Текст книги "Охотник за тронами"

Автор книги: Вольдемар Балязин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Последняя крамола

А дальше все пошло такой безумной круговертью, что казалось, Господь Саваоф отвернулся от осиротевшей державы, а сатана, проведав о том, закружил Россию волчком, и за неделю случалось всяческих горестных перемен более, чем прежде за год.

Василий Иванович умер 4 декабря 1533 года, и тотчас же тело перенесли в Архангельский собор. Над гробом еще служили панихиды и читали Псалтырь, а уже 6 декабря в соседнем Успенском соборе митрополит Даниил венчал на великое княжение его трехлетнего сына. Дивно было слышать, как из разверстых дверей стоящих рядом храмов несутся на соборную площадь и радостные голоса певчих, возглашающих многолетие, и заунывный похоронный плач об упокоении души усопшего.

И опять испуганно шептались москвичи: виданное ли дело – отца еще не схоронили, а сына уже венчают на царство? И предрекали: много покойников примет на душу великий князь Иван Васильевич, если надевают на него шапку Мономаха под погребальный звон и заупокойные молитвы.

Как раз в тот день, когда младенца Ивана, в кукольном великокняжеском наряде, усадили на трон, Волчонка срочно призвал Флегонт Васильевич.

– Ну, брат, пора тебе перебираться к Михаилу Львовичу. Начинаются такие дела, что везде нужен глаз да глаз. Боюсь, не принялся бы Михаил Львович за прежнее.

– Старый он, куда ему, – возразил Николай.

– Седина в бороду – бес в ребро.

– А доподлинно что-нибудь знаешь, Флегонт Васильевич?

– Доподлинно известно, что приехали в Москву два брата Шуйских: Андрей да Иван Михайловичи. До того были они в нятстве – сидели в оковах за попытку отъехать к Юрию Дмитриевичу. А как Василий Иванович помер, неизвестно чьим соизволением оказались на воле и вчера объявились в Москве. Здесь же все еще ждет похорон великого князя Василия Ивановича брат покойного и господин их – Юрий Иванович.

– Что ж из того, что приехали в Москву, – возразил Волчонок. – У них здесь и жены, и дети, и дворы.

– Довели мне, что вчера были Шуйские у одного великородного человека и подбивали посадить на московский стол князя Юрия, но тот великородный человек советов устрашился и на крамольников довел.

– Думаешь, что и к Михаилу Львовичу они придут?

– Я не Господь Саваоф – что завтра будет, того не знаю. Однако береженого Бог бережет.

– А как мне к Глинскому в дом перейти?

Флегонт Васильевич задумался.

– Я к тебе выгодного покупателя подошлю. Ты ему и избу продашь себе не в убыток. Князя попросишь, пока-де новую избу подыскиваю, позволь, батюшка, у тебя пожить. – И добавил лукаво: – Ты ведь купец. Как от выгодной сделки откажешься?

* * *

Прошло пять дней, и вся Москва заговорила о том, что брат умершего великого князя, Юрий Иванович, пойман и посажен за сторожи. И вместе с ним схвачены братья Шуйские – Иван да Андрей. Юрия метнули в темницу. Шуйских засадили в одну из кремлевских башен.

– Первая ласточка! – загадочно улыбаясь, сказал Глинский, узнав о случившемся. И добавил задумчиво: – Она, конечно, погоды не делает, но приход весны предвещает. И весна скоро придет! – воскликнул вдруг Михаил Львович и по стародавней привычке ударил кулаком по столу, подкрепляя сказанное сильным и энергичным жестом.

Николай, оказавшийся рядом, уловил в голосе и поведении князя отзвуки давней поры, когда бродил князюшка по туровским лесам и задумывался о великих делах и геркулесовых подвигах.

А в середине января 1534 года, на сороковой день после смерти Василия Ивановича, явился на поминки еще один брат покойного – Андрей. Однако не печаль по усопшему привела его в Москву. Выше родственной скорби поставил он стремление закрепить за собой право на Волоколамск и иные грады и веси, коими благословил его покойный брат, завещая в духовной грамоте.

