Текст книги "Отец Иоанн (Крестьянкин)"

Автор книги: Вячеслав Бондаренко

Между тем духовные чада о. Иоанна на фоне общего «реабилитанса», начавшегося в стране после ареста и расстрела Берия, продолжали хлопотать об освобождении батюшки. В том же самом феврале 1954 года ходатайство о его освобождении начала в Орле Татьяна Михайловна Крестьянкина – и вскоре получила отказ. Матрона Ветвицкая и Галина Черепанова, рассказав в письме батюшке об инициативе его сестры, просили его самого подать заявление о помиловании, так как теперь такие заявления рассматривались довольно быстро и ответ вполне мог быть и положительным. На это он 26 февраля отвечал: «Хлопоты, предпринятые моей сестрой, я считаю излишними, а какое-либо добавление к ним со своей стороны – совсем ненужной затеей. Полагаю, что я не ошибаюсь. Вооружимся лучше ещё большим терпением, приносящим огромную пользу для каждого из нас, и несомненным упованием на нашего общего Ходатая и Утешителя. Да простит Он всех нас, а мы друг друга от всего своего сердца, и да увенчает полным успехом все наши надежды, возлагаемые нами на Него с истинной верою... Она научает нас приносить Богу жертву любви, всю жизнь и в радости, и в горе предавая Богу. Она научает нас принять и хранить Божии откровения, Божии обетования, страхом Божиим она оградит нас от потопа зла и нечестия, захлёстывающего мир. Вера станет нам спасительным ковчегом, где кормчим будет Сам Господь, который приведёт нас к вратам праведности. И исчезнет страх, с которым взираем мы в завтрашний день, ибо что такое он, этот завтрашний день, если верующему в Бога и живущему в Боге обещана вечность... Заранее и преждевременно не составляйте никаких планов или предположений на будущее время. Да будет на всё воля Господня! Ибо Им сказано: “...Кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею”. “Итак, помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего”. Время и сроки от нас сокрыты. Поэтому усердно прошу всех вас словами святого апостола Павла “подвизаться со мною в молитвах за меня (и моих собратьев к Богу)”... “дабы мне в радости, если Богу угодно, прийти к вам и успокоиться с вами”. “Буди, Господи, буди”».

Любящие о. Иоанна женщины, душой понимая Божескую правоту его слов, всё же продолжали добиваться человеческой правды. Они решили навестить Ивана Александровича Соколова и попросить у него благословения на дальнейшие хлопоты. Но за чаем Соколов объяснил, что писать никуда не нужно, и по обыкновению не вполне внятно добавил:

– Просите верховную верхушку. В неявности придёт.

«Ушли мы от него расстроенные, больше обращаться было не к кому», – вспоминала Галина Черепанова. Под «верховной верхушкой» поняли верховную власть, но писать на имя Ворошилова, Маленкова или Хрущёва тогда не решились.

А 14 марта неожиданно пришло из Орла известие о смерти Татьяны Михайловны Крестьянкиной. Будто предчувствуя свою кончину, она испрашивала для брата освобождение... О. Иоанну передали, что перед смертью сестра говорила: «Солнышко, солнышко, кругом солнышко...» Был Татьяне 51 год. «Весть о кончине милой Танечки меня ещё раз убедила в том, что Господь знает нужду каждого из нас прежде нашего прошения, – писал о. Иоанн. – Ибо, посетив меня, находившегося в необычных условиях жизни, очередною скорбью, одновременно тотчас же и утешил меня тем, что все мои сердечные желания Он вложил в сердца тех, кто с любовью, абсолютно добровольно, исполнили всё то, что должен был сделать я, провожая свою любимую сестричку в последний путь». Той же весной в жизнь о. Иоанна вошла ещё одна потеря – на 16-м ОЛПе была жестоко убита уголовниками жена начальника режима, многодетная мать, верующая женщина, работавшая в бухгалтерии и прекрасно относившаяся к заключённым. «Её кончина не была мирной и безболезненной, – писал батюшка. – Но Господь, чадолюбивый Отец наш, зная все извилины её бессмертной души, светлой и доброй, соизволил допустить такую мучительную кончину, которой убелились и украсились её одежды, восполнились пробелы её внутренней духовной жизни, дабы соделать её достойной наследницей Своего Небесного Царства».

