355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Яков Цветов » Синие берега » Текст книги (страница 10)
Синие берега
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 22:57

Текст книги "Синие берега"


Автор книги: Яков Цветов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Минут через двадцать те, трое, не очень уверенно подходили к ели. Никита пропустил их. А когда оказался у тех за спиной, выступил.

– Стой! – Винтовка наизготовку. – Стой!

Данила и Саша вмиг обернулись. Мария, ошеломленная, отпрянула в сторону. Никита и Тишка-мокрые-штаны шли прямо на них. Саша сдернул с плеча винтовку.

– Брось винтовку, – приказал Никита. В голосе слышался тон превосходства и насмешливости. – Нашел играть чем. Брось!

Саша решительно:

– Не подходи! Стрелять буду!

– Попробуй. Уши надеру... – Тот же насмешливый тон.

– Не подходи! – повторил Саша. – Еще шаг, и стреляю.

– Ладно. – Никита и Тишка-мокрые-штаны остановились. – Какой части, старина? – спросил Никита у рыжеусого.

Данила не спускал подозрительных глаз с желтых голенищ Никиты. "Фрнцевские сапоги?.."

– Так какой части, говоришь?

– А я не говорю. С чего ты взял, что говорю? – Данила продолжал рассматривать Никиту и Тишку-мокрые-штаны. – А вы кто?

– Как это кто? Красноармеец Никита из Луги. Вот кто. Не слышал? Так я и думал, что не слышал. А этот красавец – Тишка-мокрые-штаны. Может, знаешь?

– А на кой мне твои Мокрые-штаны? Скажи, чего тебе надо от нас, и проваливай.

– А вот чего. Кто вы есть?

– Бойцы Красной Армии. И пошел ты ко всем чертям со своими расспросами, – сердито произнес Данила: видит же, что красноармейцы. Сказал тебе, и не мешай идти.

– Значит, Красная Армия? – Никита не придал значения тону Данилы видел: от испуга это, от неуверенности. Он перекинул винтовку за спину сигнал тем, у моста: все спокойно, винтовка не потребуется. – Так куда путь держите?

– Куда, куда... – сдержанно-враждебно буркнул Данила. – А никуда. Идти некуда. Везде немцы.

– Давай за нами! – требовательно произнес Никита.

Саша взглянул на Данилу: стрелять?

Никита заметил этот взгляд, усмехнулся:

– Переодетые, думаете, фрицы за вами гоняются?.. Ничего не скажешь, обстановочка.

"Шут их знает, вроде нет, не фрицы переодетые", – склонялся Данила к этой мысли.

– Убери, Сашко, – дернул головой, показывая на винтовку.

3

Андрею все еще хотелось спать, тело было тяжелым, ноги слабо повиновались. Но тоже, вслед за Писаревым, выбрался наверх. Присел на землю возле блиндажа. Тепло дня еще не убыло на песке.

Из кустарника, в котором был протоптан проход в третий взвод, неожиданно появился Никита, он держал винтовку наперевес и вел перед собой Данилу, Сашу и Марию. У Данилы между пальцами торчал огонек цигарки.

– Товарищ лейтенант! – приставил ногу к ноге Никита. Он собирался доложить, как полагается.

Андрей поднялся, махнул рукой – жест, означавший: короче, в чем дело?

– Политрук приказал доставить в роту вот этих. Недалеко от моста задержали. Никаких документов. И не могут толком сказать, чего надо им у переправы. У этого, – показал на Сашу, – винтовка была.

– Кто такие? – жестко оглядел Андрей троих сразу.

– А такие... – почти вызывающе ответил Данила. Он не мог подавить в себе обиду: слишком сердито допрашивали у моста его, Сашу и Марию, отобрали бинокль, винтовку и как подозрительных с конвоиром доставили сюда, и Данила дал волю раздражению. – Ваши уже требовали: руки вверх! Где ж это видано, чтоб красноармейцы руки вверх поднимали?

– А документов почему нет, что красноармейцы?

– А потому нет, что в полк из санчасти самовольно смотались. Сдезертировали оттудова, одним словом. Кто ж нам какие документы даст? укоризненно посмотрел Данила на Андрея. – А девка по дороге прибилась к нам. Не на смерть же оставлять. Красноармейцы же...