В день поминок Андрей о том слова никому не сказал: тризна по усопшему не терпит мирской суеты, она требует раздумий о душе и благочестивых речей. Но какое благочестие, когда помыслы направлены на стяжание? И потому Андрей держал заветный разговор в уме, а сердцем сообщался с ушедшим в лучший мир старшим братом.

Покидая тризну, он попросил невестку – великую княгиню Елену Васильевну – принять его завтра по родственному делу. Елена стрельнула бесовскими глазами:

– Приходи, родственничек, к обеду, поговорим. – И ушла, прихватив тонкими длинными пальцами не по-московски сшитую паневу[63]63
  Панева – шерстяная юбка, которую носили только замужние женщины.


[Закрыть].

Андрей, пополудни заявившись в каменный Кремлевский дворец, прошел в покои Елены и, увидев собравшихся у нее гостей, заробел: все не как в прочих московских домах. И сам стол был не как у людей – круглый, и сидели за ним семейно. Елена Васильевна рядом с Иваном Федоровичем Овчиной, братья Елены Михаил да Иван с женами. Родная сестра Овчины, по мужу Челяднина, мамка младенца Ивана – теперь уже великого Московского князя Ивана Васильевича, пришла без супруга, а двое – Дмитрий Бельский и Федор Мстиславский – без жен. Да еще и он, Андрей, уездный князек, приехавший попрошайничать у богатых и сильных, тоже явился сам-один.

Когда Андрей Иванович ступал через соседние палаты, до него доносился смех собравшихся и оживленный разговор, судя по всему, весьма занятный для собеседников. Но как только князь показался в дверях, и смех прекратился, и разговор оборвался. По лицам Елениных гостей Андрей Иванович понял: о нем судачили приглашенные, над ним, стало быть, и потешались. И, догадавшись, от обиды и негодования вспыхнул. «Эвона что творится, – подумал Андрей с удивлением, испытывая неловкость и смущение, – совсем Елена стыд потеряла. Не только с Овчиной на глазах у всех милуется, но и баб вровень с мужиками за единый стол собрала».

Елена, словно разгадав его мысли, сказала с лукавой льстивостью:

– Проходи, дорогой гостенек. Садись где приглянется: за круглым столом местничать не приходится – все равны. – И, победно оглядев собравшихся, повернулась к Овчине – ловко-де я его зацепила.

Князь Андрей присел рядом с Бельским. Руки предательски задрожали, во рту пересохло. «Ах ты блудня, – подумал он с неуемной злобой, – над кем смеяться собралась?» И, смиряя гнев, сказал как мог спокойнее:

– Я ведь зван тобою не был. Сам вчера напросился. Потому и засиживаться не стану. Скажу зачем пришел да и отправлюсь восвояси.

Елена дурашливо вскинула вверх руки. Рукава кофты чужого покроя упали почти к локтям, обнажив нежные, дивной красоты запястья.

– Что за счеты, деверек! Садись – не чинись!

Овчина, не скрывая злобного лукавства, проговорил громко:

– Деверь невестке – завсегда первый друг. Да вот не быть бы тебе, князь, не деверем, а деверищем.

Андрей Иванович встал:

– Не просителем к тебе, Елена, пришел. И вижу теперь, что и не гостем. Я здесь затем, чтобы ты сказала своим волостелям из моих городов, какими меня мой покойный брат благословил, ехать вон. И весь Волоцкий уезд, как то в духовной грамоте брата усопшего прописано, велела бы мне отдать.

Елена опустила глаза. Затем сказала:

– Я, Андрей Иванович, сирая вдовица. Государство покойным мужем не мне завещано, а сыну моему, великому князю Ивану Васильевичу.

– Что ж, прикажешь мне у несмышленыша собинные земли просить? – наливаясь злобой и кровью, просипел князь Андрей.

– Если двенадцать лет подождешь, пока вступит великий князь в совершенный возраст, можешь и у Ивана Васильевича просить. Ну, а коль тебе уж совсем невтерпеж, бей челом боярам, коих покойный супруг мой оставил блюстителями государства Российского.

– Мне, Рюриковичу и Палеологу, челом бить?! – закричал, сорвавшись, князь Старицкий. – Мой отец и старший брат – в прошлом великие государи всея Руси! Дед был византийским императором! И я стану перед Федькой Мишуриным и Петькой Головиным шапку ломать!

