Текст книги "Воин Разлома (СИ)"
Автор книги: Ян Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава 8
Возвращение в этот мир приятным назвать было сложно.
Руки уже хорошо так затекли, потому что сведены за спиной и стянуты чем-то холодным. И слегка живым на ощупь… лучше не думать, чем именно. Ноги свободны, но толку с того: примотан я был к вкопанной под углом коряге качественно, можно только дергаться, и то не сильно. Голова гудит, как трансформаторная будка, но вроде соображает. Ребра отзываются на каждый вдох, но дышать можно – уже неплохо.
А вот дальше начинались проблемы…если не считать проблемой всякую мелочь, типа попадания в плен.
Паутина ощущалась как… ну, как выглядит обычная паутина после того, как сквозь нее пролетел камень? Вот примерно так она себя и чувствовала. Рваные края, обвисшие нити, дыры размером с кулак. Я осторожно, как трогают языком выбитый зуб, потянулся к Истоку – и Исток отозвался. Глухо, неохотно, через боль, но отозвался: холод Разлома сочился в меня по капле, по ниточке, латая порванное. Медленно. Очень медленно. Раз в десять медленнее, чем я привык…и минимум в двадцать, чем хотелось бы.
Мэтр Ольвен, земля ему стекловатой, что-то такое и обещал, чертила старый… навык, черпающий сверх меры, выжигает проводящие структуры носителя. Аксиома, говорил. Дюжины самородков изучил, говорил…интересно, скольких из них он препарировал? Ну вот, мэтр, ваша аксиома подтвердилась – жаль, некому оформить публикацию в вестнике Веланской школы. Хотя погодите, почему это некому…есть тут парочка вероятных кандидатов.
Об этих кандидатах я старательно не думал еще секунд десять. А потом все-таки открыл глаза пошире и осмотрелся, потому что вечно прятаться в собственной черепушке – так себе стратегия.
Лагерь тварей выглядел очень даже прилично. Не логово или там, гнездовье диких зверей, не стихийная помойка из костей и дерьма, как рисует воображение, выращенное на фильмах про чужих и посещениях бардовских фестивалей. Самый настоящий военный лагерь. Со структурой, с логикой, с внутренним распорядком, как бы не получше недавно нами покинутого. Широкая полоса сухой земли посреди болот, почти такая же, как место нашего последнего…крайнего…или таки последнего боя, только дальше и глубже, у самого края мертвых пятен. По периметру – вешки, штук восемь только в пределах видимости, от которых мое покалеченное Чутье шарахалось, как кошка от пылесоса. Между вешками стояли вооруженные бесы, парами. Часовые, причем вполне себе профессиональные. У дальнего конца гривы что-то темнело и шевелилось – загоны, понял я, и понимание не радовало. В загонах было что-то живое. Теплое. И его там было прям немало, здешние обитатели явно промышляли охотой, и отнюдь не на зайцев.
Мелочь сновала между всем этим хозяйством с деловитостью муравьев – что-то таскала, что-то укладывала, утаптывала грунт. Твари строились. Обживались. Пускали корни.
А в центре всего этого агрокомплекса, шагах в сорока от моей коряги, стоял он. Мой старый знакомец.
Действительно, старый, здоровый, с веером, сложенным вдоль хребта. Что радовало, даже в такой ситуации – веер этот больше не был целым. От основания, от узла, где костяная антенна срасталась с хребтом, разбегалась сетка трещин – я видел их даже отсюда, тонкие темные молнии на желтой кости. Часть пластин ощущались мертвыми, простой неопасной костью. А в самом узле, вбитый по рукоять, торчал наконечник. Мой наконечник.
Тварь не пыталась его вытащить. Может, не могла. Может, было некому – попробуй дотянись такими граблями до собственного загривка. А может вообще оставила специально. Как напоминание.
– Живой? – раздалось справа, тихо, на самой грани слышимости.
Я скосил глаза. В пяти шагах, у соседней коряги, точно так же примотанный, сидел Гесс. Сонный, расслабленный, с закрытыми глазами – если не знать, решишь, что дремлет человек, устал на работе. Только скула у него была разбита, а левая рука висела под странным углом
– Наполовину, – просипел я. Традиция – это святое, даже в плену.