Андрей не сводил глаз с петлиц Данилы: показалось, что на них следы знаков различия, которых нет. "Содрал. На всякий случай". Охваченный подозрением, Андрей зло прищурил глаза:

– Звание?

– Мое звание войну держит, товарищ лейтенант. Рядовой!

– Назовитесь, – потребовал Андрей.

– Ну, Данила Никитин я.

– Ты? – перевел Андрей взгляд на Сашу. Саша стоял на своих длинных, прямых ногах позади Данилы, голова опущена, будто и в самом деле в чем-то виноват.

– Рядовой Афанасьев.

– А девка, – поспешил объяснить Данила, видя растерянность Марии, никуда не приписанная, ну, гражданская.

– Полк? Дивизия? – допытывался Андрей.

Данила назвал свой и Сашин полк, назвал дивизию.

Верно, на Ирпене стояли, левый сосед, – помнил Андрей.

– А оружие куда девал, рядовой Никитин? Или так и воевал без оружия?

– Из санчасти, товарищ лейтенант, известное дело, уходят с перевязками, оружия не дают.

– А рядовому Афанасьеву винтовку выдали, ту, что на мосту отобрали? В виде исключения?.. Так вот, есть оружие – возьму в роту. А кто оружие бросил, – налево, кру-гом! И к чертовой матери.

– А ты, лейтенант, не шуми. – Рывком скинул Данила с плеч вещевой мешок, одним движением развязал его, и Андрей увидел котелок, ложку, несколько пачек махорки, нательное белье, еще что-то и под всем этим гранаты. – Пять штук! По дороге с ним, – кивнул на Сашу, – вооружились. Большие спокойные крестьянские руки зажали гранаты. – Биноклю твои бдительщики отняли, а добром энтим не поинтересовались. Спешили дюже биноклю отымать. Похвалили ищо... Как это сказали?.. Во, – вспомнил, восьмисильный, цейсовский. Трофейный, выходит, так? Пусть восьмисильный, пусть там цейсовский или какой. Не жалко. Сам чужое отхватил. Не жалко, медленно уступал Данила. – Пусть. Раз пондравился. – Спохватился, что говорлив. От волнения, понял. – Так берешь, лейтенант? А не возьмешь, пойдем, отпустишь если. Где-нибудь да приплюсуемся.

Андрею начинал нравиться этот рыжеусый самоуверенный крепыш. Но все еще сохранял строгий, недоверчивый вид. Он опять посмотрел на Сашу. Вылинявшие, в болотных пятнах гимнастерка и штаны, мятая, кургузая пилотка, грязная повязка вокруг головы. "Как горестный нимб", – подумал Андрей, всматриваясь в Сашу, будто искал следы терний. Потом глянул на его босые ноги. Ноги были одного цвета с землей, на которой он стоял.

– Сапоги кинул, чтоб легче было драпать?

– Не бросил он сапоги, – почти закричала Мария. – Вот его сапоги! выставила вперед ногу. – Зачем говорите так? – настойчиво, чуть не плача, продолжала она. Сердце билось неровно, стукнет-стукнет, остановится, еще стукнет, остановится, даже дышать оттого было трудно.

Андрей увидел ее расширившиеся, полные правды глаза. Если б глаза ее с большими черными зрачками и золотистым отсветом были не продолговатыми, овальными, а круглыми, они походили бы на цветущие подсолнечники, почему-то подумалось ему. "Как у Танюши..."

– Не бросил он сапоги! – Слезы душили Марию. Сдержалась, не заплакала.

– Пять шагов в сторону, – приказал ей Андрей.

– Никуда от них не пойду. – Но под властным, непреклонным взглядом Андрея отошла немного вбок. Никогда с ней так не обращались. Если не считать того, что произошло там, на мосту. Это просто жестокий человек, решила она, камень!

Данила уже не сомневался: лейтенант прогонит. Ко всему придирается, все ему не так...

– Так берешь, нет?

– Как стоишь перед командиром, рядовой Никитин? – одернул Данилу Андрей. – Разговариваешь как?

– Виноват, товарищ лейтенант.

"Два штыка в моем положении тоже прибыль, – раздумывал Андрей. – Да девушка, перевязывать, наверно, сможет. Дело нехитрое".

– Ладно, – сказал.

– Чего ладно? – потерянно спросил Данила. Он снова сбился с тона и быстро поправился: – Не понял, товарищ лейтенант.