Андрей Иванович, не прощаясь, потеряв всякую степенность, почти вприпрыжку побежал.

У самой двери настиг его насмешливый крик Елены:

– Захочешь Волоколамск получить – поклонишься!

А Овчина добавил, как нож в спину воткнул:

– Император Старицкий – Андрей Палеолог!

* * *

Распалившись сверх меры, забыв об осторожности, желая только излить душу тому, кто его поймет, а поняв, поможет, Андрей Иванович велел тотчас же везти себя к Михаилу Львовичу Глинскому. И хотя князь Старицкий проклинал свою распутную невестку с ее невенчанным мужем и от гнева, казалось, не ведал, что творит, выбор князя Старицкого не был случайным. Он доподлинно знал, как обстоят дела в совете при великой княгине и в боярской думе, и потому отправился первым делом не к кому-нибудь, а именно к Михаилу Львовичу.

Глинского князь Андрей застал в сугубой меланхолии: тот сидел на сундуке, завернувшись в лисью шубу, и высвистывал тоскливую мелодию на красивой немецкой дудке.

Увидев князя Андрея, быстро встал, стряхнул шубу с плеч на сундук, дудку положил на подоконник и радостно раскинул руки, будто готовясь обнять гостя. У Андрея сразу же отлегло от сердца, исчезли сомнения о необходимости приезда. Глинский усадил гостя в красный угол и хлопнул в ладоши. Пока проворные, незаметные и как бы бестелесные холопы бесшумно накрывали на стол, хозяин и гость справлялись о здоровье друг друга и домочадцев, о делах московских и Старицких, обо всем, что позволялось слышать чужим ушам.

Перед тем как пригласить гостя к трапезе, Михаил Львович кликнул Волчонка и велел встать в соседнем покое, плотно затворить двери и никого к нему не пускать. Николай выполнил приказ и, сколько ни вслушивался, ни одного звука из княжеского покоя уловить не мог: и дверь была толста, и говорили собеседники, очевидно, весьма тихо.

«Вот и вторая ласточка прилетела», – подумал Михаил Львович, увидев в дверях князя Андрея. И, занимаясь с приезжим пустыми пересудами, пока холопы собирали на стол, неотступно думал: зачем пожаловал Андрей Иванович? Что скажет, о чем спросит? Когда же остались они вдвоем, князь Андрей неудержно выложил горькую обиду, не скрыв ничего, кроме насмешливого и унизительного «императора Старицкого».

Глинский начал издалека. Соглашаясь с князем Андреем, осудил негожую для России придворную заморскую куртуазию, сиречь разнузданность нравов и буйство страстей, прикрываемые лукавым притворством добропорядочности, которую его племянница развела у себя в доме.

Гость сочувственно вздыхал, махал рукою, сокрушенно покачивал головой. Можно было подумать, что не старые греховодники сидят за чарами с вином, а два схимника ангельской чистоты горюют о несовершенстве мира и соблазнах нечистого. Михаил Львович о племяннице говорил прямо, нелицеприятно. Распутство ее осуждал с отеческой скорбью и всеконечной укоризной: смотри, мол, князь Андрей, родная она мне, а истина дороже.

Князь Старицкий слушал о Елене, а думал об Овчине, что посмеялся над ним премерзко. Потому, не защищая Елену, – тоже немало пакостного наговорила, – осторожно заметил:

– В Елене ли дело, Михайла Львович? Кабы не басалык ее, неизвестно еще, какую бы песню пела.

– Что такое басалык? – не понял Глинский.

– А то же, что и телепень – двуручный кистень, ядро на цели – головы проламывать, – зло усмехаясь, пояснил Андрей Иванович.

– Ну-ну, – неопределенно отозвался хозяин.

– Что «ну», Михайла Львович?! – вскипел гость. – Что «ну»? Он скоро всех запряжет, всеми понукать будет. Али не видишь, что Овчина не токмо великокняжеские палаты занял, ведь и в думе выше всех сел. Конюший! Первый боярин в государстве! Вас, опекунов, в грош не ставит! Все он да Митька Бельский, да Федька Мстиславский. Что вы против Телепня можете? А ничего!

Глинский молчал, опустив голову.

– Я и в совете тоже мало что могу, Андрей Иванович, – сказал печально и тихо. – Когда брат твой помирал, всем им велел держать меня за своего. И на том ему крест целовали. А прошло сорок дней – опять я – чуж-чужанин. В совете их – последний человек. Все помимо меня делают. Сами промеж себя советуются, сами к Елене ходят, мне только приговоры свои да ее объявляют.

– Стало быть, не помощник ты мне, Михаила Львович?

– Стало быть, не помощник, – горьким эхом откликнулся Глинский и чуть приподнял над столом руки: извини-де, Андрей Иванович, не обессудь.

Как только князь Андрей вышел из покоя Глинского, хозяин тотчас же крикнул Николая.

Волчонок, войдя в покой, застал хозяина стоящим у распахнутого окна.

– Ворота запри, – громким шепотом быстро говорил Глинский, – а сам исчезни немедля, пока Волчонок коня не оседлает.

«Ага, – смекнул Николай, – это он привратнику наказывает, чтобы для какой-нито надобности князя Старицкого попридержать».

Глинский захлопнул окно и резво повернулся к Николаю:

– Живо в седло, и за Старицким! Гляди в оба! Куда заедет, подле остановись и следи неприметно, скоро ли уедет. А как отправится дальше, то и ты за ним, пока на подворье свое не вернется.

Николай выскочил из избы. Возок Андрея Ивановича стоял у запертых ворот, а приворотного холопа и след простыл. Пока слугу звали, пока сыскали других дворовых, чтоб створки раскрыть, Николай успел оседлать коня и ждал в конюшне, через щель выглядывая во двор.

Князь Андрей из возка не высовывался и сидел смирно, наверное, не хотел, чтоб лишние люди его здесь видели.

Наконец ворота растворили.

Возок Старицкого проехал совсем немного и остановился недалеко от Кремля, у двора известного всей Москве вельможи – Дмитрия Федоровича Бельского, второго боярина в думе, выше которого сидел только Овчина-Оболенский-Телепнев.

Даже Волчонок знал, что Дмитрий Бельский – родной племянник покойного великого князя Василия и Андрей Старицкий тоже доводится ему дядей. «Эки напасти на Васильев род, – подумал Николай, когда возок Старицкого въехал в ворота усадьбы, – сам помер, брат Юрий в тюрьме, а последний брат, Андрей, мечется меж двор как безумный. И токмо из-за того, что сколько бы кто ни имел – все мало, и все стяжают. Однако же все можно приобрести и добыть, кроме покоя и счастья».

Князь Андрей не случайно поехал к своему старшему племяннику – Дмитрию Федоровичу. Он хорошо знал, что Овчина, Дмитрий и третий боярин, князь Мстиславский, с самого начала на ножах со всеми опекунами. Однако ведал и то, что не найти на свете такого второго вельможи, который не мечтал бы стать первым. А его племянник был все же вторым, и мешал ему приблизиться к трону Овчина. Своего племянника, в отличие от князя Глинского, он застал в самом веселом расположении духа. Митенька играл с тремя дворовыми в карты, и когда Андрей Иванович вошел в горницу, по распухшим носам супротивников и куче медяков возле руки боярина понял, как давно холопы проигрывают хозяину.

Дмитрий Федорович, завидев дядю, откровенно огорчился – веселую и занятную игру в «болвана» приходилось бросать. Тем не менее он со сдержанной почтительностью поклонился гостю и сказал холопам идти вон.

Спросив о здоровье, о чадах и домочадцах, велел Дмитрий Федорович подавать угощение. И хотя Андрею Ивановичу никакие самые изысканные яства и на ум не шли, отказываться от угощения не посмел – племянник мог обидеться.

Выпили понемногу романеи, отщипнули по кусочку сладкого пирога. Когда Бельский спросил о делах, князь Старицкий, тяжко и непритворно вздохнув, сказал скорбно:

– Дела у меня, Митя, как у медведя, когда его охотники обложили.

– Что так, дядюшка? – спросил племянник с плохо скрываемым равнодушием.

И снова Андрею Ивановичу пришлось пересказывать обо всем происшедшем в доме у Елены, и когда повторял, снова горькая обида обволакивала сердце и очерняла душу. Однако о поездке к Глинскому князь Андрей и словом не обмолвился.

– Не ходи в думу, дядюшка, – чуть подумав, посоветовал Бельский. – Раз Елена с Телепнем так сказали, и дума то самое приговорит. Ни один из тридцати бояр поперек не скажет.

– А ты?! – воскликнул Андрей Иванович. – Ты же кровь мне! Разве не сестра моя родила тебя? Разве нет в тебе крови Рюриковичей и Палеологов?

– Что кровь! Была бы сила, Андрей Иванович. А сила у Телепня.

И вдруг, на удивление князю Старицкому, сказал:

– Телепень – это же двуручный кистень. Им же любую голову даже в шеломе пробьешь. Вот и поди попробуй повоюй с ним.

И приподнял над столом руки – извини-де, дяденька, ничем беде помочь не могу.

Николай, ожидая князя Старицкого, даже и озябнуть не успел, как его возок снова выкатился на мостовую.

«Куранты в Кремле всего один раз отзвенели, а Андрей Иванович уже и восвояси собрался. Значит, ни с чем уезжает князь – желанного гостя скоро не отпускают».

Николай вскинулся в седло и, поотстав немного, направился вслед. Карета свернула за угол, потом, проехав еще несколько улиц, остановилась у высоченных ворот, по обе стороны которых громоздился такой тын – крепости впору. «Прямо детинец какой-то, – подумал Николай, – интересно, кто же здесь живет?»

Возок долго стоял у ворот и наконец, после долгих расспросов, въехал в усадьбу. Николай слез с коня, направился к часовенке, что высилась неподалеку, и, подав нищему старику полушку, спросил равнодушно:

– Не знаешь ли, убогий, чей это двор – вон за тем бревенчатым тыном?

– Бояр братьев Бельских – Семена да Ивана Федоровичей, – прошамкал нищий.

Николай отошел подальше и до глубокой темноты вглядывался – не поедет ли еще куда князь Андрей, но ворота оставались закрытыми и никто двора не покидал. И когда от поздней вечери побрели прихожане по домам и решеточные приказчики стали перегораживать решетками улицы, Николай понял, что князь Старицкий будет ночевать у племянников и отъедет не раньше заутрени.

«Здесь, видать, беседа всем кажется занятной», – смекнул Николай и решил поспешать на подворье Глинского. Когда он сел в седло и приподнялся на стременах, бросив на дом последний взгляд, то увидел: наверху в трех окнах второго прясла – яруса – еще горит огонь, хотя в округе уже никто не жжет свечей.

«Как бы не засиделись крамольники до рассвета», – подумал Николай и хлестнул коня.

Несмотря на поздний час, он все же решился пройти в опочивальню Глинского. Спал князь отдельно от молодой жены – на иноземный лад, подвергаясь тайным пересудам дворни. К тому же Волчонок знал, что Михаил Львович нередко читает до первых петухов, а когда не читает, все едино не спит допоздна, маясь старческой уже бессонницей. Поставив коня в стойло, Николай обошел избу вокруг и взглянул на окна хозяйской опочивальни – за наборным разноцветным стеклом тускло мерцали горящие свечи.

Николай постучал в дверь, как тому давно уже выучил всех слуг хозяин, и, услышав: «Войди!» – бесшумно скользнул через порог.

Михаил Львович в шелковом кизылбашском халате читал какие-то листы, испещренные знаками, линиями и цифирью.

– Ну что? – спросил он, мгновенно оторвавшись от непонятного для Волчонка дела.

Николай рассказал об увиденном.

– Так, так, – промолвил Михаил Львович и переспросил: – Стало быть, от Дмитрия Федоровича уехал князь Андрей, не пробыв и часа, а у Семена и Ивана даже остался ночевать?

– Так, Михаил Львович, остался.

– Ну, ступай, Николай, спасибо тебе. – И вернулся к столу, где лежали таинственные таблицы.

– Хорошо, Николай, что довел о князе Старицком и князьях Бельских, – сказал Волчонку Флегонт Васильевич, когда услышал о вчерашних его приключениях. – Только я о том уже знаю, к князю Старицкому свои люди приставлены. А ты, Николай, сугубо присматривай за Михаилом Львовичем и особо, кто к нему в дом ходит.