...7 февраля 1955 года заседавшая в Москве Центральная комиссия по пересмотру дел на лиц, осуждённых за контрреволюционные преступления во главе с Генеральным прокурором СССР Р. А. Руденко, рассмотрев дело Крестьянкина Ивана Михайловича, постановила оставить его без изменения. То есть даже «вегетарианское» правосудие хрущёвских времён сочло приписанную ему вину вполне обоснованной и доказанной!.. А вот дальнейший поворот событий был, если судить человеческими мерками, абсолютно нелогичен и даже абсурден – уже 15 февраля, в день Сретения Господня, о. Иоанн был... освобождён из заключения. То есть 7 февраля постановили не выпускать, а 15-го выпустили!.. Причём сюрпризом для батюшки эта новость не стала: накануне к нему явился во сне преподобный Серафим Саровский и произнёс два слова – «Будешь свободен».

На самом же деле это была классическая ситуация из разряда «левая рука не ведает, что Делает правая». Как оказалось, за батюшку настойчиво хлопотал митрополит Крутицкий и Коломенский Николай, и хлопоты его увенчались успехом: 12 февраля 1955 года народный суд Молотовского района Куйбышевской области освободил о. Иоанна на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 14 июля 1954 года «О введении условно-досрочного освобождения из мест лишения свободы». О постановлении московской комиссии, вынесенном четырьмя днями раньше, в Куйбышеве, разумеется, никто не знал. Так что освободили узника именно на «местном» уровне. Потом, может, и спохватились, но было уже поздно... Важно подчеркнуть, что досрочное освобождение – не реабилитация: судимость с о. Иоанна никто не снимал, ему запрещалось селиться в Москве, Ленинграде, столицах союзных республик и в радиусе 100 километров вокруг этих городов. Так что сбылось пророчество Ивана Александровича Соколова: освобождение пришло «в неявности», вроде как выпустили, а с другой стороны – не очень-то...

День освобождения запомнился на всю жизнь – ослепительно-солнечный, яркий, с крепким морозцем. У ворот лагеря стояли сани. Провожавший к воротам батюшку начальник лагеря (он принял от о. Иоанна крещение), видимо, решил предостеречь бывшего узника от дальнейших невзгод:

– Батюшка, вы поняли, за что сидели?

– Нет, так и не понял, – улыбнулся о. Иоанн.

– Надо идти за народом, а не народ вести за собой... Что вы сейчас будете делать?

– Пойду в Патриархию, я ведь священник. И подчинюсь тому, что там скажут. А сам не знаю, чем буду заниматься. Может, и там меня заставят таскать в гору вёдра с водой.

Начальник насупился – последним лагерным «послушанием» о. Иоанна как раз и было колодезное, 40 вёдер воды в день на верх горы...

Застоявшийся конь резво рванул с места, заскрипели полозья. Позади осталась колючая проволока, мрачный четырёхэтажный корпус администрации, смрадный барак... Подставив лицо морозному ветру, о. Иоанн горячо молился. И первое место, куда он направился в Куйбышеве, конечно же, была церковь. С весны 1950-го, почти пять лет, не переступал он порога храма!

Тогда в Куйбышеве действовали всего две церкви – кафедральный собор Покрова Божией Матери и Петропавловская. Куда отправился после прибытия в город о. Иоанн, в точности неизвестно, но можно предположить, что в Петропавловский храм, причём сразу по двум причинам – он располагался ближе к вокзалу и там было меньше шансов столкнуться с соглядатаями. Храм был пуст, служба уже закончилась. О. Иоанн застыл посреди церкви, наслаждаясь ни с чем не сравнимыми чувствами. Он так ушёл в молитву, что не сразу расслышал обращённое к нему тихое слово:

– Пройдите...

Вздрогнув, он обернулся. Сколько раз за пять лет слышал он это слово от конвоиров!.. Но сейчас от сердца сразу же отлегло. Перед ним стоял улыбающийся батюшка – настоятель храма иеромонах Серафим (Полоз, 1911—1987). Распознав в бывшем з/к собрата по служению и по участи (о. Серафим сам в своё время отбыл шестилетний срок в лагере), он пригласил его к себе домой, накормил ужином и снабдил одеждой, чтобы можно было продолжать путь, не привлекая к себе излишнего внимания внешним видом.

А назавтра поезд «Куйбышев – Москва» уносил странника туда, откуда начались его пятилетние мытарства. Курс Небесной Академии был окончен успешно...

Глава 7
НА ПРИХОДАХ.
ПСКОВ И РЯЗАНСКИЙ КРАЙ

Москва!.. Первой её святыней, к которой приложился о. Иоанн по возвращении из изгнания, был чудотворный образ Божией Матери «Взыскание погибших» в храме Воскресения Словущего на Успенском вражке (эту икону он почитал особенно, а 18 февраля 1955-го как раз совершалось её празднование). А первой знакомой, которую случайно встретил в метро, была Пелагея Козина. «Стою на перроне, жду поезда, – вспоминала она. – И вдруг вижу, прямо на меня идёт Батюшка. Я не поверила сначала, как он может здесь быть?! А он подходит ко мне и говорит: здравствуйте, Пелагия Васильевна. Тут и радость, и слёзы».

Не могли скрыть слёз радости и другие духовные чада – Матрона Ветвицкая и Галина Черепанова, столько сил приложившие для того, чтобы облегчить участь батюшки в неволе. Радостно встретили освобождённого Иван Александрович Соколов, сам два года как вышедший из тюремной психушки, и о. Сергий Орлов. Конечно, повидал он и братьев Москвитиных – о. Афанасия, служившего настоятелем храма в Солнечногорске, и о. Владимира, тоже недавно прошедшего через лагеря. Встречался с друзьями по академии, был на Введенском кладбище на могиле о. Александра Воскресенского. Повидал и старого знакомого по Орлу, юродивого Афанасия Андреевича Сайко, который тоже был только что освобождён из Томской психиатрички и жил в Москве у знакомых. Бывшая свидетельницей их встречи Лидия Семёновна Кручинова вспоминала:

«Какой красивый был о. Иоанн! Мне даже странно было представить, что он только что был в заточении. У него были великолепные тёмные волосы, и выразительностью своего облика он был схож с Афанасием Андреевичем. Они обнялись при встрече. Я залюбовалась на них. Оба высокие, статные, с одухотворёнными лицами. Меня поразило, как прекрасны могут быть люди. И теперь, когда Афанасий Андреевич как бы на время снял маску юродствующего, его вид был неотразим. Они разговаривали о вере. Но я не вслушивалась в их слова, я любовалась ими».

Все разъезды по Москве были сопряжены с немалой опасностью – ведь находиться в городе ему было запрещено. После пятилетней разлуки в столице у о. Иоанна не осталось ничего – ни жилья, ни прописки, ни места служения. Совсем как в начале 1930-х, когда он впервые приехал туда. Долго оставаться в Шубинском переулке у Ветвицких было опасно – могли пострадать и хозяева, и сам батюшка.

Дальнейшую судьбу о. Иоанна определял человек, хлопотам которого он был обязан своим досрочным освобождением, – митрополит Крутицкий и Коломенский Николай. Владыка принял его в своём деревянном домике в Бауманском переулке – стоя, опираясь на посох. Как положено, батюшка произнёс «Молитвами святаго Владыки нашего, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас», совершил крестное знамение на иконы в красном углу, подошёл к архиерею и попросил его благословения. А затем почтительно спросил, куда Его Высокопреосвященство благословит его на дальнейшее служение. Владыка задумчиво смотрел некоторое время куда-то вдаль и наконец медленно произнёс:

– В Псково-Печерский монастырь.

Псково-Печерский монастырь... Конечно же, о. Иоанну была хорошо знакома его история. Ещё в лагере он рассказывал об этой древней обители ленинградскому филологу Всеволоду Баталину. На 1955 год Псково-Печерский был одним из двух действующих на территории РСФСР монастырей, прочие были закрыты. Но почему туда? Что именно прозрел владыка Николай, когда молча всматривался в будущее?.. Или просто хотел укрыть любимого ученика от дальнейших гонений, отправив в далёкую провинцию?.. Так или иначе, о. Иоанн воспринял новое назначение с присущими ему смирением и радостью.

Ехать нужно было поездом до Пскова, а оттуда больше часа автобусом до Печор. Сопровождать о. Иоанна в путешествии вызвался его младший друг по академии Константин Нечаев, рукоположенный во священника в декабре 1954-го.

Вечером 9 апреля 1955 года, за два дня до своего 45-летия, о. Иоанн впервые приехал в Печоры – маленький (в то время около пяти тысяч жителей) городок на стыке России и Эстонии. Тогда этот стык был условным – между республиками СССР межи пролегали формальные. Но совсем недавно проходила здесь и настоящая граница. После Гражданской войны, в 1920 году, Печоры были переданы в состав независимой Эстонии и переименованы в Петсери. В составе населения начали преобладать эстонцы. И только в августе 1944-го город снова вернулся в Россию.

Именно благодаря тому, что Печоры двадцать лет были эстонскими, в городе сохранился в неприкосновенности легендарный Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь. Он не был осквернён ни обновленчеством, ни ограблением храмов, ни гонениями 1930-х годов – единственными смутными периодами, через который монастырь прошёл в XX веке, были 1917—1919 годы и 1941—1944-е, время германской оккупации.

Апрель на Псковщине в 1955-м был очень холодным, вечерами термометр показывал минус пять. Сойдя с жёлто-красного автобуса, отцы двинулись по скупо освещённым улицам скромного городка, больше похожего внешне на прибалтийскую провинцию, чем на русскую. Большинство домов были одноэтажными, деревянными, кое-где зияли пустые места – следы страшного пожара 24 мая 1939 года, остановленного только благодаря молитвам монастырских насельников; немногочисленные каменные строения, возведённые с потугами на европейскую архитектурную моду 1930-х, ещё хранили следы бомбёжек и жестоких боёв за освобождение Печор. Миновали высокую краснокирпичную водонапорную башню, стоявшую посреди Октябрьской площади, и за торговыми рядами, где ютились многочисленные магазинчики, повернули направо. Слева увидели мощную белую колокольню храма Сорока мучеников севастийских; рядом с ним – скромный деревянный храм Святой великомученицы Варвары, к которому подходили печеряне – представители народности сету в ярких национальных костюмах, сочетавших элементы русского и эстонского; это был их приход... И вот уже видны серые стены монастыря-крепости, знавшей не только духовные, но и воинские подвиги. Заканчивалась Лазарева суббота, и со всех сторон городка к монастырю стекались местные жители с ветками вербы в руках. От зрелища многочисленного людского потока, шедшего отмечать Вход Господень во Иерусалим, на душе становилось теплее.

У Святых врат путники сотворили Иисусову молитву, и привратник, седобородый инок Аввакум, ответил «Аминь».

Сразу за воротами монастырь как был разделялся на два уровня. Если идти прямо, то впереди, в перспективе небольшой площади, виднелся круглый купол Михайловского собора, построенного по проекту итальянского зодчего Луиджи Руска в стиле традиционного для церковной архитектуры начала XIX века классицизма. Но священники сразу же повернули налево и вдоль древней, сильно обветшавшей крепостной стены спустились к Никольскому храму с иконой Божией Матери «Одигитрия» над входом. Низкая старинная арка открывала путь в расположенную под храмом часовню, которая одновременно служила проходом на нижний уровень монастыря. Оттуда на дно глубокого оврага спускалась вымощенная камнем дорога, в перспективе которой виднелся старейший храм обители – Успенский, с пятью выстроившимися в ряд затейливыми главами, напоминавшими уничтоженный в 1941-м Успенский собор Киево-Печерской лавры. Как гласит мемориальная надпись в соборе, «сей первоначальный в Псково-Печерской обители храм ископан в горе и устроен преподобным отцем нашим Ионою и освящён по благословению архиепископа Новгородского Феофила священниками Псковского Троицкого собора 15 августа 1473 года. Возобновлён и приведён в настоящий вид в память празднования четырёхсотлетнего юбилея его существования Настоятелем Преосвященным Павлом, епископом Псковским и Порховским в 1873 году». Отец Иоанн знал, что этот храм представляет собой, в сущности, выкопанную в склоне оврага огромную полость, укреплённую затем каменной кладкой. Рядом – характерная для Псковщины звонница постройки 1565 года, с колоколами, расположенными в одну линию, над которыми виднелись деревья Святой Горки; ещё левее – построенное в конце XVII столетия здание ризницы, где находятся также склад и библиотека. По левую сторону площади – Сретенский храм, сооружённый в 1870 году из бывшей трапезной, и белокаменный корпус для братии 1827 года, благодаря колоннаде напоминающий дворянский особняк. Справа – дом наместника постройки 1883 года, стоящий на некотором возвышении. Все здания выглядели сильно потрёпанными и требовавшими ремонта, кое-где на них виднелись шрамы от осколков авиабомб. Строения окаймляли небольшую Успенскую площадь, через которую, сердито бормоча что-то, струился ручей Каменец. Несмотря на минусовую температуру, он выглядел уже вполне по-весеннему, разлился широко и бурно, на полплощади, так что братия и паломники вынуждены были переходить через него по специально проложенным мосткам.

Успенская площадь уже была подернута вечерней дымкой. Молча чертили в высоте над монастырём птицы. Над журчащим Каменцом склонились плакучие ивы. Сквозь голые ветви деревьев высоко наверху, справа, отчётливо просматривался купол Михайловского собора, к которому с нижнего уровня вели лестницы. И во всём были разлиты такие спокойствие и радость, что о. Иоанн и о. Константин окончательно перестали чувствовать апрельский холод. Казалось, что время не властно над этой вечерней площадью, этими храмами. Хотелось скорее туда, к главам собора...

О. Иоанн не знал, что несколькими годами ранее вдохновлённый этой же картиной наместник монастыря архимандрит Пимен, в будущем Патриарх Московский и всея Руси, посвятил обители такие стихотворные строки:

 
Летом здесь всегда прохладой веет.
И особенно в вечерний тихий час
Вековых деревьев крона зеленеет
И лучи заката утешают глаз.
 
 
Тишина спускается в Обитель,
Лишь порой вечерней у ворот
Застучит засовом старый житель,
Провожая до дому народ.
 
 
И согбенный, с длинной бородою,
Звякая ключами по пути,
Жизнь проживши, встретившись с бедою,
Продолжает к свету он идти...
 

По прибытии в обитель о. Иоанна сразу же пригласил к себе священноархимандрит монастыря, епископ Псковский и Порховский Иоанн (Разумов, 1898—1990), приехавший из Пскова служить всенощную. С ним о. Иоанн был знаком с 1946-го, со времён своего недолгого нахождения в Троице-Сергиевой лавре – владыка был назначен её настоятелем за три недели до того, как священника вернули в Москву. И в ходе их разговора быстро выяснилось, что это пребывание в монастыре тоже будет кратким.

– Человек я в Псковской епархии новый, назначен только в ноябре, – прямо сказал владыка. – Дел кругом много, а верных людей нет, опереться не на кого. Необходимо поднимать Свято-Троицкий кафедральный собор – там вместо лампад ведь консервные банки висят. Так что нужно вам ехать в Псков и о нём позаботиться...

Владыка рассказал, что во время оккупации Псковская церковная миссия открыла в епархии 127 храмов. После войны их число сократилось, но и теперь на Псковщине 93 храма и около ста священников. Самой епархией до прошлого года управлял престарелый епископ Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков), который в основном занимался внешнеполитическими делами Церкви, постоянно находился в разъездах... Уже звонили ко всенощной, а владыка и о. Иоанн всё ещё говорили и говорили – откровенно и вдумчиво. Епископ ни на чём не настаивал, но батюшка понимал – нужно исполнять его волю.

Наконец оба заторопились на службу. И в Сретенский храм о. Иоанн вошёл как раз в тот момент, когда на всенощной громогласно звучало величание:

– Величаем Тя, Живодавче Христе, Осанна в вышних и мы Тебе вопием – Благословен Грядый во Имя Господне!

Священники-москвичи скромно встали поодаль, но внезапно один из братии, рослый монах богатырского телосложения, радостно бросился к о. Иоанну прямо во время службы, стиснул в объятиях и приподнял над полом. Это был его давний знакомый, эконом монастыря иеромонах Сергий (Лосяков, 1892—1968), бывший партизан, принявший постриг в 1944-м. К своему изумлению и радости, среди братии монастыря о. Иоанн увидел и старого знакомого по лагерю – Всеволода Баталина. После освобождения в 1953-м он сдержал данный Богу и себе обет и принял постриг в Псково-Печерской обители, которую полюбил заочно по рассказам батюшки.

В ту Лазареву субботу о. Иоанна впервые увидела его будущая духовная дочь Сусанна Дмитриевна Валова (1928—2017), тогда – ленинградский инженер: «В субботу, придя в комнату келейницы отца наместника Сергия, куда меня поселили, я увидела сидящих за столом – будущего наместника отца Августина, тогда ещё послушника, и будущего архимандрита Иринея, тоже пока послушника. Все слушали приезжего батюшку, речь шла о том, каким должен быть священник». Сусанну, тяжело переживавшую недавнюю смерть своего духовника, знаменитого петербургского протоиерея о. Бориса Николаевского (1884—1954), поразило, как незнакомый священник похож внешне на о. Бориса. Она показала о. Иоанну фотографию своего духовника, и батюшка, помолчав, сказал:

– Да, сходство поразительное, но он-то орёл, а я – всего-навсего воробей.

«В тот мой приезд в Печоры мы жили с отцом Иоанном через тонкую перегородку, – вспоминала С. Д. Валова. – Встречались утром у рукомойника, висящего в коридоре. И он тепло со мной здоровался, называя меня по имени».

И вот Светлое Христово Воскресение, 17 апреля. Всю Страстную седмицу батюшку одолевали вполне понятные размышления. Псково-Печерский монастырь уже входил в его жизнь, уже становились родными и его стены, и святыни; он уже успел и помолиться у мощей праведников в Богом зданных пещерах, и погулять по Святой Горке, и привыкнуть к весеннему гулу ручья Каменца, бежавшего прямо через обитель... И, конечно, прикоснуться к удивительным людям, населявшим монастырь. Можно предположить, что в тот, первый приезд самое большое впечатление на о. Иоанна произвёл иеросхимонах Симеон (Желнин).

Родился Василий Иванович Желнин 1 марта 1869 года в деревне Яковлевская Псковской губернии, в крестьянской семье. Ещё в детстве он, подражая преподобному Серафиму Саровскому, начал молиться в поле на камне, а вскоре выказал твёрдое желание быть монахом, и именно в Псково-Печерской обители. Родители юноши не хотели об этом и слышать, даже специально выстроили для него дом, чтобы удержать в семье, но в 1896 году он всё же осуществил свою мечту – поступил в монастырь послушником, а четыре года спустя принял постриг с именем Вассиан. К середине 1920-х авторитет о. Вассиана был уже так велик, что его предполагали сделать наместником. В своих автобиографических заметках он писал: «Видя, что это послушание мне не под силу, стал отказываться; да к тому же я очень устал – и на этом основании стал просить схиму, в чём мне впервые отказали, и всё же настаивали, чтобы я принял наместничество. Но я наотрез отказался от этого ещё ввиду внутреннего внушения принять схиму». 3 апреля 1927-го о. Вассиан принял великую схиму с именем Симеон и с тех пор исполнял обязанности духовника братии. Наместник, епископ Иоанн (Булин), привёл его в сырую мрачную келию, выкопанную в склоне оврага рядом с Успенским храмом, и произнёс: «Вот тебе келия, здесь и умрёшь». Так оно и произошло.

Молитвенный подвиг старца Симеона продолжался несколько десятилетий. Он ежедневно молился на ранней литургии, днём принимал многочисленных паломников, а ночью исполнял келейное правило схимника. И даже в глубокой старости был на многочисленных послушаниях: трудился в столярной мастерской (столяром был великолепным), на пасеке, в фруктовом саду, делал оконные рамы, киоты для икон, обрамлявшие дорожки цементные столбики, ступени для лестниц и многое другое. По всей стране шла слава о нём как о целителе (описано множество случаев того, как он исцелял больных) и прозорливце. Но сам старец по своему смирению отзывался о своём даре скромно. В 1952 году он так говорил о себе:

– Да совсем я не прозорливец. Великий дар прозрения даёт Господь избранным Его, а тут просто долголетие мне помогает – зашёл в дом раньше других, вот и порядки его лучше знаю. Приходят ко мне люди с горестями и сомнениями, а взволнованный человек подобен ребёнку, он весь на ладони... Случилось с человеком несчастье, вон он и точность душевных очей теряет, впадает либо в уныние, либо в дерзость и ожесточение. А я и мирской круг хорошо знаю, и жизнь прожил долгую, и сам Господней силой ограждён от бед и соблазнов, и как же мне в меру малых сил моих не поддержать брата моего, спутника на земной дороге, когда он притомился раньше, чем я?

Монастырская характеристика, данная о. Симеону в декабре 1957 года, гласила: «Иеросхимонах Симеон по своему глубоко старческому возрасту (свыше 88 лет) олицетворяет образ древних монастырских старцев – “печальников по Бозе” как монашествующих обители, так и мирских лиц, а посему он и выполняет очень большое и трудное послушание, являясь духовником-старцем не только братии монастыря, но и абсолютного числа верующих, приходящих на богослужение в обитель. <...> По характеру отец Симеон кроток и незлобив, имеет зоркий духовный глаз и здравомыслящий практический ум и рассуждение. Пользуется всеобщей любовию как братии монастыря, так и богомольцев-паломников».

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл во время своего посещения Свято-Успенской Псково-Печерской обители 18 августа 2010 года так вспоминал старца Симеона: «В первый раз я увидел старца Симеона, будучи 6-летним младенцем (в 1952 году. – В. Б.); это было, когда мы вместе с мамой и папой пошли к нему в келью. Прошли узким коридорчиком, где справа от входа располагаются окна, затем вошли в комнату. В комнате было сыро и темно. И, видимо, сам день был не очень солнечным. Там никого не было, нас попросили подождать. Мы стояли у входа и ждали.

И вдруг в эту комнату вошёл старец в светлом сером подрясничке с удивительно светлым лицом. Я как сейчас помню его лучистые светлые глаза, источающие, действительно, свет. Вся его внешность источала этот свет. И как-то в комнате сразу стало светло. И что самое главное – радостно.

И вот тогда я понял, что такое святой человек. Святой человек – это не тот, кто хмурит брови и шарахается от других, а тот, кто живёт в любви и образ этой любви в виде света Фаворского носит на своём лице и на своей внешности».

Многомудрому старцу достаточно было одного взгляда на человека, чтобы понять, кто именно перед ним. И, взглянув на о. Иоанна, в душе которого светлая радость от пребывания в обители мешалась с грустью от предстоящего расставания с ней, о. Симеон дал батюшке, наверное, самое точное определение, которое когда-либо ему давалось:

– Это земной ангел и небесный человек.

(Прозвучало это в беседе с келейницей старца, матушкой Александрой. Она собиралась ехать по святым местам, на что о. Симеон сказал: «Ну зачем ехать куда-то, здесь же у нас много святынь, ты помолись им и поклонись, а ехать никуда не надо». Но услышав, что келейница хочет заехать к о. Иоанну Крестьянкину, старец оживился: «Хорошо, вот к нему-то съезди. Он земной ангел и небесный человек».

Сама эта фраза – цитата из акафиста преподобному Сергию Радонежскому: «Радуйся, земный ангеле и небесный человече» (Икос 9). Этот акафист был составлен в 1650 году князем Семёном Ивановичем Шаховским. В дальнейшем это выражение было употреблено также в книге схиигумена Серафима (Толстошеева) «Сказания о жизни старца Божия иеромонаха Серафима, пустынника и затворника Саровской обители», первое издание которой вышло в Петербурге в 1849 году. Там так сказано о преподобном Серафиме Саровском: «...во всём выражении его была такая радость и восторг небесный, что поистине можно было назвать его в это время земным ангелом и небесным человеком»).

Услышь о. Иоанн о себе такое – смутился бы, замахал руками или отшутился. Но великий старец говорил это абсолютно серьёзно. И был прав.

Впрочем, о. Симеон придумал для о. Иоанна и ещё одно прозвище, уже шутливое, – «усатый». Так он назвал его за пышность тёмных усов и – на контрасте – скудость бороды. Тогда она почему-то росла у батюшки плохо, и он подшучивал над собой: «Каждую волосинку своей бороды берегу!» Но со временем он обзавёлся вполне представительной бородой, в которой рано начали просверкивать седые нити.

В записях о. Иоанна сохранились слова, сказанные ему о. Симеоном в 1955-м. Это было своеобразное завещание великого старца своему преемнику:

– Спастись невозможно тому, кто ничего не делает для спасения ближнего. Живи для других и сам спасёшься. Будь у всех под ногами.

...И десяти минут достаточно, чтобы Псково-Печерская обитель навсегда вошла в твою жизнь, а земному ангелу и небесному человеку в 1955-м был отпущен целый месяц. Но теперь жизнь снова, как девять лет назад, уводила его от монашества. Неужели снова не время? Неужели того, через что он прошёл в лагерях, было недостаточно?.. Или Господь уводит его из этого места, чтобы привести в другое?.. На ум приходила Глинская пустынь (сам о. Иоанн так вспоминал свои тогдашние сомнения: «Если бы я был свободен, то постригаться поехал бы в Глинскую пустынь. Там лучше всего сохранился дух монашества, и есть у кого поучиться»). Но снова и снова мысли смирялись перед главной истиной: слава Богу за всё. «Жизнь наша подобна плаванию. И всё происходящее в ней всегда совершается по благому Промыслу Божию», – это он написал духовным чадам из заключения. Его плавание продолжалось, и Псково-Печерскому монастырю пока не было суждено стать гаванью...

На Пасхальной всенощной наместник монастыря, владыка Сергий, неожиданно поставил его возглавлять службу. Между двумя маститыми старцами – 85-летним иеросхимонахом Симеоном и 81-летним игуменом Исаакием – священник, которому только исполнилось 45, чувствовал себя скованно, смущался. И вот неожиданно о. Симеон обратился к нему:

– Где поставлен, там и стой. Молись!

Эти негромкие, но твёрдые слова, строгий взгляд старца из-под куколя многое прояснили и выровняли. «Где поставлен, там и стой» – эти слова можно было считать главным наставлением для монаха. И если владыка Иоанн «ставил» его сейчас на служение в Пскове, значит, «стоять» надо было именно там.

Впоследствии батюшка делился своим опытом с начинающим священником: «Сам я всегда имел такую установку в жизни: “Ничего не просить и ни от чего не отказываться”. Принял в своё время и сан, как естественный ход событий в жизни (было с детства устремление к Церкви), принял как от Бога и отстранение на семь лет от служения, и был возвращён к служению по воле Божией ранее определённого срока. Всё Им, всё от Него, все к Нему – так и живём. И вот теперь, к концу жизненного пути, свидетельствую я, что лучшего и вернейшего пути нет, как жить по воле Божией. А волю Божию нам так ясно являют обстоятельства жизни».