– С пулеметом управишься? Или только гранаты бросать обучен? – Это и был ответ, сообразил Данила.

– Так точно! – Он уже чувствовал себя под командой. – Ко всему приучен. Руки у меня русские, веселые...

– Хорошо. Возможно, придется пострелять из "максима". А потом к своим пробираться будем.

– А пробираться, разрешите доложить, товарищ лейтенант, – Данила запнулся, – пробираться – бо-ольшая сила нужна. Немец уже везде – и там и там дорогу нам перекрывал.

– Не паниковать. – Андрей повернулся к Марии: – Возврати сапоги.

Мария, притихшая, безропотно опустилась на траву и, слегка упираясь носком в задник, стянула с ног сапоги. Андрей увидел ее исцарапанные колени. Она заметила этот взгляд и прикрыла колени ладонями.

Она поднялась.

– Надевай, – кивнул Саше. – У меня рота, а не команда босяков. – И Валерику: – Где Тонины сапоги?

– А в блиндаже. Голенища сильно пробиты пулями.

– А все ж сапоги. Принеси. И санитарную сумку ее. – И – опять к Марии. – Перевязывать сумеешь в случае чего?

– Попробую.

Валерик принес небольшие сапоги со следами пуль, санитарную сумку и передал Марии.

– Вот еще бери, – небрежно бросил ей берет защитного цвета. – Вдруг налезет на твой кандибобер, – насмешливым жестом изобразил этакую прическу.

Мария на лету поймала берет. "Что начальник, что его подпевала оба..."

Валерик смотрел на Андрея.

– Вы б подзаправились, товарищ лейтенант, – наставительно произнес он. – Отощаете с голоду. И я из-за вас тоже. Как раз кухня приволоклась. Народ уже наворачивает.

– А знаешь, есть не хочется. – Ему не хотелось есть.

– Всегда вы так, – проворчал Валерик. – С утра ж не ели.

Андрей развел руками: что поделаешь?

– Котелки есть? – спросил Данилу.

– А как же солдатам без котелков?

– Подкрепитесь пойдите. Кто знает, когда еще придется поесть.

Данила, Саша и Мария, голодные, потянулись на дымок кухни.

Андрей двинулся вдоль траншеи. Валерик увязался за ним.

– Вернись! – заметил его Андрей.

– Почему это – вернись? Служба моя такая.

– Ты вот что, "служба такая", рубани каши как следует, ложись и поспи. И уже я буду тебя будить. Понял?

– Как же вы один, товарищ лейтенант? – озадаченно вскинул глаза Валерик и, как всегда в таких случаях, сбил пилотку на затылок, пряди волос тотчас спали на лоб. Он определенно не знал, подчиниться или вместе с Андреем идти дальше. – А вдруг фриц опять?

– А тогда я тебе свистну. А сейчас – поворачивай. Выполняй!

Валерик нехотя, понуро пошел назад.

4

Воздух наступавшего вечера помутнел, все стало синим – песок, луг и поле, и роща, и холм впереди. Андрей поравнялся с сосной, прямой, как стрела, сосна отбрасывала далеко от себя длинную тень. "Только девятнадцать, – посмотрел Андрей на часы, – да четырнадцать минут в придачу".

В стороне противника тихо, как в пустынном месте. Наверное, птицы поют, стрекозы летают. Да есть ли кто-нибудь там? – прислушивался Андрей. Ветер, сухой и быстрый, бежал прочь от него, и движение ветра обозначал след на пригнувшейся траве. И опять ни с того ни с сего в голову полезли: зеленая калитка на Адмиральской двадцать три, лучшая школа в городе, белый берег Ингула... Андрей подивился, что мелочи живут в сознании несоразмерно своему истинному значению.

У пулеметной ячейки Андрей остановился.

– Тимофеев?

Тимофеев, свернувшийся калачиком возле пулемета, дремал.

– Я! – вскочил.

Тотчас поднялся и второй номер, длинноногий Ляхов, недавний слесарь московского завода.

– Тимофеев, пришлю сюда пулеметчика, – Андрей подумал о Даниле. – А вы – на свое место.

Андрей зашагал дальше. Дошел до блиндажа первого взвода. Рябов, скрестив ноги, сидел под кустом и не спеша ел. Увидев ротного, осторожно отставил котелок и собирался встать.