– На нужную?
– Спроси чего полегче.
За Гессом обнаружился Сайх – целый с виду, только без своего клинка и с рассеченной бровью. Дальше – Смола, с обмотанной чем-то бурым башкой, дальше Лейр, у которого правая кистьотсутствовала где-то по локоть, о стрельбе можно забыть надолго. Клык тоже живой, и Ржава живая. Двое сборщиков, в том числе тощий, с повадками браконьера. Один гильдейский хер пойми кто, но все ж человек.
Одиннадцать. Из трех с лишним десятков, что вышли зачищать болото.
Самого Даргена среди нас не было. И я, покопавшись в обрывках воспоминаний, – понял, что и не будет.
Нор был мужик.
Ножа среди пленных тоже не было. Но вот тут…трупа не помнил. А зная Ножа…
– Не шептаться! – свистяще каркнуло откуда-то сверху, и я вздрогнул. Не я один, если что.
С чудовищным, нечеловеческим акцентом – звуки будто продавливали через мясорубку, – но вполне разборчиво.
Бес. Здоровый, в наростах костяной брони, стоял в трех шагах и смотрел на нас всеми своими глазными россыпями. И говорил. Нет, говорящие твари встречались, для их разумных особой это было скорее нормой. Но вот в чем сходились все ученые и исследователи – так это в том, что подобные порождения Разлома куда опаснее обычных монстров, сколь бы сильными и злобными те не были.
И еще одна вещь мне не двала покоя, даже на фоне всех остальных проблем. Чутье, даже покалеченное, даже полуслепое от вешек, работало. И сквозь стылый, вязкий фон я слышал ритм. Медленный и тяжелый – вдох-выдох, вдох-выдох. Ритм Разлома, который дышал где-то там, за туманом, за мертвыми пятнами.
И второй ритм, в унисон с ним. Точно такой же, только ближе, гораздо ближе, намного ближе чем хотелось бы. Прямо у себя в груди.
Сердце мое стучало в такт с этим гадским пульсом. Не постоянно – оно сбивалось, возвращалось к нормальному, человеческому ритму, потом снова соскальзывало в эту чужую, пугающую мелодию. Я это заметил еще там, лежа в жиже мордой в багровое небо, но тогда списал на контузию. Теперь списывать было не на что, оставалось понять, что с этим теперь делать.
Солнце уже село за дальние холмы. Туман над старицами стал розовым, вешки – черными. И по этому пейзажу из пинтерест, прямо между бесами-часовыми, которые расступались перед ней, как перед начальством, шла она. В неприметном, песочного оттенка прикиде. Шла спокойно, буднично, как ходят по собственному двору.
– Живой, – констатировала она, останавливаясь передо мной. Не спросила – поставила галочку в невидимой ведомости, точь-в-точь как тогда, у воронки. – Я же говорила, что найду тебя.
– Говорила, – согласился я. Голос сел, но работал. – Не уточнила только, где искать будешь.
Уголок ее рта дернулся.
Она присела рядом, на корточки.
– Тебе интересно, – сказала она. Опять не спросила.
– Обосраться просто, насколько – ответил я. – В смысле, интересно, да. Я вообще любознательный, все детство энциклопедии читал. И журнал «Юный натуралист» еще.
– Хорошее качество. Редкое. – Она уселась поудобнее, обхватив колени, и стала похожа на учительницу, присевшую к отстающему ученику. – Многие здесь его не ценят. Чернь вообще мало что ценит из того, что стоит ценить… Спрашивай. У нас есть немного времени, а разговор пойдет легче, если ты перестанешь смотреть на меня как на говорящую тварь.
– А ты не?
– Смотря что вкладывать в это слово, – она пожала плечами, ничуть не обидевшись. – Но начнем с простого. Меня зовут Итта. Можешь не представляться, про тебя я знаю больше, чем ты сам.
– Ладно, Итта. – Я поерзал, устраивая отбитую спину. Раз пошел такой конструктив, грех не выжать из него максимум. – Вопрос первый. Барон. Это был ты… вы… в общем, чья работа?
– Наша, – спокойно сказала она. – Общая. Я подвела канал, узел дал поток, а ты… – уголок рта снова дернулся, – ты выступил проводником. Очень качественным проводником, лучшим из всех, с кем я работала. Собственно, поэтому мы сейчас и разговариваем, а не… – она неопределенно повела подбородком в сторону загонов.
– Тридцать два человека, – сказал я.
– Тридцать семь, – поправила она, посмотрев на меня спокойно, без вызова и без раскаяния. – Хочешь спросить, как я с этим живу? Отвечу заранее: так же, как ты живешь с теми, кого твое чутье привело к смерти у гати. Как барон жил с ополчением, которое затыкал в каждую дыру. Как граф живет с баронами. Это Вардан, Ант. Здесь жизни – ходовой товар, и по возможности – чужие. Еще вопрос будет?
О, вопросов у меня накопилось – жопой жуй, и раз уж мне выпал академический час с носителем сакральных знаний, глупо тратить его на взаимные подколки.
– Кому ты служишь? Тогда, у воронки, ты сказала – «Хозяин ждет». Я, каюсь, решил, что послышалось. Контузия, все дела.
– Не послышалось. – Итта помолчала, глядя мимо меня, на трещины в старом веере, наливающиеся закатом. – Скажи мне сначала ты, любознательный. Что здешние умники рассказывают про Разломы? Только не пересказывай трактирные байки.
– Три теории, – послушно отрапортовал я. – Общепринятые, полностью доказанные и полностью же противоречащие друг другу. Теория ран – мир треснул, как перегретый горшок, и трещины расползаются сами. Паразитарная – кто-то с той стороны проедает дырки, как жук-древоточец. И третья, про которую при мне только ругались, не расшифровывая.
– Теория дверей, – кивнула Итта. – Ее не любят, потому что из нее следуют неудобные выводы. Рана – это несчастье, с ним можно смириться или лечить. Паразит – это враг, с ним можно воевать. А дверь… – она посмотрела на меня, и в глазах доброго доктора мелькнуло что-то почти живое, – дверь кто-то открывает. И кто-то ее держит открытой. Обычно с обеих сторон.
– Хочешь сказать, Разломы открывают… отсюда?
– Хочу сказать, что мир – любой мир – гораздо сложнее, чем ты думаешь. Он живой, по-своему. Он растет, стареет и умирает, как все живое. И как все живое – тянется к тому, что дает жизнь. – Она говорила ровно, скучновато даже, как читают давно надоевшую лекцию. Этот мир умирает, Ант. Не завтра, не через год – может, через три века, может, через тринадцать. Но умрет обязательно, и все, что здешние могут, – это выбирать, как встретить конец. И некоторые – она чуть наклонила голову – выбирают с умом.
Над болотом висела розовая муть, в загонах ворочались пленники, которым явно ничего такого не предлагали… а мне почему-то вспомнился один тренинг по продажам, куда меня загнали в приказном порядке в прошлой жизни. «Создайте у клиента ощущение неизбежности, – вещал похожий на гомика коуч. – Клиент должен поверить, что поезд уходит, и остался последний билет».
– Красиво излагаешь, – сказал я. – Убедительно. Почти поверил. Только у меня, знаешь, есть привычка читать мелкий шрифт. Что твоему Хозяину нужно от меня? Конкретно.
Итта посмотрела на меня долго и внимательно. А потом сделала то, чего я никак не ожидал.
Рассмеялась. Негромко, но искренне. Вроде бы.
– Мелкий шрифт, – повторила она. – Знаешь, за что ты нам интересен, Ант? Не за твое чутье. Сенсоров на свете хватает, причем куда как лучше. И даже не за то, что смог сменить класс, – таких меньше, но тоже находятся. Ты интересен вот этим. – Она ткнула пальцем мне в лоб, легонько, как проверяют спелость арбуза. – Ты же не отсюда. Ты не веришь в здешние аксиомы, потому что вырос без них. Здешний, хоть бы и не простой смерд, а благородный – на твоем месте уже либо молился бы, либо проклинал нас. А ты – торгуешься. Душа вне цикла, чистый лист… Хозяин ценит такие. Из них получаются лучшие мосты.
«Душа вне естественного цикла перерождений» – было такое в самом первом системном сообщении, я помнил его наизусть. И то, что она сейчас процитировала формулировку почти дословно…
– Мосты, – сказал я, очень стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Между чем и чем?
– Между тем, что есть, и тем, что будет. – Итта поднялась, отряхнула колени – буднично, по-хозяйски. – А по пунктам будет так. Ты идешь с нами. Служишь – ничего необычного, то, что и так умеешь, только по другую сторону. Взамен – растешь. Быстро. Без потолка, без платы, без контроля гильдий и милостей баронов.
– А если я скажу «нет»?
Она пожала плечами. Спокойно, без угрозы – и это было красноречивее любой угрозы.
– Подумай, – сказала Итта. – До утра. А чтобы думалось лучше…
Она вытянула руку. Из рукава ей в ладонь скользнуло что-то маленькое, темное, с ноготь размером – и мое покалеченное Чутье взвыло дурниной раньше, чем глаза опознали предмет. Осколок. Осколок ядра Пастыря, подобранный на оплавленно-обмороженной земле возле того, что осталось от барона Грайвена.
– Не дергайся, – сказала она с интонациями воспитательницы, выдающей детсадовцам совочки. – Это не больно.
– Ты уже говорила похожее. Перед тем, как помножить на ноль тридцать семь человек.
– Тогда я врала, – легко согласилась она. – Сейчас – нет.
И приложила осколок мне к груди.
Больно не было. Она не соврала – и лучше бы соврала, честное слово, потому что боль я хотя бы умею. Боль – это понятно, это по-человечески. А это…
Осколок не проткнул кожу, не вспыхнул, не сделал вообще ничего заметного. Он просто стал тяжелым. Неправильно тяжелым – как будто мне на грудь через дырку размером с ноготь опустили сваю. Паутина – рваная, латаная, полуживая моя паутина – отозвалась вся разом, каждой нитью, и я почувствовал, как по ней, от точки касания, расходится… запись. По-другому не скажу. Не энергия, не холод – именно запись, как перо идет по бумаге, только бумагой был я, а перо держала рука. Огромная, ледяная, знакомая до тошноты рука, которая уже один раз ложилась поверх моих.
Я дернулся. Разумеется, дернулся – всем телом, до хруста в примотанных запястьях, с той самой мудростью утопающего, которая велит хвататься даже за кипяток. С тем же, кстати, успехом. Рука дописала, что писала, поставила – я почувствовал это отчетливо, физически – точку, и тяжесть исчезла.
А перед глазами вспыхнула панель. И понеслась.
[Внимание. Обнаружено стороннее вмешательство в энергетическую структуру носителя.]
[Источник вмешательства: не идентифицирован. Ранг источника: недостаточно данных для оценки.]
[Попытка блокировки… неудачно.]
[Попытка блокировки… неудачно.]
[Зафиксировано соответствие носителя требованиям.]
[Дар Героя: активирован протокол обретения навыка вне класса.]
Стоп. Стоп-стоп-стоп. Нахер-нахер-нахер!!!
[Получен навык: Покров Роя (редкий).]
[Покров Роя (редкий): Активный. Позволяет формировать из эманаций Разлома внешний покров, поглощающий и рассеивающий физические и энергетические воздействия. Плотность, площадь и время удержания покрова зависят от объема вложенной энергии и насыщенности эманаций. Покров воспроизводит остаточный фон порождений Разлома: порождения, входящие в управляющую сеть, воспринимают укрытого покровом носителя как часть Роя.]
Я перечитал это. Медленно – я не тормоз, просто мозг отказывался воспринимать прочитанное.
А потом, каюсь, испытал радость. Чистую, незамутненную, абсолютно неприличную в моем положении радость, – потому что мне только что выдали ровно то, чего мне катастрофически, до жопного скрипа не хватало все полтора месяца здешней жизни. Щит. Доспех. Защиту, мать ее за ногу. Весь мой боевой стиль, если это убожество можно назвать стилем, сводился к простой формуле – я запинываю противника, не получая ран вообще – или огребаю настолько неиллюзорно, что рёбра сыпятся в трусы. Промежуточных вариантов не завезли. «Стойкость» старалась, честно тянула лямку – но «незначительно повышает сопротивляемость» это вот нифига не полноценная защита
И вот теперь у меня был доспех. Интуиция подсказывает, что из той же самой дряни, из которой соткан полог Пастыря. Который я лично проламывал только Переполнением, за красной чертой, с кровью из носа, ушей и, по ощущениям, души. Такой же – но мой. Так то, согласен, мне нужнее.
Аттракцион неслыханной щедрости, ага. Моя закаленная интернет-лохотронами чуйка уже выла в голос, требуя искать хитровывернутый подвох, из за которого моё очко уйдёт в зрительный зал в самый неподходящий момент. Долго искать, что характерно, не пришлось. Подвох никто и не прятал – он был заботливо прописан прямо в описании навыка.
Глава 9
Это я про «Воспроизводит остаточный фон порождений». Оно, как бы, не совсем даже подвох, оно даже полезное – ведь завернувшись в эту прелесть, я перестаю быть для тварей человеком. Я становлюсь для них просто шумом. Фоном. Кочкой, деталью пейзажа, своим в доску парнем. Побочный эффект, приятный бонус к основному блюду… вот только это работает, к сожалению, не в одну сторону. Твари меня могут принять за своего, базара нет. А вот люди после этого могут начать задавать вопросы. С ответами же будет ой как не густо. Класс мой еще можно было объяснить: ну, аномалия, ну, критическое сродство, науке известны случаи, Веланская школа, вся херня… Но тут уже маленько перебор, даже я согласен.
– Аванс, – сказала Итта, пряча осколок обратно в рукав. С таким видом, будто прививку поставила. – Щит. Тебе ведь всегда не хватало именно щита, правда? Бить ты умеешь, чуйка на месте, бегать тоже выучился… а вот держать удар – нет. Мы смотрели внимательно. Хозяин бережет то, во что вложился.
– Меня. Никто. Не спрашивал, – раздельно сказал я.
– А тебя вообще кто-нибудь когда-нибудь спрашивал? – Она склонила голову набок, разглядывая меня с любопытством энтомолога. – Тебя, Ант, ни разу ни о чем не спросили с того момента, как ты открыл глаза в канаве. Мы хотя бы дали подумать до утра. По здешним меркам – неслыханная щедрость.
И ушла. Просто повернулась и пошла. Совещание у них там, надо полагать. Планерка.
А я остался сидеть у своей коряги – с новой строчкой в статусе и с зудом в той части души, которая у нормальных людей отвечает за здравый смысл. А у меня, судя по всему, атрофировалась еще на Земле.
Потому что не попробовать я, разумеется, не мог.
Осторожненько, тонюсенькой струйкой, как пробуют ногой лед, я направил Поток в обновку. Рваная паутина с трудом, но работала. Над связанными запястьями пропитаный эманациями воздух сгустился… нет, не так. Углубился. Лег поверх кожи слоем чего-то серого и стылого, поглощающего свет. Я повел запястьями, надавил путами на острый скол коряги – и не почувствовал ничего. Вообще ничего, ноль, будто между мной и миром проложили стальной лист. Попробовал растянуть, расширить на все тело – получилось, даже проще чем просто активировать.
А бес-часовой, который последние полчаса держал нашу компанию подконтролем, скользнул по мне взглядом – и не зацепился. Все его глазп разом, задержавшись на соседе слева, прошли сквозь меня,и остановились на соседе справа. Я, казалось, перестал существовать для него…или стал своим.
Покров я убрал быстрее, чем успел додумать мысль. Рефлекторно, как отдергивают руку от горячего.
Заметка на будущее. Записать на лбу несмываемой краской и заучить так, чтобы не забыть даже по пьяни и в бреду: никогда, ни при каких обстоятельствах неиспользовать эту штуку там, где ее могут увидеть люди. Только если все остальные варианты – сдохнуть, причем сдохнуть гарантированно.
А пока я сидел и думал.Врать не буду – думал всерьез.
Сидел и взвешивал. Не «как бы потянуть время», не «как усыпить бдительность» – по-настоящему взвешивал, разложив все по полочкам.
Смотрите сами, что мне предложили люди за несколько месяцев жизни в этом мире? Принудительную мобилизацию, оружие из говна и место пушечного мяса…даже в отсутствие пушек? Петлю в качестве альтернативы? Постоянный риск жизнью взамен на сомнительного качества жратву? За минимум дважды спасенный лагерь, за убитого Пастыря, за разведку плацдарма тварей – угрозу казни или вивисекции, плевки из темноты, и условную свободу…когда им самим жопу припалило. Прекрасный соцпакет. Просто компания мечты. И ведь я даже не в обиде, я понимаю логику: чужак, аномалия, класс непонятный – конечно, они боятся, я бы тоже, наверное, боялся. Но понимать логику и хотеть за нее умирать – это сильно разные вещи.
Альтернатива…ну, пускай «твари». Точнее, Хозяин и его отдел кадров в лице Итты. Минусы очевидны и неоспоримы: работодатель в перспективе сожрет мир, а меня, скорее всего, – сразу после этого. Плюсы… а плюсы, зараза, тоже были. Рост и развитие. Принятие таким, какой я есть. Да даже по интеллектуальному развитию кое-кто смотрится выигрышнее большинства здешних обитателей.
И меня, между прочим, в ополчение мобилизовали ровно тем же методом, что сейчас вербует Итта. Разница-то в чем? В том, что те были в человеческой коже? Так я уже видел, что люди делают с людьми практически с самого начала видел. Еще неизвестно, в ком больше человеческого.
…Вот на этом месте, честно скажу, мне стало противно. Причем от себя. Потому что аргументы находились подозрительно гладко, как у алкаша, доказывающего, что сто грамм – это лекарство. И потому что где-то на краю сознания сидела мыслишка, простая и гаденькая: а куда ты денешься. Для любого дознавателя, для любого сканера, для Кранина, если он еще не сдох – ты уже перевертыш.Тварь в человечьей шкуре. Идеальная вербовка, ни убавить, ни прибавить. Классика, сука, жанра.
Я посмотрел на своих…пока еще своих сослуживцев. Сайх сидел с закрытыми глазами – спал или делал вид. Гесс не делал даже вида. Смола глядел на меня сквозь сумрак, и я не мог разобрать выражения его рожи, да и не хотел. Если они выживут – а Итта, подозреваю, оставит их в живых как лишний рычаг воздействия, – они увидят мой статус рано или поздно. И все поймут. И будут правы, что характерно, – вот что самое херовое.
Ладно.
Я, может, и не самый умный. Но и не дурак. Живой предатель имеет шансы однажды что-то исправить или объяснить. Мертвый честный человек не имеет уже ничего. Значит, утром говорю «да», выторговываю чего полезного– Кривой одобрил бы – а дальше… дальше посмотрим. У меня, в конце концов, есть Дар, о котором даже всезнающий Хозяин знает, похоже, не все. Есть голова. И есть очень полезная, проверенная практикой привычка выживать там, где нормальные люди дохнут.
Я почти успел себя уговорить. Оставалось совсем чуть-чуть, буквально пол писечки.
И тут в стылом, вязком фоне эманаций, которым дышало болото, всплыла дыра с оплавленными краями. ОЧень знакомая дыра, да простит меня барон Веттский. А именно он шел сюда.
Не один, разумеется – он же барон, а не псих.За его меткой, растянувшись длинной цепью, двигалась вереницачеловечьих меток, десятка три с лишним. Пока что далеко,на самой грани моего покалеченного восприятия, лиги полторы, может, меньше, сейчас точнее не скажешь. Но траектория читалась однозначно, шли они по нашим следам.
Почуял не я один. Пастырь вышел из своего непонятного транса, трещины на старом веере вспыхнули чередой мутных проблесков – и лагерь тварей пришел в движение. Я, полтора месяца махавшийся с этой публикой, смотрел теперь изнутри, как они могут…а могли они хорошо.Мелочь выбегала из зданий и сразу же растекалась по южному фасу,перекрывая подходы.Бесы сбивались в три плотные фаланги,подпирая бесенят.Оба уцелевших латника тяжело перли к единственному сухому подходу, на прямую, так сказать, наводку. А из-за загонов, со всхлипом выдираемых из грязи опор, поднималось что-то большое и очень нехорошее, что до сих пор весьма убедительно притворялось кочкой. Толковый у них штаб, образцовый просто – нашим бы поучиться.
Итта возникла рядом так быстро, будто у нее тоже был Рывок. Собственно, почему бы и нет.
– Кто? – коротко спросила она.
– А то ты не чуешь.
– Не тяни время. – Она смотрела на меня в упор, глаза были уженифига не добрыми. – Кто?.
Я, конечно, мог соврать – «ополченцы какие-то,где-то десяток». А сказал правду. Из чистого расчета: если эта горячий парень дойдет сюда и устроит то, что умеет, у сидящего на привязи меня появятся варианты. У совравшего меня вариантов не будет никаких – Итта быстро бы раскусила хитрость.
– Веттский, – сказал я. – Лично. При нем десятка три свиты, идут ходко, будут к рассвету. Может, раньше, если знают дорогу. А они, похоже, знают.
Нож, подумал я. Дошел все-таки, тощая ты бесшумная сволочь. С меня причитается – если доживу до момента, когда с меня можно будет что-то стрясти.
Итта не выругалась. Она вообще не изменилась в лице.
– Рано, – сказала она куда-то в сторону. Не мне. – Совсем рано…
А Веттский тем временем пер по прямой,через болото не разбирая дороги. Рассвета он ждать не стал. Он вообще, как я понял позже, не любил ждать.
Стена огня встала над болотом от края до края– не всполох, не фаербол, а именно стена, ровная и высокая, – и пошла вперед,выжигая туман, ряску и ковер притаившейся в траве мелочи. Мелочь горела молча – Чутье донесло, как разом, одним счетом, лопнули полсотни меток. Приманка, или передовой отряд – что бы они не изображали, но перестали существовать за три удара сердца. Следом перестала существовать и вся домашняя заготовка: из-за стены огня, сквозь нее – вылетел клин всадников, и впереди клина шел он.
Первый бес, кинувшийся наперерез, умер от простого, почти ленивого взмаха – сияющая кромка клинка развалила его вместе с костяной броней. Второго затоптала черная зверюга, идущая сквозь тварей с равнодушием катка. Клин за спиной барона разошелся двумя крыльями, и гвардия принялась разбирать коробкибесовского строя.
Поредевший строй бесов выплюнул латника, синхронно с ними проведшего атаку на Пламенного. Барон принял крюк на клинок, пламя в момент контакта уплотнилось, и черная сталь, проламывающая большинство кирас, потекла. Латник еще пытался что-то изобразить обратным махом, когда белая кромка вошла ему под смотровую щель и вспыхнула.
Словно дожидаясь этого момента, Пастырь раскрыл веер.
– ЛОЖИСЬ! Волна!
Кому заорал, зачем – привязанным-то? Рефлекс, наверное. Соседи мои вжались в свои коряги, а я сделал то, чего сам от себя не ждал: на непонятно откуда взявшемся рефлексе распахнул паутину и вывернул все, что в ней было, в Покров.
Ударило.
Даже раненый…или все же поврежденный, даже с моим наконечником в узле, старый гомосек выдал такое, что ночь на мгновение стала белой. Мир зазвенел, качнулся в мою сторону и уперся в серую пленку. Меня обнимал кокон – глубокий, матовый,тоньше волоса, но прочнее стали. И волна, которая должна была выключить меня, как лампочку, вязла в нем, стекала, расходилась мутными кольцами. Не вся – в голове все равно бахнуло, что-то отчетливо хрустнуло в груди, – но я остался в сознании. Один из немногих, судя по всему, это если не считать что не все и пережили волну.
Барона волна уронила, вмяла в землю, но и только. Ну, еще разозлила, очевидно – во всяком случае, поднявшись он попер на Пастыря как бы не быстрее прежнего.
Я же сидел целый и почти невредимый посреди оглушенного лагеря, и меня накрывало сложносочиненным чувством. Процентов на двадцать это была благодарность обновке. На остальные восемьдесят – тоскливое понимание, что вырубило таки не всех, и эту самую обновку увидели.
Впрочем, долго философствовать мне не дали.
Единственный оставшийся бес, карауливший нас, явно получил какой-то сигнал и развернулся к пленным. С зазубренным копьем наперевес и с абсолютно читаемым, никакого переводчика не надо, выражением на морде. Да и не сложно было догадаться, логика лежала на поверхности. Я бы сам так распорядился, будь я на их месте… так, не будем забегать вперед.
Надзиратель занес копье над Сайхом.
«Рывок».
Рваная паутина взвыла всеми оборванными нитями, в глазах плеснуло красным – по ощущениям, прямо из мего сердца. Ремни, которыми меня приматывали к коряге, остались на коряге: Система в свое время честно предупредила, что переношусь я «с одеждой и подсумком», а вот про путы, притянутые к постороннему предмету, в инструкции ничего не было. Спасибо за лазейку, с меня свечка… кому тут у вас их ставят.
Выплюнуло меня за спиной беса – криво, с недолетом в полшага, с вывернутым наизнанку желудком – поспешил я расслабится, ну да насрать. Руки все еще стянуты за спиной – веревки, видимо, посчитались за одежду, оружия нет, зато есть масса, помноженная на злость. И я врезался в тварюгу всем телом. Бес запнулся, зазубренное острие ушло мимо Сайхова горла в корягу – а потом тварь извернулась и махнула в ответ, вслепую, наотмашь, и увернуться в моем положении не светило никак.
Зазубренное железо соскользнуло – Покров я, оказывается, так и не распустил, – и ушло вбок. Я не почувствовал ничего. Вообще. А вот бес почувствовал – точнее, завис: его глаза заметались между мной и мной же, будто картинка перестала складываться. Свой? Чужой? Теплый, но серый? Полсекунды когнитивного диссонанса – в бою это вечность.
Вечности хватило Смоле. Он, как выяснилось, полночи молча перетирал свою привязь о скол коряги, и теперь его освободившиеся лапы почти оторвали бесовскую голову.
– Режь! – Сайх уже развернулся спиной ко мне, подставляя путы под зазубрины трофейного копья, которое я кое-как перехватил связанными руками. – Быстрей!
Резали путы, по цепочке передавая железо из рук в руки, пока болото вокруг горело, билось и умирало. Клык, Ржава, сборщики… Одиннадцать оборванных, поломанных, полубезоружных людей посреди чужого боя – но уже не привязанных. Уже есть варианты, значит.
– Держимся кучей, уходим на север! – рявкнул Сайх, перехватывая копье поудобнее. – И… – он запнулся, глядя на меня. Точнее, на серое нечто, которое меня облегало. Глаза у него были – как у человека, который нашел в супе волос. Вместе с мошонкой – И сними с себя эту дрянь. Быстро.
Я снял. Распустил, в смысле, – Покров послушно стек с меня, – и заметил, как выдохнули окружающие. Ничего, ребята. Я сам от себя не в восторге, если что.
Даже сейчас, задним числом, затрудняюсь внятно объяснить – почему. Могу насыпать красивых версий: что раненый Пастырь, уйди он этой ночью, вернется за мной лично, – он злопамятный, я проверял. Что мой наконечник торчал в его загривке, а я жмот и своего не бросаю. Что где-то там, у веера, стояла Итта со своим осколком и своим «подумай до утра», и мне доусрачки хотелось дать ответ до срока. Все это правда, и все это вранье.
Так что пока остатки отряда, огрызаясь, оттягивались на север, я побежал на юг. Туда, где сходились горячая дыра и ледяная клякса.
И снова активировал покров.
Удар сердца.
Я бегу через гриву, через самую гущу, – а гуща меня не видит. Мелочь прыскает во все стороны от пожаров, бесы перестраиваются, треш угар и содомия, – и все это огибает меня. Не шарахается, не расступается почтительно, как перед Иттой, – просто корректирует траектории, обтекая, как обтекают камень. Или своего.
Пастырь и барон сошлись у загонов, и это было…впечатляюще Я видел, как Грайвен резал тварь третьего ранга. Видел дуэль неслабого, как оказалось, мага с авантюристом. За полтора месяца насмотрелся на три жизни вперед. Но такого не видел.
