в навыки, усиливая либо изменяя их.
[Переполнение (редкий): Активный. Позволяет направить в любой доступный навык объём энергии сверх его пропускной способности, кратно усиливая эффект. Степень усиления зависит от объёма вложенной энергии. Превышение пределов носителя ведёт к повреждениям тела и духа.]
Так…ну…в принципе, мне нравится. Даже очень нравится, чего уж там. Не уверен, что ради этого апа стоило ставить жопу на кон, но раз уж так получилось, то вознаграждение вполне приличное. Изменились только два навыка – по странному совпадению (совпадению ли?) именно те, через которые я прокачивал энергию Разлома. И добавился один – зато какой! Навык на стыке Истока и Переполнения, позволяющий – я это уже сейчас чувствовал – аккуратно и дозировано менять, например, степень усиления Удара…кстати, теперь ставшего необычной пассивкой, и от того как бы не вдвое полезнее. Можно было – что я и сделал не отходя от кассы – чуток подстегнуть выносливость, ускорив восстановление после живительных звездюлин, полученных при задержании. Или узнать больше о том, что творится в окрестностях при помощи так же выросшего в грейде Чутья. Если я правильно понял, теперь способного засекать не только тварей, но и людей, если те трутся достаточно близко от Разлома. Переполнение, все еще единственный редкий навык, остался без изменений – тревожной кнопкой на черный день, когда нужно сначала выжить, а потом уже думать о последствиях. Ну, например, как сейчас.