– Сиди, сиди. – Андрей тоже сел на траву, возле Рябова.

– Поспал?

Рябов неопределенно посмотрел на Андрея.

– Спал, товарищ лейтенант, – почему-то виноватым голосом сказал. Весь взвод по очереди отдыхает. Не то без сил будем, – как бы оправдываясь, добавил он.

Русоволосый, лобастый, с пытливым прищуром глаз, Рябов все делал с паузами, говорил медленно, тоже с паузами, будто все время прикидывал, что и как сделать, что и как сказать. Говорил без жестов, не меняя интонаций, и потому слова его казались менее убедительными.

– Самое время отдохнуть. Если все подготовлено к делу, – одобрительно сказал Андрей. – Участок твой, считай, самый горячий в нашей обороне. Учти. Дашь промашку, все полетит к такой-то матери. Проверяй связь, напомнил Андрей. – Видишь, и телефончики взводам подкинули. Забота о живом человеке, как говорится. – Помолчал. Наклонился, как бы для того, чтобы на ухо сказать, и внятно, в полный голос произнес: – Отход – три красные ракеты. Ты знаешь. Внизу будет плот, знаешь. Есть вопросы? Нет? Тогда бывай...

Андрей спустился к берегу. Метрах в ста, как мосток, виднелся на воде плот. Поодаль, у самого обрыва, темными кругами лежали баллоны на белом песке. Андрей постоял немного, еще раз грустно подумал: "Было бы кому переправляться..."

5

Андрей вернулся в свой блиндаж. Его обдало запахом махорки и пота: в блиндаже находились Писарев, Валерик, Кирюшкин, Данила и еще бойцы, пришедшие сюда покурить. Мария приткнулась в углу. Андрей пригляделся: голова ее лежала на поднятых коленях Саши, наверное, дремала. "Вот чего мне не хватало – влюбленной парочки..."

– Валерик, – громко сказал. – Веди Данилу к пулемету. К Тимофееву.

Валерик покровительственно кивнул Даниле:

– Пошли.

Данила, помедлив, с достоинством поднялся, ткнул под сапог и придавил окурок цигарки, посмотрел на Марию с Сашей, двинулся за Валериком вслед.

– Кирюшкин, крути в третий, – подошел Андрей к телефонному аппарату.

Андрей приложил трубку к уху.

– Семен. Как у тебя? А-а... Пока порядок, значит? Да и у меня. И правее тоже. Что? Может быть, может быть, выпутаемся. Все? Ладно.

"Только б не промедлить и вовремя взорвать мост, – тревожился Андрей. – Все в порядке, сообщает Семен. Семен – человек точный, быстро ориентируется в обстановке и принимает твердые решения. И Володя Яковлев парень смышленый. У переправы бойцы с противотанковыми гранатами, с зажигательными бутылками. На случай, если немцы двинутся на мост. Сомнительно, сомнительно... На мосту, должны немцы предположить, кое-что скрывается. – Андрей часто прикидывал в подобных положениях, что может противник предпринять. – Но и противнику не грех подумать, как я могу поступить. Возможно, что примет в расчет и то: раз переправу не взорвали, значит, будем ее защищать. Едва ли пойдут немцы на мост в лоб. Всего скорее, все-таки, попробуют смять оборону у Рябова, в обход выйти к самой переправе и захватить целехонькой. – Андрей устало смежил веки, но мысли не обрывались. – Алгебра... – вздохнул. – Но и противник решает алгебраическую задачу с неизвестными. Ему в этом смысле не легче, чем мне. – Он открыл глаза. И усмехнулся, подумав: – А все равно, мне не легче оттого, что ему не легче..."

Он сидел, обхватив руками голову: все ли сделано для предстоящего боя, если немцы двинутся до того, как взорвет мост. Самое главное, как можно меньше потерь, каждый боец в поредевшей роте сейчас особенно дорог.

Андрей вытряхнул из пачки папиросу, щелкнул зажигалкой, из тонкого круглого отверстия торопливо выскочил похожий на длинный ноготь оранжевый огонек. Закурил.