– Можно, Флегонт Васильевич, спросить тебя? – решился Николай, давно собиравшийся узнать то, что не давало ему покоя с той самой встречи, когда после двенадцатилетней разлуки снова увиделся с государевым слугой, доверительно поведавшим о неприязни к Овчине и Елене Васильевне.

– Спрашивай, – с готовностью откликнулся дьяк.

– Помнишь, когда приехал я на Москву с цесарскими послами, сказал ты мне, что не мила тебе Елена Васильевна и ты ей – враг?

– Помню, – насторожившись, ответил дьяк, – такие разговоры никто не забывает.

– А коли так, то, пожалуй, скажи: отчего ты теперь руку Елены Васильевны держишь и от врагов ее оберегаешь?

– Изволь, слушай. Как Василий Иванович был жив, то жена его была государству его – зло. Однако ныне надобно на все смотреть по-иному: волею Божьей Елена Васильевна – великая княгиня и государыня. И, стало быть, ей и тем, кто ее руку держит, промыслом земным и небесным судьба державы вручена. Кто ей ныне враг, тот и державе враг. Никогда, Николай, не было у России недругов злее, чем своевольные бояре и непокорные княжье. Эти вороги во сто крат лютее крымцев, а ныне такие недруги – князья Юрий да Андрей и старые удельные волки – пока тайно точат клыки, готовясь Русь, что овцу без пастуха, на части разорвать. Волею Божьей Юрий в тюрьме сидит, но сколько их еще на воле гуляет! И среди них самый матерый твой господин – наивеличайший в делах крамол и заговоров умелец и хитрец. Так неужто неприязнь моя к Елене Васильевне станет выше великого дела, отданного на мою заботу и покойным государем мне завещанного?

Николай с нескрываемым восхищением поглядел на Флегонта Васильевича и воскликнул без всякой лести, подчиняясь только нахлынувшим на него чувствам:

– Храни тебя Господь, Флегонт Васильевич! Истинно говорю, у такого пастыря, как ты, волки ни одной овцы не задерут!

И снова наступили для Михаила Львовича бессонные ночи. Как прежде, встав во внеурочный глухой и темный час, бродил он привидением по пустым покоям. То садился в кресло и, запрокинув голову, вперялся в потолок, в одну точку, замирая надолго; то, прислонившись лбом к оконной раме, глядел на занесенный снегом двор, на лунное серебро, рассыпанное по голубым сугробам, на заиндевевшие грачиные гнезда – пустые и одинокие. Падая в постель, закидывал руки за голову и лежал во тьме с широко раскрытыми глазами, призывая видения давно отлетевшей молодости, впору отошедшей зрелости, недавно подступившей старости.

Вспоминал Клёцк, умирающего короля Александра, толпу ехидн, отрыгающих яд, заслоняющих путь к литовскому трону.

Затем на память приходил Туров, русские князья и дворяне, вручившие ему свои судьбы, чтобы в католическом Польско-Литовском государстве была бы у них и своя православная держава, в которой не высилась бы латынская рука над русскою и сидел бы владетельным князем он, Михаил Глинский.

И грезилось смоленское взятие, когда поверил теперь уже покойному Василию, что будет Смоленск стольным градом его собственного государства и будет он, Михаил Глинский, дюком Борисфенским, а на русский лад – великим князем Днепровским.

«Вся жизнь моя, – размышлял с горечью и изумлением Глинский, – оказалась погоней за тронами. Не был я ни глупее, ни трусливее моих противников. Почему же ни разу не удалось сесть независимым государем в своем панстве?» Сколько ни думал, приходил к одному: литовский трон потерял по собственному неразумению, убоявшись междоусобной брани и кровопролития. А вот два последних – упустил из-за византийской хитрости и низкого коварства Василия.

В войне с Сигизмундом московские воеводы только делали вид, что идут на рать, на самом же деле топтались в порубежных местах и подливали масла в огонь, ожесточая короля против него, Глинского. А в Смоленской войне Василий просто-напросто обманул его, как рыночный фигляр надувает деревенского дурака. И стоит неразумный, разинув рот, на радость зрителям, потешающимся над замороченным поселянином.

Не найдя ответа, почему же фортуна всегда отворачивалась от него, князь засыпал под утро недолгим и беспокойным сном.

Но приходил новый день, а мысли текли по прежнему руслу, и во всем, что случалось и происходило вокруг, Михаил Львович видел и отыскивал только одно: нельзя ли сейчас, в последний раз, все-таки изловчиться и наконец-то ухватить Бога за бороду! И в ночной тиши, и в сутолоке дня, пока в полном одиночестве, принялся Михаил Львович плести новую сеть для того, чтобы уловить в нее рыбу покрупнее прочих – трон великого государства Московского.

* * *

А вода в государстве была мутна и для ловли рыбы зело пригодна. К весне стало ясно, что опекуны и дума – две противоборствующие силы, ни одна из которых ни за что не уступит другой ни в чем.

Перебирая в памяти всех, кто мог быть полезен ему в предстоящем деле, Михаил Львович тасовал и перетасовывал знакомых людей, как ловкий штукарь в колоде карты. Почитая себя козырным тузом, определил козырным же королем новгородского наместника Михаила Семеновича Воронцова, а после него определил по достоинству братьев Бельских – Семёна и Ивана.

Именно с них-то все и началось. Когда Волчонок рассказал, как поспешно уехал Андрей Иванович Старицкий от Дмитрия Бельского, Михаил Львович догадался, что второй боярин в думе – никому не помощник, даже собственному дяде. Но когда Волчонок добавил, что у других своих племянников – Семена и Ивана – опальный родственник остался ночевать, Глинский понял: не он один таит в душе неприязнь к Овчине, и довелись – будет и он в поле воином. И понял также, что есть на Москве, по крайней мере, еще двое ему единомышленных. Далее прибавил он и Михаила Семеновича Воронцова, но более, сколько среди старой московской знати ни искал, никого отыскать не мог. И тогда обратил свои взоры на выходцев из Западной России – Ляцких, Воротынских и Трубецких, чьи земли совсем недавно оказались под московским скипетром, а их бывшие хозяева превратились в слуг великих московских князей. Но что самое главное – новые княжата лишились множества доходов и привилегий, пусть государево жалованье и велико, ни в какое сравнение с прежними достатками оно ни шло. Да и на самые доходные и почетные места при дворе уже давно позасели старые московские бояре, передавая их по наследству от отца к сыну, от дяди к племяннику. Потому недовольных даже на самом верху было много, и потому вода была мутна.

И вот так, играя на струнах низкой зависти, неудовлетворенного властолюбия, попранного достоинства, незабытых обид и непрощенных несправедливостей, к лету 1534 года Михаил Львович собрал всех смутьянов воедино.

Николай был не единственным старым слугой в доме Глинского. Вернулся к своему господину и мажордом Панкрат, и еще двое вольных челядинцев, помнивших и Туров, и Боровск, и Малоярославец.

Панкрат, правда, стал уже совсем старым, сильно тугим на ухо, и было от него шуму много, а толку мало. И можно сказать, держал его Михаил Львович в доме из милости, как держат старого любимого пса, который ни на волка, ни на медведя не пойдет, но при взгляде на его порванные уши и перебитую лапу теплеет хозяин сердцем и убивать не велит. А двое других слуг, Павел и Харитон, возрастом чуть постарше Николая, жили, как и он, бобылями – без жен, без детей, без стариков родителей, и только объявился Волчонок в доме Глинского, прежде всего сошелся с ними – старыми соратниками, которым было что вспомнить, о чем поговорить. Прошлое этих людей, их верная многолетняя служба хозяину дома, опасности и тяготы, которые они когда-то разделяли с Глинским, сразу же беспрекословно сделали их главными среди прочих дворовых. И когда стали появляться в доме один за другим новые люди, ранее никогда здесь не бывавшие, а князь подолгу сидел с каждым из них сам-один, и только немалое время спустя стал зазывать для разговора по двое, по трое, Николай и Петр почуяли неладное – в доме запахло тем же дымом, который на всю жизнь запомнился им по Турову.

Весной, на Николу-теплого, пятеро князей собрались вместе. Не было только Михаила Семеновича Воронцова, сидевшего наместником Новгорода Великого, зато Ляцкий и Воротынский прибыли со старшими сыновьями. Прислуживать было велено четырем старым слугам, однако к столу выносил блюда один Панкрат, а Николай, Харитон и Петр принимали яства от поваров в соседнем со столовой палатой покое и, входя, попеременно передавали их в руки мажордома.

Таким образом, каждый из трех слуг появлялся лишь на короткое время и мог услышать только обрывки разговоров, а глухой Панкрат, к тому же и туго соображавший, не слышал почти ничего.

Когда подавали первую перемену блюд, гости, еще не выпившие и капли вина, сидели степенно и тихо, обсуждая дела семейные и виды на урожай.

Николай, передавая Панкрату тарели и сулеи, слышал:

– Коровенки да лошаденки вконец отощали. Мои тиуны[64]64
  Тиун – княжеский или боярский слуга, управлявший феодальным хозяйством в Древней Руси и русских княжествах в XI–XV вв., а также в Российском государстве в XV–XVII вв.


[Закрыть] да старосты печалуются, как бы дохнуть не начали.

– Апрель ныне мокрый был, по всему видать, май с травою будет.

– За окно гляньте – небо-то все в тучах, а ведь старики говорят: «Милость Божья, если в Николин день дождик польет».

Ко второй перемене блюд из-за стола доносилось иное:

– На Оке земли получше, потому и достатка у всех поболее.

– Не скажи, князь Богдан, не от того только достаток, сколь твои мужики сжали да намолотили. Твой достаток от того, сколь ты у них взял и к себе в клети да кладовые положил. А теперь сухо ли, ведро ли – один достаток: сколь тебе великие государи пожалуют, полтора Ивана да одна Елена.

«Эге, – смекал Волчонок, – полтора Ивана – это Иван Овчина да к нему придатком младенец Иван – великий князь».

При третьей перемене блюд гости шумели вразнобой:

– Василий Иванович еще не остыл, а она уже ко гробу его не постыдилась вместе с Телепнем явиться!

– Сорочин не дождавшись, привела Овчину в каменный дворец. Ходит с ним будто очарованная – ничего вокруг не видит и не слышит.

– После старика-то…

На четвертой перемене героями беседы стали опекуны:

– Шигона как всеми делами заправлял, так и ныне в совете – первый, мимо великих родов. О Воронцове не говорю – он не в Москве. Но как же терпят такое и Захарьин, и Шуйские, и Тучков!

– А ведомо ли вам, что означает «Шигона»? Туляки прозывают так бездельных людей, татей и выжиг.

– Еще досаднее, что вместе с Шигоной худородные людишки – Гришка Путятин да Петька Головин к Елене бегают и такую над ней власть забрали – колдовство, да и только!

Николай, выйдя, подумал: «До последней-то, седьмой, перемены скажут, поди, и еще кое-что».

Так оно и вышло. Подвыпившие гости от сегодняшних зазорных и неприятных событий перешли к делам завтрашним. Все они – до единого – были воеводами, и потому ратное дело являлось для них и каждодневным занятием, и обязанностью, и главной заботой их жизни. И потому вторая половина застолья проходила в разговорах о предстоящем выступлении на «берег», куда почти каждое лето приходили ордынцы.

– Мне доподлинно известно – Овчина с большим полком пойдет в Коломну, – говорил уже изрядно захмелевший Семен Бельский.

– А брат твой, Дмитрий Федорович? – перебил неожиданно Глинский.

– Брат вместе с ним, в Коломну же, вторым воеводой.

– А ты, Семен Федорович, куда? – снова спросил Глинский.

– И я, и князь Иван Воротынский, и брат мой Иван, мы все, по разрядам, идем в Серпухов.

– Способно! – почему-то сказал Михаил Львович и вдруг, словно почуяв неладное, крикнул задержавшемуся Николаю: – Иди отсель, не мешкай!

А когда уже Панкрат и Харитон собирали со стола посуду, а Николай и Петр отводили захмелевших бояр к рыдванам, стоявшим у крыльца, Иван Васильевич Ляцкий, повернувшись к Михаилу Львовичу, сказал, как видно договаривая то, что не успел или забыл: