Текст книги "Отец Иоанн (Крестьянкин)"

Автор книги: Вячеслав Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Последнее искушение последовало от самого владыки Иоанна. Казалось бы, вопрос с переводом в Псков уже решён, но неожиданно во время литургии, перед самым Великим входом, владыка обратился к батюшке с вопросом:

– Когда будете постригаться?

«Что я мог ответить в такой момент? – вспоминал батюшка. – Благословите, владыка, ведь Вы меня сами направили в Псков».

Одну из последних служб о. Иоанна в монастыре – 7 мая 1955 года – описала Сусанна Валова: «На именины, в Неделю жён-мироносиц, я опять вырвалась на денёк в монастырь. Служба в Сретенском храме. Он тогда был скромный и очень молитвенно тёплый. Вечерню я стояла почти у самого амвона и снова увидела отца Иоанна. Он служил. По окончании службы вышел с крестом и начал говорить проповедь о жёнах-мироносицах. И опять замерло сердце, из глаз полились слёзы, которые нечем вытереть: ожил отец Борис, его обороты, его ссылки на Феофана Затворника и Игнатия (Брянчанинова). Слёзы ручьём, удержать не могу. Спрятаться некуда – до амвона с проповедником метра полтора.

Храм опустел, почти все вышли, а я прощалась с любимыми иконами, пора уезжать. Из алтаря выходит отец Иоанн и направляется прямо ко мне: “Сусанночка, с днём Ангела! Как диплом?” Я опешила от неожиданности. Как он запомнил моё имя, меня, мой диплом? Почему такое неподдельное ко мне участие?! Отвечаю на вопросы, прошу молитв, говорю, что вскоре предстоит защита. С большим участием и любовью благословляет меня отец Иоанн. Я сбивчиво прошу прощения и пытаюсь объяснить, почему плакала на проповеди. А он отвечает: “Да я и не видел вас, у меня ведь зрение плохое”».

14 мая 1955 года епископ Псковский и Порховский Иоанн издал указ № 1284: «Настоящий Указ выдан Священнику Иоанну Михайловичу КРЕСТЬЯНКИНУ в том, что он НАЗНАЧЕН 2-М СВЯЩЕННИКОМ ТРОИЦКОГО КАФЕДРАЛЬНОГО СОБОРА города ПСКОВА и по оформлении гражданской регистрации должен приступить к исполнению своих обязанностей».

До свиданья, обитель!.. Уезжая оттуда, о. Иоанн не загадывал – вернётся или нет. Но монастырь уже жил в его сердце, отныне и навсегда...

...Свято-Троицкий кафедральный собор Пскова сразу же поразил воображение своей суровой мощью, величием. Он высился в центре Псковского кремля, под защитой крепостных стен, и сам выглядел настоящей крепостью православия. Потрясала высота красивейшего резного иконостаса – 73 метра!.. Это был уже четвёртый собор на этом месте, он был построен в 1699 году. Первый воздвигла ещё в X веке княгиня Ольга, во втором молился перед Ледовым побоищем святой благоверный Александр Невский. В 1935-м собор закрыли; открыли его немцы во время оккупации, в 1941-м, и с тех пор служение уже не прерывалось. Во время отступления в 1944-м оккупанты заминировали собор и вывезли из него всё, что только могли.

Но не меньше поразило и то, что за минувшие со дня войны одиннадцать лет собор так и не был приведён в сколь-нибудь приличный вид. В 1948-м он был отремонтирован снаружи, а вот внутри напоминал настоящее стоячее болото – вместо лампад висели консервные банки и даже пудреницы, ризница в запустении, нет облачений и икон, полное небрежение к благолепию гробниц с мощами святых благоверных князей Довмонта-Тимофея и Всеволода-Гавриила, преподобномученика Иоасафа Псковского и юродивого Николы Салоса. Казалось удивительным, что главный храм Пскова и Псковщины пребывает в таком ужасающем состоянии. Возможно, связано это было с тем, что в начале 50-х весь клир собора был из бывших обновленцев.

К счастью, кроме о. Иоанна, в соборе в то время служил ещё один деятельный, энергичный пастырь, горевший желанием возродить духовную жизнь своего прихода. Настоятелем собора назначили его доброго друга – того самого иеромонаха Всеволода (Баталина), который вместе с о. Иоанном прошёл через лагеря и с котором он встретился в монастыре. «Сидельцем» был и староста храма. В шутку о. Иоанн назвал эту троицу единомышленников «букетом моей бабушки» (так называлась популярная марка мыла). Будучи годами лишены любимого служения, теперь они с жаром восполняли упущенное.

Чтобы не уходить из храма в город, поселились там же, в кремле. Где именно – не очень ясно: в одних мемуарах речь идёт об отдельно стоящей колокольне собора, в других – о «старинном кирпичном доме, где им были предоставлены две комнаты и общая кухня. Большая комната служила столовой, и там ещё стояла кровать старицы, прислуживавшей отцам. В маленькой обитали отец Иоанн и отец Всеволод». Можно предположить, что местом жительства о. Иоанна была всё же колокольня, так как служивший в том же соборе в начале 1951 года о. Виктор Шиповальников с семейством жил именно там («Квартирный вопрос очень сложен, живём в колокольне вверху без самых необходимых удобств, при постоянных сквозняках и сырости», – докладывал он митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Григорию).

Но в любом случае священники приходили домой из храма лишь ночевать. И начали они с о. Всеволодом с того, что попросили выдать им зарплату за три месяца вперёд и всю её потратили на приобретение лампад для собора. Внучатый племянник о. Всеволода Геннадий Тимофеев вспоминал: «Дедушка рассказывал, как они с батюшкой отцом Иоанном занимались восстановлением Троицкого собора во Пскове. Как им пришлось жить тогда в какой-то каморке на полу в закутке. И его всегда восхищало то постоянно радостное, даже восторженное состояние духа отца Иоанна все эти дни, и особая сосредоточенность и отрешённость во время службы – он как бы будучи здесь и не был здесь, а где-то там, словно он вообще беседовал с Самим Господом».

Сусанна Валова, приезжавшая к о. Иоанну в Псков, вспоминала: «Батюшка с отцом Всеволодом! Как они дополняли друг друга. Какая это была пара священников! <...> Богатый жизненный опыт отца Иоанна выливался в живых рассказах, а отец Всеволод очень красочно комментировал и литературно обрабатывал их. Батюшка так и говорил: “Мне бы рассказывать, а отцу Всеволоду – писать”». Двух священников связывала трогательная дружба. Сусанна Валова запомнила, что однажды навещала о. Всеволода в больнице, а ему как раз принесли в передаче апельсины – большую редкость по тем временам. Как их есть в общей палате, при всех, он не знал, и решил позвонить другу – посоветоваться. В ответ в трубке раздался весёлый голос:

– Старый каторжник, и не знаешь, как надо поступать в таких случаях? Да дай ты каждому по апельсину, а остальные, сколько тебе угодно, ешь сам!

В августе 1955 года в Псков приехала Мария Николаевна Соколова (1899—1981) – духовная дочь праведного о. протоиерея Алексея Мечёва (1859—1923), иконописец и реставратор Троице-Сергиевой лавры, а в конце жизни – тайная монахиня Иулиания; с ней батюшка был знаком с 1946-го. Он с глубоким восхищением относился к трудам Марии Николаевны и уже много позже писал о ней: «О матушке можно и должно вспоминать не как о иконописце только, но как о человеке-христианине, жившем Богом не только своей специальностью – но всеми своими проявлениями. А это в наше время становится исключительной редкостью, и это блестки Руси, уходящей Святой Руси».

А сама М. Н. Соколова оставила такие воспоминания о встрече с батюшкой 14 августа 1955-го: «Отец Иоанн встретил нас радушно. Мы много разговаривали, он рассказывал, что старается разбудить в людях уснувшее религиозное чувство и стремление к благолепию Дома Божия. Смущало батюшку, что в память духовной покровительницы Псковщины святой равноапостольной княгини Ольги не было не только храма, но даже и придела. Он начал молиться, чтобы Господь помог ему: ни средств, ни возможности осуществить это желание не было. “Святая равноапостольная Ольга, ты сама позаботься об этом деле”, – из глубины души вздыхал он, припадая к её иконе. Вскоре он услышал о старых иконостасах, оставшихся в закрытых под Псковом церквах. С неимоверными трудностями ему удалось их вывезти (вывозил о. Иоанн, конечно, не сами иконостасы, а иконы из них. – В. Б ). Но когда он привёз иконы, то неожиданно услышал: “Стоило ли за такой рухлядью ездить и так мучиться?” Отец Иоанн делился с нами своей печалью о том, что нет ни материалов, ни средств, ни художников».

На Марию Николаевну произвела неизгладимое впечатление та энергия, с которой Действовал отец Иоанн: «Батюшка бегал туда-сюда: то в алтаре он требуется, то в конце галереи, то зовут его к мощам. Во всём соборе кипела работа». Причём работа зачастую физически очень тяжёлая – так, когда удалось раздобыть грузовик кровельного железа, батюшка разгружал машину один. При этом успевал ещё и шутить:

– В Москве старались меня упрятать в дальний монастырь, чтобы ни слуху ни духу обо мне не было. А я опять в собор вылез, чижик такой.

По Пскову быстро разнеслась молва о деятельном и добром священнике. Московские друзья – Ветвицкие, Козины, Вера Язвикова, Мария Дроздова и другие – привезли необходимые для ремонта собора краску, ткани, лампадное масло и многое другое. Появились и новые духовные чада. Чтобы батюшка не ютился в соборе, ему помогли снять комнату в частном доме на берегу реки Великой. Скоро оказалось, что комната сырая, а после лагеря о. Иоанн легко простужался. Но менять жильё на более комфортное он не согласился: «Куда Бог определил, там и оставайся до конца».

Сусанна Валова вспоминала:

«В те времена креститься было опасно. Записывались паспортные данные и крещаемых, и родителей, и восприемников. А потом о состоявшемся крещении сообщалось по месту работы или учёбы, что имело определённые последствия, вплоть до увольнения. Но мне не раз приходилось заставать отца Иоанна крестившим целые семейства в своей комнате в коммуналке. Вся мебель сдвинута, посреди комнаты стоит купель, а вокруг неё ходят человек шесть во главе с отцом Иоанном, воспевающим “Елицы во Христа крестистеся...” По тем временам это был подвиг мужества и веры.

В один из приездов, где-то в ноябре—декабре (1955 года. – В. Б.), погода жуткая: ветрище холодный, темень непроглядная, с неба сыплет косой дождь. Город-то провинциальный, освещение только по центральным улицам. Дело к ночи. Звонок. И в комнату входит пожилая женщина, вся мокрая: “Батюшка, помогите! Дочь родила двойню, детишки чуть живы. Врачи говорят: не выживут. Пошли, батюшка, скорее со мной, как бы не умерли некрещёными”. Отец Иоанн немедленно одевается и идёт в эту жуткую бездну...

Через некоторое время спрашиваю:

– Как ребятишки, которых Вы пошли тёмной ночью крестить?

– Замечательно! Вчера мать приносила в храм причащать. Два богатыря – Игорь и Олег. Один на одной руке, другой – на другой у счастливой мамаши!

Приезжаю. Обычная добрая встреча. Отец Всеволод, настоятель, “жалуется” на батюшку: “Посмотрите, Сусанна, в угол. Видите – икона. Несколько десятилетий висит тут в углу. Подумайте только: кто-то заказал молебен этим святым. В соборе их иконы не оказалось. Так отец Иоанн прибежал домой, взял лестницу, с трудом снял икону со стены и бегом в собор служить молебен. Этого можно ждать только от отца Иоанна!”

И опять “жалоба”:

– Подумайте, привезли отцу Иоанну из Москвы тёплое нижнее бельё (в те годы – большой дефицит). Я порадовался за него. Пошли в очередной раз мыться – опять какие-то обноски одевает.

– А где же бельё?!

– Да вот тут приходил один...

И так всегда, и всю жизнь».

...Политикой как таковой отец Иоанн никогда не интересовался, поэтому внешние перемены, происходившие с советской властью, волновали его мало. Избрание первым секретарём ЦК КПСС Хрущёва (сентябрь 1953 года), отстранение от должности председателя Совета министров Маленкова и назначение его преемником министра обороны маршала Булганина (февраль 1955-го), XX съезд КПСС, на котором был разоблачён культ личности Сталина (февраль 1956-го), пленум ЦК, где была заклеймена «антипартийная группа Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова» (июнь 1957-го) – все эти составлявшие важный фон эпохи события были для него не более чем газетными страницами, которые назавтра уже сменялись другими. Внешне советская реальность выглядела куда более мягкой и раскованной, чем при Сталине; в обиход даже вошло пущенное писателем Ильёй Эренбургом слово «оттепель». Но для Церкви готовились времена не менее трудные, чем в 1930-е годы. Уже 7 июля 1954-го вышло постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах её улучшения». В нём отмечались оживление деятельности «церкви и различных религиозных сект» и рост числа граждан, отправляющих религиозные обряды. В связи с чем партийным, комсомольским организациям, учреждениям образования и профсоюзам предписывалось проводить антирелигиозную работу «систематически, со всей настойчивостью, методом убеждения, терпеливого разъяснения и индивидуального подхода к верующим людям». И хотя уже 10 ноября того же года новое постановление «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения» осудило административное вмешательство в деятельность религиозных организаций «вместо развёртывания систематической кропотливой работы по пропаганде естественно-научных знаний и идейной борьбы с религией», сам факт появления таких документов говорил о том, что власть готовится к новой масштабной атаке на Церковь.

Основным государственным органом, контролировавшим в СССР её деятельность, оставался созданный в 1943 году Совет по делам Русской Православной Церкви. В каждой области страны имелся свой уполномоченный этого совета, который подчинялся председателю облисполкома и был своеобразным «министром по делам религии» областного масштаба. Чаще всего это были выходцы из госбезопасности. Права уполномоченных были очень широкими, фактически именно они, а не местные архиереи, и представляли собой церковную власть на местах. Так, без ведома уполномоченного не могла быть зарегистрирована ни одна церковная община, отремонтирован храм или рукоположен священник.

Конечно же, самые популярные, любимые паствой, неравнодушные к своему делу священнослужители находились под пристальным вниманием уполномоченных. 8 декабря 1955 года Совет по делам Русской Православной Церкви разослал своим представителям на местах циркуляр, где предписывалось выявить «лояльное» духовенство, которое могло бы помочь со сбором информации о священниках и мирянах. О. Иоанн, понятно, к таким не относился. В 2015 году в Государственном архиве новейшей истории Псковской области насельником Сретенского монастыря иеродиаконом Феофаном был обнаружен документ за подписью псковского уполномоченного, 51-летнего в ту пору Александра Ивановича Лузина. Он содержит очень интересные сведения об о. Иоанне, каким видели его в те годы представители государства:

«Прежде всего, отличается от всего духовенства фанатичностью. Служит в соборе третьим священником. В соборе четыре священника и служат понедельно, но Крестьянкин в соборе проводит всё время. Не ограничиваясь только проповедничеством во время богослужения, проводит беседы с отдельными верующими, которые к нему обращаются; от себя не отпускает до тех пор, пока его не поймёт собеседник.

В Рождественное богослужение он служил раннюю Литургию с 5 часов утра. После окончания, давая крест, он каждого поздравлял с великим праздником. После окончания ранней, вместо того чтобы идти домой, остался сослужить позднюю. Из собора ушёл последним, около 3 часов дня, а в 4 часа опять пришёл в собор для подготовки к вечерней службе. Иногда даже забывает поесть».

В другом отчёте содержится упоминание о конфликте, который возник у о. Иоанна с уполномоченным по поводу старых могил священников на Мироносицком кладбище. Поскольку эти могилы закрывали вход в часовню, где собирались работать реставраторы, заброшенные надгробия собирались переносить. Но о. Иоанн категорически запретил это делать и обратился к владыке. В итоге оба отправились к уполномоченному: «Ко мне приехали оба, епископ и священник Крестьянкин, последний в взволнованном состоянии стал мне доказывать неправильность действия архитекторов. Я ему спокойно ответил, что напрасно по такому пустяку беспокоил епископа, надо было бы обратиться непосредственно ко мне, и вопрос был решён. Просьба была удовлетворена, так он для проверки ежедневно посещал кладбище и следил, чтобы архитекторы-реставраторы не нарушили могил его собратьев. С каждым днём его слава растёт как наставника и проповедника среди верующих».

В общем, принципиальный и «слишком активный» священник у местного надсмотрщика за Церковью был что бельмо на глазу, и Лузин не раз и не два недовольно выговаривал епископу Псковскому и Порховскому Иоанну о непозволительной деятельности досрочно освобождённого батюшки. Самому священнику, конечно, об этом никто не докладывал, но в начале 1956-го о. Иоанн получил письмо из Москвы от Ивана Александровича Соколова, в котором тот прямо предупреждал, что на него готовится новое дело: «Мы молимся, чтобы оно не имело хода, но вы с отцом Всеволодом из Пскова исчезните. Иначе вы попадёте туда, где уже были». Сомнений в прозорливости Соколова у о. Иоанна не было. Позже настоятель псковского храма Святого благоверного князя Александра Невского о. протоиерей Олег Тэор со слов о. Иоанна вспоминал: «Их действительно хотели арестовать, приписать расхищение государственного имущества (а их же люди по приказу “власть имущих” из собора вынесли ценные украшения)».

Разумеется, «исчезнуть» просто так было нельзя, требовался весомый повод. И здесь «на помощь пришло» подточенное лагерем здоровье батюшки: в псковском климате обострился его туберкулёз, подлеченный было на Гавриловой Поляне. 6 марта 1956 года на имя владыки Иоанна второй священник Свято-Троицкого собора подал следующее прошение:

«С прискорбием для себя, по состоянию моего расстроенного здоровья, я вынужден почтительно просить Ваше Преосвященство об увольнении меня за штат с пребыванием вне Вашей епархии.

По определению Московского Научно-Исследовательского Туберкулёзного института, у меня – очаговый туберкулёз лёгких, вследствие чего мне рекомендован длительный отдых с пребыванием в условиях тёплого климата.

Прошу не отказать в моей просьбе, вызванной настоятельной необходимостью».

Увольнительная грамота за подписью владыки была получена уже 14 марта. Грамота свидетельствовала, что священник «под запрещением и судом не состоит и препятствий к его переходу в другую епархию не встречается. Освобождён от занимаемой должности согласно личного прошения». Уже вдогонку, 30 апреля, указом епископа Псковского и Порховского о. Иоанн был удостоен иерейского наперсного креста «за его ревностное служение алтарю Господню и особое усердие в чистоте и благолепии храма Божия, проявившееся во время ремонтно-реставрационных работ в Псковском Кафедральном Троицком Соборе».

К этому времени о. Иоанн был уже далеко от Пскова. Выполняя волю своего духовника, который приказал ему при отъезде взять все постельные принадлежности, батюшка уехал из города, уложив в большие мешки бельё, подушку, одеяло и даже матрац. И в два часа ночи, прямо с поезда, появился в Шубинском переулке в квартире Матроны Ветвицкой. Духовные чада, увидев нежданно приехавшего батюшку, заахали, усадили отпаивать его чаем и кормить. Тут же пришло решение: пока не уляжется надвигающаяся гроза, немедленно уехать как можно дальше. Сказано – сделано. Галина Черепанова назавтра же послала телеграмму в Иркутск, откуда была родом, архитектору Татьяне Павловне Евфратовой, глубоко верующей и отличавшейся к тому же редкой смелостью – все знали, что она исповедуется и причащается, но никто ей в этом не препятствовал. К Богу Татьяна Павловна пришла после сноса в 1932 году красивейшего Казанского кафедрального собора, на месте которого строился иркутский Дом Советов (сдан он был только в 1959-м). Одним из авторов проекта этого здания и была Татьяна Евфратова. Закончив работу, она полностью отошла от мирских дел.

На телеграмму Галины Татьяна Павловна отозвалась быстро – ждёт, гостям будет рада. Уезжали с Ярославского вокзала не по-весеннему жарким днём; на прощание сын Матроны Георгиевны Алексей купил уезжавшим по порции мороженого и в шутку сказал:

– Батюшка, привезите мне из Иркутска невесту.

– Привезу, Лёшенька, обязательно привезу, – похлопав молодого человека по плечу, так же весело отозвался о. Иоанн. И, как выяснилось, не шутил: летом 1962-го Алексей действительно женился на иркутянке Марине, батюшка их и повенчал.

До Иркутска добирались поездом неделю, и это было самое длинное путешествие в жизни батюшки – больше четырёх тысяч километров. Евфратова встретила московских гостей и повезла их в большой (около трёх тысяч жителей) посёлок городского типа Листвянка, что в 60 километрах от города. Листвянка как бы зажата между двумя сопками, они вплотную примыкают к посёлку, а его улицы сбегают вниз, к берегу Байкала, давшего жизнь этим местам (изначально село Лиственничное было пристанью; «поразительно похожа на Ялту; будь дома белые, совсем была бы Ялта», – так описывал эту пристань Чехов). Там, на берегу великого озера, в апреле ещё покрытого льдом, стоял двухэтажный деревянный дом, принадлежавший Татьяне Павловне. А на окраине посёлка, почти примыкая к сопке, высился красивый деревянный храм святителя Николая Чудотворца, выстроенный в 1840—1850-х годах местным купцом Ксенофонтом Серебряковым в благодарность за спасение во время шторма на Байкале. В 1953-м, когда из-за строительства Иркутской ГЭС менялась береговая линия озера, храм собирались снести, но Татьяна Павловна организовала его перенос вглубь берега, в так называемую Крестовую Падь. Сейчас недалеко от него находится могила Татьяны Евфратовой...

Утро москвичей в Листвянке начиналось рано. После общей молитвы уходили на весь день в тайгу, на близлежащую сопку, со склонов которой была хорошо видна покрытая отдельными льдинами поверхность Байкала. С собой брали Евангелие, запас воды и еды, в том числе, конечно, знаменитую листвянскую черемшу. День за молитвой и чтением Книги Книг пролетал незаметно. Ужинали на террасе, ёжась от набиравшего к вечеру силу ветра бережника, дувшего с берега на озеро. После трапезы батюшка подолгу беседовал с хозяйкой и духовными чадами. По субботам и воскресеньям он служил в храме вместе с о. Владимиром Георгиевским – священником-инвалидом, курянином, прошедшим через лагеря. Молились в том числе и перед иконой святителя Тихона Задонского, чудом спасённой из взорванного в Иркутске Казанского собора. На службах неизменно присутствовал староста храма Федот Иванович, могучий 70-летний старик из ссыльных «кулаков».

На берегу Байкала прошли три месяца. Но вечно скрываться от властей невозможно, необходимо было понять, что делать дальше. И снова Москва, где появляться было запрещено, снова полуподпольные выходы на улицу и хлопоты о новом месте служения. Духовные чада батюшки прилагали все силы, чтобы раздобыть ему московский или хотя бы подмосковный приход. Понимали, что это нереально, но – действовали. «О. Иоанна устраиваем в Серпухов», – писал 16 августа 1956 года о. Николай Голубцов своему брату, епископу Старорусскому Сергию. В Серпухов – потому что туда уже удалось пристроить вернувшегося из ссылки о. Виктора Жукова, с которым о. Иоанн служил в измайловском храме в 1946—1948 годах. Но, увы, этот вариант не прошёл, несмотря даже на хлопоты владыки Николая. Не состоялся и предполагавшийся перевод батюшки в тёплый климат, на Украину.

Окончательно всё стало ясно после того, как ходатаи записались на приём к высокому должностному лицу, которое могло повлиять на ситуацию. Но приёма не получили, вместо этого секретарь внушительно произнёс по телефону: «Он не прощён, а только помилован». Услышав об этом, батюшка только и произнёс, показывая на небо:

– Там бы быть прощёным...

В итоге священника определили в Рязанскую епархию. Ею управлял епископ Рязанский и Касимовский Николай (Чуфаровский), который давно знал о. Иоанна и прекрасно относился к нему. Церковная жизнь в епархии была активной, там действовали 76 храмов (в 1944-м было 26), служили 135 священников, ежегодно посвящалось в духовный сан от шести до десяти человек и поступало 100—150 ходатайств от жителей об открытии новых храмов. Был и ещё один важный момент – Рязань находилась в радиусе так называемого «101-го километра» – зоны, где разрешалось селиться недавно освободившимся из мест заключения, при этом Москва была относительно недалеко.

С определением в Рязанскую епархию помог давний и добрый друг о. Иоанна – о. протоиерей Виктор Шиповальников (1915—2007). Познакомились они в мае 1948-го в Измайлове. Над о. Виктором постоянно висел дамоклов меч – во время войны он побывал в плену, а окончил духовную семинарию и принял сан в 1943-м в оккупированной румынами Одессе. В марте 1945-го его арестовали за «измену Родине», во время следствия жестоко пытали – таскали за волосы, били раскалённой кочергой по спине. В итоге он получил пять лет лагерей, но был освобождён через два года – так же, как и о. Иоанн, по ходатайству митрополита Крутицкого и Коломенского Николая. Несмотря на житейские невзгоды, о. Виктор оставался человеком лёгким на подъём, доброжелательным, с тонким чувством юмора, что роднило его с о. Иоанном. Кроме того, оба близко дружили с будущим Патриархом Пименом (Извековым, 1910—1990), называя друг друга не без иронии: «Ванечка, Витечка и Владыченька». По воспоминаниям сына о. Виктора, Алексея Викторовича Шиповальникова, «они обычно начинали серьёзный разговор, потом постепенно появлялись вкрапления шуток. Если собиралось много людей, то начинался вечер юмора и сатиры. Причём сами они этого не замечали. Для них это было естественно».

О. Виктор и о. Иоанн даже в одних и тех же храмах служили, правда, в разные годы: в 1951-м о. Виктор тоже прошёл через псковский Свято-Троицкий собор и Космодамианский храм в селе Летово. А с 1953-го он служил в Борисо-Глебском кафедральном соборе Рязани – сначала ключарём (как и будущий Патриарх Пимен), потом настоятелем. Рязанский дом Шиповальниковых на улице Яхонтова стал для о. Иоанна родным; он часто бывал у друзей в гостях, крестил младшего сына Шиповальниковых Василия. А о. Виктор ездил к о. Иоанну на Байкал, в Листвянку.

Сын о. Виктора Алексей так вспоминал о дружбе своего отца с о. Иоанном: «Было очень весело смотреть на папу с о. Иоанном, потому что они были разного темперамента. <...> Мой папа мог рассердиться, особенно когда в службе кто-нибудь наврал, что-нибудь не то прочёл. Ух, тут только искры летят! А отец Иоанн – нет, он всё принимал смиренно и всегда с улыбкой. Поэтому они были очень разные, но потрясающе интересно было на них смотреть, когда они вместе. Они любили беседы какие-нибудь вести за столом, какая-нибудь тема пойдёт интересная. И всё просто, с юмором, а на самом деле о серьёзных вещах. Они очень любили друг друга».

О первом появлении о. Иоанна в Рязани сохранились воспоминания Алевтины Петровны Мизгиревой: «Наша знакомая (тётка Агафья), жившая в частном домике на окраине города около вокзала, ждала возвращения из заключения знакомого священника, отца Всеволода (на самом деле о. Всеволод, как мы помним, после освобождения успел принять постриг в монастыре и год послужить настоятелем Свято-Троицкого собора в Пскове. – В. Б.). Точное время его возвращения не было известно, но срок его уже подходил к концу.

И вот как-то поздно вечером прибегает она к маме и говорит, что приехал отец Всеволод, да не один, с ним ещё один священник, отец Иоанн. Времена были опасные, всё делалось так, чтобы соседи ничего не заметили. Мы пошли с мамой, взяв с собой что можно из еды (тогда каждый приносил что мог – с питанием было трудно). Но вскоре меня отослали обратно за квашеной капустой и картофелем, и я вернулась уже с младшей сестрой Аней. Так мы впервые оказались в обществе двух прекрасных духовных отцов.

Оба батюшки были худыми, истощёнными и плохо одетыми, подкашливали. Нам с сестрой не разрешалось брать со стола что было повкусней и дефицитным – всё это было для гостей. Но получилось так, что батюшка всё вкусное перекладывал на наши тарелки и подкармливал нас с сестрой. Несмотря на сложную ситуацию и неопределённость положения (неизвестно, куда ехать, где устраиваться), батюшка шутил, рассказывал что-то интересное и весёлое, и за столом установилась сразу лёгкая и благодатная атмосфера, всем стало легко и радостно. Все сразу почувствовали высокую духовность и какую-то светлую радость, которой нам так не хватало в то тяжёлое время. Мы сразу полюбили батюшку». Сестре Алевтине, Лии, тоже запомнилось, что и о. Всеволод, и о. Иоанн «были необыкновенно радостны, приветливы и с любовью беседовали с нами», а во время молитвы «с большим воодушевлением и чувством они пропели молитву “Царице моя преблагая” на Печорский распев».

В Рязани пути друзей-священников разошлись навсегда – о. Всеволод получил назначение в Ставрополь, а о. Иоанн отправился в большое село Троица, в храм Живоначальной Троицы. От Рязани туда было около часа езды по железной дороге. Село стояло на берегу родной для о. Иоанна Оки, берег в тех местах заканчивается высоким обрывом, как говорят местные жители, – яром.

В документах Троица впервые упоминается в 1567 году, но, скорее всего, основана она была раньше. До 1929 года село называлось Троица-Пеленица – когда-то, согласно преданию, на этом месте была вынесена на берег Оки икона Святой Троицы, лежащая на пелене. Позднее там был основан Троицкий Пеленицкий монастырь. Близлежащая деревня и станция, находящаяся в самой Троице, носят название Ясаково, поэтому иногда в литературе об о. Иоанне встречается и это название. Местные крестьяне никогда не были крепостными – сначала принадлежали монастырю, а по его упразднении были переведены в разряд государственных. На 1886 год в Троице было 260 дворов и 2053 жителя, там действовали земская школа, фельдшерский пункт, кирпичный и сенопрессовальный заводы, в 1892-м открылась железнодорожная станция Ясаково.

Обширный Троицкий храм построили в 1896—1903 годах на месте сгоревшей деревянной церкви; фундамент колокольни заложили в 1903-м, а достроили к 1918-му. В 1940-м храм закрыли и приспособили под зернохранилище (иногда пишут, что под клуб или место для содержания скота, но это не так). В военные годы Троицкий храм вновь открылся. Наискось от него, за деревянным забором, в одном из бывших церковных строений размещалась двухэтажная сельская школа. Ныне её здание выкупили частные владельцы.

Храм – настоящий центр села Троица, её средоточие. Если подняться на колокольню, оттуда открывается прекрасный вид на полноводную Оку, её обрывистые берега-яры и окружающие село пойменные луга, которые весной заливает вышедшая из берегов река (в такие дни Троица отрезана от райцентра). На горизонте можно увидеть храмы соседних сел – Собчакова, Половского, Панина, а если приглядеться, то и города Спасска-Рязанского, что на другом берегу Оки. В XIX столетии на праздники перекличка их колоколов раздавалась на много вёрст вокруг, но в конце 1950-х уже много лет колокольни молчали – звон был запрещён, на Троицкой колокольне даже проёмы забили досками.