Что же не предусмотрено? Мысленно шел он от взвода к взводу. В третьем взводе ясно, бойцы готовы к отражению атаки, у Рябова, сам проверял, тоже, и у Вано вроде бы порядок. На блиндажах по три ряда бревен – ничего накатники: сделали, что смогли. Брустверы окопов прикрыты дерном, кое-где перед ними воткнуты низкие кусты. Нет, для ориентира противнику не подойдет. Что еще, что еще? – размышлял Андрей. – Ну, на чем перебираться на тот берег есть. "Ладно, будем ждать. Мост взорву вовремя. В этом, собственно, и смысл".

Он запустил руку в свалявшиеся волосы, пальцы ощутили песок. Волосы сухие, слишком жесткие. "Колючая проволока, хоть заграждения оплетай".

Андрею захотелось есть, он был голоден, по-настоящему голоден.

– Валерик, каши или чего...

– А это мы разом. – Тон Валерика уверенный и довольный. – Народ уже по второму разу ложками стреляет. Котелки налили по края, вот и добирают, чего в обед не смогли доесть. Впрок животы набивают. – Стараясь походить на старших, присел на корточки, степенно развернул шинель, в которую был закутан котелок. – Может, на воздухе?

– А-а.

Андрей примостился напротив блиндажа – чуть что, и Кирюшкин кликнет. Валерик хлопотливо поставил перед ним котелок, еще теплый, положил ложку:

– Наворачивайте.

Андрей засмеялся, он привык, что Валерик в таких случаях позволял себе запросто обращаться к командиру. Он пристроил котелок на коленях и стал есть.

Неподалеку расположились бойцы, с шумом прихлебывали они из котелков. До Андрея доносились скупые, грубоватые шутки, сдержанные, сквозь зубы, смешки, и ругань, и короткие вздохи... Задача, которую поставил бойцам, подумал он, – воспринималась ими как обыкновенная. Настолько вымотались они, что было безразлично, какое дело делать на войне. Прикрывать отход? Держать переправу? Не все ли равно! Раз обстоятельства принуждают. На войне, собственно, постоянно от чего-нибудь зависишь. От приказания командира, от атаки противника, от всего...

– Эх, не кулеш, доложу вам, товарищ лейтенант, – довольно пробасил боец с крутыми плечами. Петрусь из Бобруйска, узнал Андрей. Петрусь Бульба. – Не кулеш, а райское блюдо, хочь и в котелок навалено. – Он сидел, скрестив ноги, и размеренно опускал ложку в котелок, выбирая кусочки мяса.

– Райское, райское, – подтвердил Андрей. Кулеш и в самом деле был вкусный. Еще бы, когда наголодался. Слова Петруся Бульбы напомнили ему шутку комбата о встрече в раю, и он усмехнулся: вот и райская еда уже...

Петрусь Бульба вычерпал все до дна, облизал ложку, сунул за голенище. Потом широко провел ладонью по губам. Не удержался, опять похвалил кулеш. Теперь разделял он свое удовольствие с Ершовым, сидевшим поодаль.

– Верно говорю, первый сорт! – восторженно крякнул Петрусь Бульба. Хлебал бы и хлебал, верно говорю?

– Про сорт давай не будем, – охлаждающе махнул рукой Ершов. – Сорт, он зависит от аппетиту. Не жрамши, и старой кобылы мясо за высший сорт сойдет.

Петрусь Бульба выдернул пучок травы и вытер котелок, домовито достал кисет, свернул цигарку.

– Покурю пойду. А то и вам на цигарку, товарищ лейтенант?

– А махра хорошая?

– Только у меня и есть такая, товарищ лейтенант. Сам на приусадебном вырастил. Уходил когда по повестке, заместо всего целую торбу добра этого прихватил. Докуриваю остаток. Свернуть, товарищ лейтенант?

– Давай махру. Сверну и сам.

Петрусь Бульба аккуратно оторвал от газеты полоску, осторожно, чтоб не просыпать, вытряхнул из кисета золотисто-зеленые крупинки махорки, передал Андрею и направился в траншею: покурить.

Андрей проводил его взглядом. Он подумал о нем, о тех, кто был сейчас рядом. Они проживут еще один день, неполный, вот этот и, возможно, еще одну ночь, тоже неполную. Во всяком случае, многие из них. Все это знали, но никто не говорил об этом, словно и не их касалось. Их одолевала злость, такая злость, что, знай о том немцы, не сунулись бы сюда, подумали бы... Но немцы не знали этого и, конечно, сунутся.

Прикрыть отход вполне могла б и рота Миши Кальмановича, вторая рота, ее меньше потрепали, – подумал Андрей, – и третья рота могла бы. "Но и я тоже. Почему бы и не я?.. Каждому, в конце концов, приходится взрывать какую-нибудь переправу. Не обязательно, конечно, переправу. Но что-то вроде. Что-то свое". Так сказать, для будущего мира сделать, чтоб был он, потом, после войны, этот мир, таким, каким хочется, чтоб он был.

Мысль эта, возникшая на пути от командного пункта батальона в роту, мысль о том, что небольшое и несложное в сущности дело – взорвать мост тоже как-то скажется, пусть капельку, на будущем, не выходила из головы. Просто она стала уже естественной. Он понял, что нужно об этом думать. Нужно потому, что это придавало силу и решимость. Он порывисто вобрал в себя воздух. Прохладный, горьковатый, у воздуха был привкус хвои.

Андрей почувствовал себя готовым ко всему. Все-таки выспался, как-никак – почти два часа, и поел вот. Он согнул полоску газеты, как бойцы делали, ложбинкой, из махорки, оставленной Петрусем Бульбой, свернул цигарку, припал к земле – быстро прикурил. И, пряча зажженную цигарку в ладонях, глубоко затянулся.

Мгла растворяла все. Уже слабо виднелись потемневшие вершины сосен, стали погасать тени впереди. Пространство словно наполнялось густым холодным дымом.

Андрей поднял голову: те же звезды, что и вчера, переполняли небо. Лес и холм под звездами казались теперь гораздо ближе, чем были днем, и потому выглядели суровей и еще более зловеще. Он представил себе дорогу из города, истыканную двигавшимися огоньками подфарок. До двух тридцати, или около того, будут части перебираться через мост, и надо же время, чтобы подальше уйти от переправы. Не накрыли б дорогу самолеты, пока части будут на виду. Ну, тут он бессилен. У него свое.

Дело его, Андрея, дело первой роты, может быть, вот сейчас начнется. Надо действовать, надо действовать. Еще раз связаться со взводами. С комбатом не надо. Если б что-нибудь было, тот и сам бы позвонил. "С комбатом погожу. – Он смотрел в пустое пространство. Качнул головой: – А позвоню. Хоть голос еще раз услышу..."

Не успел позвонить.

– Ты, Писарев? – За спиной шаги.

– Я.

– Как там? – повернулся Андрей.

– Нормально. Последний – третий – плот сколачивают. – Писарев присел рядом.

Андрей взглянул на часы. "Сейчас двадцать шестнадцать. До двух тридцати далеко..." Он подумал, до того, как начнет просеиваться утренний свет, вокруг опустеет, уйдет артиллерия, что на том берегу, уйдет комбат, уйдут вторая рота, и третья, все уйдут, и он останется здесь один. Один с горсткой бойцов, которая все еще считается ротой. И полтора километра тысяча пятьсот метров родной земли, по которой проходит ротный рубеж обороны, еще несколько часов будут советскими. Что-то сдавило горло, и он ни слова не произнес, только подумал об этом, и оттого, что не смог ничего сказать, стало еще тяжелее на сердце.

6

Разведчики еще не вернулись.

Они отправились четыре с половиной часа назад. Предстояло, незаметно двигаясь орешником, обогнуть луг и поле за ним, спуститься в овраг, подняться, выйти в еловый лес, затем взять северней, на плавни, пробраться через плавни и подойти к окраине селенья, скрывшегося за холмом, за рощей.

Будто сам с разведчиками шел, Андрей отчетливо представлял себе луг, поле и овраг, приваленные темнотой, вслушивался в настораживающий шорох камышей в плавнях, в густое бульканье жижи, тронутой ногами, и голову кружил кисловатый дух болотной воды. Местность эту видел он не по карте, он знал там каждую тропку, каждый кустик знал – совсем недавно все это было передним краем его роты. В бинокль можно разглядеть силосную башню, она как раз на окраине селенья, метрах в ста от большака. А пройти по большаку еще триста метров – и откроется, окруженная соснами, мельница из красного кирпича. Мельница в бинокль не видна, но перед глазами Андрея вот она... В силосной башне, наверху, и на мельнице были тогда установлены пулеметы Рябова и Вано. Андрей помнил, помнил все. Теперь там было расположение противника и туда отправились разведчики. Ребята пошли толковые – Капитонов, Абрамов Костя, Иванов, они тоже знали эту местность, как свою деревню. Еще бы, рыли там окопы, по тропинке, петлявшей меж сосен, ходили к полевой кухне, на прикрытой деревьями полянке собирались на политчас.

Дорога неблизкая, – прикидывал Андрей, – километра три-четыре, туда и обратно, а то и больше. Напрямую если б, то вон передний край противника. А дело у разведчиков нелегкое – установить исходные позиции танков. Это требует времени, и немалого. Часа через три появятся, не раньше. Хорошо б, установили, где танки...

Впрочем, – размышлял он, – можно было разведку и не посылать. В конце концов, что бы она ни разведала, ничего не изменить. Рота прикрытия, – это же ясно... Какие бы силы ни противостояли, она должна выполнить задачу: до двух тридцати удерживать берег и переправу, потом взорвать ее. Роте предстоит нечеловечески трудное, даже на войне, – остаться здесь, на небольшой прибрежной полоске земли, которую отдают противнику, после того, как все уйдут, без надежды выбраться отсюда.

"Рота прикрытия, – это же ясно..." Он удивился спокойствию, с каким подумал об этом. Потому, наверное, что до двух тридцати очень далеко и был он еще отделен от опасности.

Андрей ждал, когда наступят минуты, в которые предстоит выполнить то, что потребует опыта целой жизни. Его жизненный опыт – три месяца войны, и это гораздо больше, чем двадцать два года, которые до того прожил на земле. И хотелось, чтоб минуты эти уже миновали, были позади, пережиты.

А время длилось, длилось. Он мог бы поклясться, что время не трогает стрелки на часах, что стрелки остановились, особенно та, короткая, всегда неторопливая. Сколько же прошло с тех пор, как комбат звонил? Минут тридцать, наверное. Он снова взглянул на циферблат. Оказывается, лишь девять минут. Только девять минут? – нервничал Андрей. – Столько терпения нужно, чтоб дотянуть до двух тридцати! А может быть, может быть, течение времени потому казалось медленным, что ночь – тихая, спокойная, и ветер немного унялся. Тишина особенная, грустная, какой и представить себе нельзя, она подавляла своей неподвижностью.

"Черт его знает, противника! А вдруг второй раз не полезет на ночь глядя? Ночью немец воевать не любит, это уже известно. "Рус, бай-бай! Нахт нитс – паф-паф, – обычно кричал в рупор. – Утром нашинай будем..." А под Житомиром, кажется, часа через два после "Рус, бай-бай", ударил и мы откатились километров на двадцать. А в общем, ночи немец опасается. Может, роте удастся отойти незаметно, без боя, – подумал Андрей. – Если б!.."

И он уже шел по дороге на противоположном берегу, видел редкие желтоватые перелески, песчаные бугорки, травянистые лощины, безошибочно поворачивал, где надо, и шел, шел, уверенно, хоть никогда нога его не ступала здесь. Путь к высоте сто восемьдесят три был в его воображении той самой, хорошо знакомой с детства дорогой через Ингульский мост на Терновку или мимо элеватора на Водопой и на Гороховку...

"Если б отойти без боя... Размышляя, Андрей все-таки постепенно склонялся к тому, что боя не миновать. Мало шансов, чтоб без боя. Все-таки, думать надо о бое. – Он вынул из кармана смятую пачку папирос. Пальцы нашарили папиросу. Сунул в губы. – Не в бое даже дело, – продолжал думать. – Как в положенное время на виду противника перебраться на тот берег, вот дело в чем... – вздохнул. "Ладно, как-нибудь переправимся..." На миг представил себе плоты и лодки, они плыли перед глазами, зыбкие, легкие, какие-то невсамделишные. "Переправимся..." Андрей жестко усмехнулся: "Если будет кому переправляться..." И у надежды, пусть самой несбыточной, есть границы. Он дошел до самой границы, дальше – конец. И еще раз потерянно подумал: "Если будет кому переправляться..." Он подавил в себе эту мысль.

– Товарищ лейтенант... – Кирюшкин передал Андрею телефонную трубку. Комбат.

– Я! – приложил Андрей трубку к уху.

Опять о том же, о разведчиках? Ну да.

– Как? Ребята все еще в гостях? – спокойный и теплый голос комбата. А-а, понятно. Жди, жди...

Андрей знал, столько в эти последние часы у комбата дел, – скоро батальон начнет отход. И звонит комбат, понимал Андрей, чтоб поддержать его дух, чтоб хоть еще какое-то время не ощущал одиночества. Одиночество страшно потому, что человек остается один на один с целым миром, в котором много боли, страха. И комбат понимал это. И Андрей понимал это. И старался преодолеть в себе что-то такое, неуместное сейчас, что-то мешавшее ему, хотел оттеснить надвинувшееся чувство безысходности, когда вокруг пусто, никого. Он хотел забыть на какое-то время все, что с ним происходило, и не думать о том, что еще должно наступить.

В сердце хлынула волна благодарности этому, похожему скорее на преподавателя, чем на комбата, седому, с истомленным лицом, иссеченным крутыми морщинами, как затвердевшими ссадинами, человеку, уже потерявшему на войне все, кроме собственной жизни, которой, видно было, он теперь и не дорожил. Комбат не уходил из глаз. Долговязый, сухощавый, с потухшей папиросой между пальцев, сидел он на пне возле землянки и участливо смотрел на него. Он и сейчас был еще недалеко, комбат, спокойный и строгий, терпеливый, добрый, он был рядом, и от сознания этого делалось хорошо и казалось, нет такого, чего нельзя превозмочь.

Кирюшкин, кажется, опять задремал над телефонным аппаратом.

– Кирюшкин, – потряс Андрей его плечо.

– Да?..

Андрей выбрался из блиндажа. Легкий ветер, налетевший с реки, обдал песком лицо Андрея. Он смежил веки. Потом обвел глазами сомкнувшееся вокруг него пространство, в черном воздухе ничего нельзя было различить, он прощался с этим краешком земли, который должен удерживать до двух тридцати. Во что бы то ни стало. И он отстоит этот краешек до двух тридцати, во что бы то ни стало. Он понимал, конечно, что тут, между рощей и холмом, где находился противник, и берегом, где стояла рота, лишь клочок войны. Но для солдата, в ту минуту, когда на него идут танки, главная война здесь. И здесь должна быть победа.

"Я знаю, они меня одолеют, – грустно покачал головой, – их много, очень много, и пушки, и танки. Противник пустит танки. – Андрей уже не сомневался в этом. – Потом пойдет пехота, превосходящая мои силы. И все-таки я должен выстоять, пока не перейдут переправу последние наши подразделения". И с новой силой охватила Андрея уверенность, что удержит переправу, сколько надо, и взорвет ее. И взорвет ее, во что бы то ни стало. Об этом думал он все время. Только минута, та, что наступит после двух часов двадцати девяти минут, только эти тысяча пятьсот метров оставляемой земли, только мост, контуры которого и во тьме выдавали его тяжелую и неподвижную красоту и которому осталось недолго жить, только это было важно сейчас, все остальное уже не имело значения. Андрей с удивлением подумал вдруг, что граница земли, до которой он дойдет, – берег реки, отстоявший всего метрах в семистах отсюда, для него и граница войны и жизни тоже. И он это знает. Человек знает, что смертен. Но ему счастливо неведомо, когда именно наступит его конец. Теперь Андрей это знал. Смысл его жизни, оказывается, был в том, чтоб дойти до какого-то луга и белого песчаного берега, которых до этого и не видел никогда, и здесь ни с того ни с сего умереть...

Умереть всегда страшно, что бы там ни говорили, но он видел красноармейцев, бросавшихся вперед; вперед – это на пулеметы, бившие в упор, на строчившие автоматы; он видел перекошенные в ярости лица, и перекошенные лица эти были прекрасны. Вперед – это смерть, они знали, что смерть; они знали, и ничто не могло их остановить; и подумать нельзя было, что им страшно. Только попранная правда может вызвать такую силу, поднимающую человека над всем, над страхом тоже, даже над боязнью умереть.

Долгий шорох заставил Андрея прислушаться, показалось, что ветер трется о бруствер. Шорох приближался, потом донеслось срывающееся дыхание. "Ребята! Они... Наконец!" Андрей не выдержал, поспешил навстречу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю