Текст книги "Охотник за тронами"

Автор книги: Вольдемар Балязин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

– А тех людей, что грамоты царские читали, выпустишь? – спросил Варсонофий.

– Тех выпущу. Чего их держать, когда во граде о царских грамотах всяк человек знает, а родичей их, соседей и приятелей пошто мне супротив себя гневить?

С тем и пошли Варсонофий и Пивов из воеводских покоев. И когда вышли они со двора вместе с полудюжиной мужиков, что утром царские грамоты читали, никто из толпы о Николае и не вспомнил – так-то умилительно и радостно было видеть на воле своих, смоленских. А пришлый московитин – кому он особенно-то здесь надобен?

Спустя две недели после того, как Николку бросили в тюрьму, государь повелел лучникам снова метнуть в город стрелы, а те стрелы обернуть в грамотки. Те грамотки в немногих словах говорили многое: если-де через три дня смоляне град не отворят, то он, Василий-государь, приступит ко граду со всем замышлением и возьмет его на щит. Коль такое случится – никаких вольностей и старинных установлений не будет. Все станется по его царскому самодержавному произволению.

* * *

Минуло три дня. Утром 29 июля в шатер к Василию Ивановичу вошли Глинский, Щеня, Шуйский и главный канонир, немец Стефан.

– Все готово, государь, – негромко проговорил Глинский. – Велишь, и двадцать пять дюжин осадных пушек враз ударят по граду.

Великий князь молчал. Был он хмур, видать, все-таки надеялся уговорить смолян открыть ворота миром. Спросил коротко:

– Может, еще подождем?

Щеня и Шуйский враз возразили:

– Чего ждать? Король рядом. Вот-вот тронется на выручку.

Глинский, опустив глаза, молчал.

– Ну, ин ладно, – по-бабьи вздохнув, промолвил Василий Иванович, – починайте, благословясь. Да только домы, и храмы, и строения, что за стеной, старайтесь щадить – не сегодня завтра нашими будут.

Николка испуганной птицей метнулся к стене подвала и тут же отскочил на середину. Стена мелко содрогалась, и земля вокруг тряслась тоже. От грохота сначала заложило уши, но постепенно звуки стали различимы. За окном подвала что-то трещало и рушилось, изредка доносились людские голоса – высокие, плачущие.

Потом грохот стал понемногу стихать, но ненадолго. Чуть погодя зычно заревели осадные пушки русских, и снова заходила ходуном земля, и закричали жалобно люди. Обстрел повторился трижды.

Затем все враз оборвалось, и наступила такая тишина, будто на смену июльскому полдню упала на город глухая полночь.

Однако ж тишина вскоре была прервана плачем и криками, треском горящего дерева, глухим грохотом падающих досок и бревен. Бухнули со стен Смоленска одна-две пушки, похлопали пищали. В окно подвала потянуло гарью и дымом.

Николай сел на пол, обхватив голову руками. В голове звенело, уши то будто заклеивали тестом, то снова расклеивали. Сквозь шум донеслись гулкие голоса. Прислушавшись, пленник догадался: гражане снова собрались у воеводского дома.

– Доколе убивать и жечь нас будут?! Доколе детей и жен наших губить?!

– Нешто не видишь, какая супротив града сила стоит? Разве нам ее осилить?

– Отворяй брамы, Юрий Андреевич! Добром отворяй, не то мы сами врата поломаем!

– Шли к Василию Ивановичу послов, воевода! Поклонись государю градом!

Неожиданно все смолкли, и Николай расслышал знакомый каждому православному смолянину трубный глас архиепископа Варсонофия:.

– Грядите в домы, чада мои! Я, ваш богомолец, сам отправлюсь к пресветлому государю и добью ему челом по вашему мирскому приговору!

– Пивова возьми с собою, владыка!

– Боярин Михайла за православных заступа!

Снова зарокотал Варсонофий:

– Будет по-вашему! Пивов ко государю вместе со мною пойдет!

Толпа одобрительно загудела.

За окном еще погомонили, потом шум стал стихать, люди начали разбредаться. Когда все стихло, Николай подошел к двери и стал стучать. Долго на стук его никто не отзывался. Наконец услышали, прибежали.

Распахнув двери, двое стражей в один голос заговорили просительно:

– Посиди еще.

А один из них вдруг добавил:

– Мы люди малые, подначальные. Ты на нас сердце не держи, господине.

Неслышно пятясь, стражники исчезли за порогом. Дверь же, хотя и нерешительно, закрыли снова.

* * *

В послеобеденную пору к Николаю заглянули Аверьян Рыло и Кирилл Бочаров. Принесли молока, свежего ситника, масла, овощей… Вперебой, распаляясь, поведали:

– Совсем сдурел наш воевода. Владыку и Пивова из града не выпустил.

– Велел только со стен листы свои пометать. Бил челом государю, чтоб изволил один день на раздумье ему дать. А чего раздумывать? Еще раз учинят россияне обстрел – не из чего станет смолянам стрелять: все пушки со стен посшибают.

– А много ль ныне сшибли?

– Точно не скажу, – ответил Аверьян, – но с первого же выстрела самую большую смоленскую пушку разорвало. Бают, мол, московское ядро ей прямо в жерло влетело. И оттого на башне, где она стояла, чуть не всех жолнерей позабивало!

– Ну-у и что же теперь будет? – спросил Николай.

Ни Аверьян, ни Кирилл продолжить рассказ не успели, как снова начался такой грохот, будто небо рушилось на Смоленск.

– Вот тебе и ответ! – прокричал, пригибаясь ближе к окошку, Кирилл. – Только не я тебе отвечаю – царь Василий с воеводой разговаривает!

Только поутихла стрельба, снова осадили Мономахов дом гражане, крича воеводе воровские и изменные слова, но уже не требуя – угрожая.

– Ежели тотчас же ворота не отворишь, сами то сделаем!

– Истинно, душегуб ты – не воевода!

– Кою корысть от крови нашей имеешь?

Горланили дружно, аж стены дрожали:

– Царю Московскому – слава! Православному воинству – слава!

И пуще прежнего:

– Отворяй ворота, душегуб! Сдавай град!

Николай вздрогнул от неожиданности, когда в ворота воеводского двора стали бить бревнами, затрещали ворота, поддаваясь. Толпа с победными криками ворвалась во дворец и смолкла.

– Тиха-а-а-а! – В наступившей тишине услышал Николай громогласный рев наместника – воеводы Юрия Андреевича Сологуба.

И после того:

– Быть по-вашему! Посылаю к Василию Ивановичу и владыку, и Пивова! Пересилила меня московская сила.

Последние двое суток Василий Иванович провел в Троицком заднепровском монастыре. Монастырь пустовал третий год. После первого русского похода братия разбежалась кто куда, а московское войско, вступая под Смоленск, тоже обходило обитель стороной. Но город был рядом – ядра то и дело залетали сюда со смоленских стен. Однако вот уже два дня пушки Смоленска молчали, а Василий Иванович по совету воевод засел в Троицком, заняв пустующие покои тумена.

Сюда и отправились из Смоленска челобитники – Варсонофий да Михайла Пивов.

Государь был на них гневен: чего град по сю пору не отворили? Оттого лица им своего видеть не велел.

Разговаривали с ними Иван Юрьевич Шигона да дьяк Иван Телешов.

Выслушав городских посланников, шли к Василию Ивановичу и слово в слово передавали все слышанное, а потом возвращались к послам передать все сказанное им государем.

30 июля, когда Варсонофий и Пивов без единого слова встречь приняли всю жалованную грамоту, Василий Иванович отослали город князя Щеню со многими подьячими и писчиками переписывать тяглых, и черных, и служебных людей.

А на следующий день из Смоленска в русский стан повалили бояре, окольничьи, урядники, старосты слобод, купцы, мещане и иные добрые люди и перед князем Шуйским целовали крест на верную службу Василию Ивановичу.

Утром 1 августа 1514 года Василий Иванович подъехал к берегу Днепра, к самому съезду на мост, какой за два Дня и две ночи сладили псковские да вологодские плотники на месте сожженного литовцами, завидевшими приближающиеся русские рати.

С жадным любопытством и великой радостью озирал крепостные стены Смоленска великий князь – будто не третий год, а впервые видел осажденный по его воле город. На той стороне реки у противоположного съезда на мост, перед распахнутыми настежь Фроловскими воротами, молча, почти недвижно застыла темная многотысячная толпа смолян, напряженно глядящих на Василия Ивановича в окружении братьев; на рынд, перегородивших мост; на воевод, сгрудившихся неподалеку от великого князя; на несметные конные и пешие рати, со всех сторон стекавшиеся к Днепру.

Варсонофий в парчовой, шитой золотом ризе кропил в Днепре кресты, зажатый тесным кольцом причта всех смоленских церквей. Наконец владыка взошел на мост. Народ, сорвав шапки, пал на колени, и тут же враз зазвенели благолепно и радостно все смоленские колокола.

Василий Иванович легонько тронул коня и въехал на мост.

Вслед двинулись братья – удельные князья Юрий Дмитровский да Семен Калужский.

Мост, хотя и довольно широкий, более трех коней в ряд пустить был не в состоянии. А между тем и Щеня, и Шуйский, и Глинский, и тихий скромник – Иван Юрьевич Шигона-Поджогин, оттирая верхи друг друга, хотели вступить в город хотя бы во втором ряду, за государем и его братьями.

Василий Иванович недовольно повел оком. Сказал медленно, тихо:

– Князь Михайла, осади назад. Встань в третий ряд меж двумя знаменщиками, что стяги везут. А ты, Иван Юрьевич, ты, князь Данила, да ты, князь Василий, становитесь позади меня.

И поехал вперед.

– Пошто так, государь? – не сдержавшись, громко выкрикнул Глинский. – Пошто?

– Невместно тебе рядом с ними ехать: князь Данила намедни людей считал, князь Василий вчерась смолян ко крестному целованию приводил, Иван Юрьевич – ближний мой человек. Вот и вступят они в Смоленск следом за мною и братьями моими.

Года от Рождества Христова 1514, августа в первый день, на светлый праздник Происхождения Честнаго креста Господня, Василий Иванович, Божьей милостью великий князь Владимирский, Московский, Тверской, Новгородский, Псковский, а от сего дня и Смоленский, и иных многих земель и государств самодержец, въехал в отчину свою и дедину – град Смоленск.

Впереди всех медленно поднимался в гору, к собору Смоленской Божьей Матери, грузный, затканный в золото, Варсонофий. За ним торжественно шествовал многолюдный смоленский клир. Следом за пестрой, сверкающей парчовыми ризами толпой священства медленно ехал на белом коне, простоволос и тих, Василий Иванович. Однако видели многие, что печалится государь. Хоть лик великокняжеский был светел, скрыть печаль он не мог даже ласковой улыбкой, не сходившей с уст, и кротким взором, исполненным дружелюбия, выказывающим смолянам безграничную радость.

И когда мрачнел княжеский взор, как солнце темнеет от набежавшей на него тучки, терялись в догадках смоляне, представляя государевы грезы. Даже подумать боялись, что видятся Василию Ивановичу тени доблестных ратников, павших под стенами их града. Поясняли грусть мыслями о грядущих битвах и смертях.

Но помыслы государевы были далеки и от того и от другого – на то она и война, чтобы кто-то погибал, принося его державе победу и одоление, а вместе с тем и новые города, и новые села, и новые земли, и тысячи тяглых мужиков, а через все это и новые прибытки в казну.

Печаль сковывала сердце от сознания, что хотя и ехали ошую и одесную братья Семен да Юрий, не было в их сердцах радости возвращения державе Смоленска – драгоценного ожерелья царства Русского. Омрачались их души завистью и стародавней, глубоко затаенной злобой, что не кому-то из них, а именно ему, Василию, выпал жребий надеть бармы и Мономахову шапку. Как вошли братья в возраст, дня не проходило, чтоб не лелеяли мечты об измене и мятеже, подрывающем Московское государство. И давно бы сбежали, хоть в Литву, хоть в Крым, не держи при себе заложниками их родичей да не окружи их Василий Иванович своими надежными людьми, для верности повязав поручными записями с московскими боярами и многими именитыми людьми, заложившими за них великие деньги, а то и все свои вотчины. Помнил Василий Иванович и то, как приезжали к братьям из-за рубежа с тайными воровскими речами иноземные послы, обещая помощь и союз против старшего их брата, и как Семен да Юрий на то соглашались.

Потому и держал он их почти все время в Калуге да Дмитрове, не разрешая даже жениться из опаски, что, буде появятся у братьев дети, перейдет московский трон к их племени. Милостив оставался только к самому младшему брату Андрею Старицкому, который к изменам и крамолам причастен не был и завсегда пребывал послушен во всем.

Однако, волею Василия. Ивановича, нес младший брат ныне его государеву службу на Оке, ожидая какого лиха от крымского, царя.

«Пусть поглядят, – подумал Василий Иванович о Семене да Юрии, – на славу мою, авось подожмут хвосты-то».

В виду собора Василий Иванович чуть пришпорил коня и вырвался вперед, мановением руки приказав братьям отстать от него. Братья замешкались, и Василий Иванович недовольно повернул голову, повелевая Семену и Юрию сдержать шаг их иноходцев. И, развернувшись, задержался взглядом на Михаиле Львовиче. Глинский ехал, выпрямившись, этаким закованным в броню истуканом: безразличный взгляд, плотно сжатые губы, тяжелый подбородок, сильнее обычного выпирающий вперед.

За Глинским – по три в рад – плыла несметной тучей конная русская рать.

У крыльца собора царь и князья спешились.

Рынды, молодые, рослые, румяные, в тканных серебром кафтанах, расталкивая толпу локтями и древками бердышей, расчистили для государя проход к дверям храма.

В сутолоке, возникшей на паперти, Глинский подошел к Василию Ивановичу и, тронув царя за локоть, проговорил:

– Нынче я подарил тебе Смоленск, государь. Что же ты подаришь мне за это?

– Ну, если ты мне даришь Смоленск, – ответил Василий Иванович, – то я дарю тебе Великое княжество Литовское. – И, упрямо наклонив голову, быстро шагнул в двери собора.

Глинский вздрогнул, одна рука его упала на рукоять сабли, другой он рванул книзу душивший железный нагрудник и, покачиваясь, пошел с крыльца наперекор всем идущим в храм.

Николай заметил на глазах Глинского слезы, и от этого юноше вдруг стало страшно.

Часть четвертая
Изменник

Эндшпиль, оказавшийся миттельшпилем[53]53
  Эндшпиль – в шахматах заключительная стадия партии; миттельшпиль – середина шахматной партии, чаще всего главный этап борьбы.


[Закрыть]

О падении Смоленска в лагере польской армии под Минском узнали в тот же день.

Вечером Сигизмунд Казимирович начал диктовать письма европейским владетелям и потентатам. Первое, как всегда, предназначалось старшему брату – Владиславу Венгерскому.

Подперев подбородок кулаками, Сигизмунд, незряче уставившись в одну точку, размеренно диктовал:

– Чтобы ваше королевское величество поняли, где искать причины несчастий, на нас обрушившихся, вы должны знать, что император, несмотря на свои обязательства и родство, которое нас связывает, постепенно возбуждает против нас папу через своих посланцев в Риме и послов союзных ему королей, испанского, английского и датского, тем самым побуждая святого отца вызвать нас на латеранской собор и принудить к передаче прусских земель Ордену. Из этого вашему королевскому величеству станет ясно, какую ненависть испытывает по отношению к нам император. Поэтому просим ваше королевское величество, чтобы вы взвесили, насколько несправедливы все эти упавшие на нас преследования, и уговорили императора изменить свое отношение к нам, отказавшись от враждебных действий. Если он не хочет нам помочь, то пусть, по крайней мере, перестанет вредить. Ныне же не знаем, какими судьбами, не испытав ни штурма, ни кровопролитного сражения, при обилии провианта и всего, что касается средств к жизни, Смоленская крепость отворила ворота и предалась врагу.

Сигизмунд, чуть переменив позу, замолчал, обдумывая, что следует написать дальше. Пока оставались неизвестными подробности падения Смоленска, он решил продолжить рассказ о кознях коварного Макса.

– В прошедшую зиму император Максимилиан отправлял к нашему врагу, великому князю Московскому, своего посла. Мы давно старались выведать, с какою целью он туда ездил. Теперь, после потери Смоленска, мы достоверно извещены об этом. Когда великий московский князь отстаивал молитву в самой большой крепостной церкви, его приближенные публично сообщили нашим людям, что тот посланец имел от императора задание договориться с великим князем Напасть на нас в нынешнем году. В то время как Великий князь вышел бы походом с одной стороны, император предлагал вступить на нашу территорию с другой стороны во главе германских, прусских и ливонских войск.

Секретарь короля, Рафаил Лещиньский, старый, испытанный друг, верный спутник со дней нищей юности принца Сигизмунда, тихо кашлянув, не то спросил, не то сказал, утверждая:

– Но ведь не вступил, ваше величество.

– А я и продиктовал тебе «предлагал вступить», – раздраженно ответил король. – Да и какая в том разница?

«Если бы да кабы», – подумал Лещиньский, но спорить не стал: король в раздражении редко бывал справедлив. И потом, одно дело – воспоминания о голодной юности, когда они были почти равны, другое – день сегодняшний…

Отложив перо в сторону, Лещиньский вопросительно взглянул на короля.

– Что же теперь Глинский? – вдруг спросил король.

– При въезде в Смоленск он был в третьем ряду. Впереди ехали не только царь со своими братьями, но и канцлер Шигона, и воеводы Щеня и Шуйский.

– Что бы это значило? – спросил король. – Московиты придают ритуалу весьма большое значение. От того, насколько близок к государю тот или иной вельможа, они делают далеко идущие выводы.

– Думаю, государь, что царь Василий не даст князю Михаилу Смоленск в наместничество, – ответил Лещиньский. – У Глинского там слишком много друзей и сторонников, а это опасно. Да и потом, Глинский гораздо больше стоит в поле, во главе войска, чем в городе, где вместо ратных дел ему придется разбирать распри да свары, судить да рядить, собирать налоги да чинить стены, что совсем уж не для него.

– Ты прав, Рафаил, уж лучше бы сидел в Смоленске, – с досадой проговорил Сигизмунд. – А то выйдет в поле с войском – жди от него новых бед.

– Я думаю, государь, – осторожно продолжил секретарь, – не сегодня завтра Василий пошлет свои войски под малые городки Смоленской земли – Мстиславль, Дубровну, Кричев. Не отправить ли к ним на помощь полки, пока русские их не осадили?

– Я Не могу дробить свои силы, – недовольно буркнул Сигизмунд. – У меня сегодня едва тридцать тысяч войск, а у царя – восемьдесят. Было бы неразумно позволить разгромить их порознь.

– А разве разумно стоять в стороне, видя, как враг берет ваши замки один за другим? – снова возразил Лещиньский.

– У меня просто нет выбора, Рафаил, – горестно проронил Сигизмунд и вдруг спросил: – Ты знаешь, как охотники ловят бобров?

– Нет, – ответил Лещиньский.

– Так вот, послушай. Бобр постоянно ходит к жилищу одной и Той же тропой. И для охотника главное отыскать эту дорожку и узнать, в какое время зверек пробегает по ней. Дальше проще простого – ставь силки и жди, когда он в них попадет. Потому что, оказывается, хотя бобр видит ловушку и понимает, что нельзя идти к ней, – он все же идет. Бывалые охотники не раз видели и слышали, как он тянется к ловушке, и плачет, и стонет, но не может свернуть с дороги, по которой самой судьбой указано ему пройти.

– И попадает в ловушку? – спросил Лещиньский.

– И попадает в ловушку, – эхом откликнулся король.

– Знаете, что мне сейчас пришло в голову? – проговорил Лещиньский. – Не стоит ли поразмыслить о том, по какой дорожке побежит завтра наш приятель Глинский? И какие силки загодя поставить этому седому и хитрому бобру?

Глинский покинул Смоленск через две недели по его взятии, дабы отнять у супостата большой и богатый город – Оршу.

Из больших воевод он выступал последним: на шестой день после Смоленской победы увел на запад свои полки Михайла Щенятев – сын Даниила Щени, следом отправился князь Воротынский.

Василий Иванович, дождавшись, пока город оставит последний из княжеских полков, поехал в другую сторону, поближе к Москве, в Дорогобужский детинец.

Глинский еще не успел отойти далеко от Смоленска, еще только начались сборы царского обоза, когда владыка отслужил подряд два благодарственных молебна за одоление супостатов. Первое случилось под градом Мстиславлем, где правил потомок Гедиминова сына Евнутия князь Михаил Ижеславский. Он и велел отворить ворота города русским. Следующее богослужение отправлялось в честь сдачи без брани – в один день, 13 августа, – городков Дубровна и Кричев. Там, как и в Смоленске, врата отворили мещане и черные Люди.

Закончились торжества, и потекли неспешно главные русские силы из Смоленска. Им надлежало, добравшись до Минска, Борисова и Друцких полей, всем воедино, крупно встать супротив главных польских сил, возглавляемых многоопытным и хитроумным гетманом Константином Ивановичем Острожским. Выступившие русские рати готовили к битве князья Михаил да Дмитрий Булгаковы, да боярин Иван Андреевич Челяднин. В побежденном Смоленске государь оставил наместником и воеводой ближнего своего человека, боярина и князя Шуйского Василия Васильевича.

Глинский, глубоко задумавшись, ехал позади последней телеги остатнего обоза своей ныне не столь уж великой рати.

За его спиной незаметно пристроились два всадника – Волчонок и Шляйниц. Все трое молчали, покачиваясь в седлах, думая каждый о своем.

Николай не разобрался до сих пор – правильно ли поступил, что поддался уговорам Михаила Львовича и, оставив купецкое занятие, снова пошел в поход. Опять же, если б остался в Смоленске, какая там ныне торговля? Не торг – смех, слезы и укоризна в одночасье.

Развалившийся в седле Шляйниц подремывал, предаваясь приятным мечтаниям. В сладком тумане виделась саксонцу побежденная Орша: то-то будет знатное раздолье – и вина море, и денег россыпи.

Вдруг Михаил Львович резко остановил коня. Повернув голову, подозвал слуг. Волчонок и Шляйниц мгновенно приблизились, встали обок.

– О чем сейчас помышляли? Только по чести отвечайте, без утайки и хитрости! – лукаво взглянув на обоих, будто заранее все их мысли знал и только хотел изведать – честны ли? – внезапно спросил Глинский.

Николай ответил тотчас же:

– Прикидывал про себя, князь Михайла Львович, ладно ли сделал, что с тобой в поход пошел, а торговлишку свою на произвол судьбы бросил.

– А ты? – спросил Глинский Шляйница.

– Думал, как Оршу брать будем, – отрубил саксонец.

– Эка хватил! – рассмеялся Глинский, но было видно – ответами слуг остался доволен, поверил, что оба сказали правду.

– Вот и я, – проговорил Михаил Львович задушевно, – о том же думал. Перво-наперво, какая корысть, что в поход иду, а вдругорядь, как мне Оршу добыть?

И вдруг, хлестнув коня, рванулся вперед.

– Христофор! За мной! – крикнул князь по-немецки, и Шляйниц стрелой полетел за князем.

А Волчонок печально поглядел им вслед и поплелся уныло за конечной телегой остатнего обоза.

– Я не буду брать Оршу, Христофор, – проговорил Глинский, отчеканивая каждое слово. – Довольно помазаннику и того, что я поднес ему Смоленск. А Оршу, если нужна, пусть берет сам или прикажет своим архистратигам Ваньке Челяднину да Мишке Булгакову. Погляжу, сколько лет будут они вокруг нас топтаться.

Шляйниц молчал.

– Уйду я, Христофор, – вдруг с дрожью в голосе проговорил Глинский, – но боле этому плуту Ваське служить не стану.

– Куда уйдешь, князь? – в печальном недоумении спросил саксонец.

– Обратно к Сигизмунду уйду, – тихо и спокойно, как о деле давно обдуманном и решением, сказал Глинский.

– Нелегко это, князь.

– А ты зачем?

– Да что я могу?

– Все сможешь, Христофор, о чем бы я ни попросил.

– Это верно, князь.

– Тогда слушай. Нынче ночью поедешь к королю Сигизмунду. Он здесь – рядом. Скажешь, хочу возвратиться к нему, если он отпустит мои вины.

– И все? – спросил Шляйниц.

– Нет, не все. Попросишь у короля охранные грамоты для нас обоих. Я жду тебя здесь через два дня.

– А если меня схватят, князь? – спросил Шляйниц. – Я ведь тоже не без греха, и король это знает.

– Ну, попросишь, чтоб тебя свели к нему, мол, дело у тебя секретнейшее и важнейшее. А как увидишь Сигизмунда Казимировича, скажи, он узнает обо всем, что касается русских ратей, стоящих против него, как только я перейду к нему. Для начала опиши, где расположились Челяднин и Булгаковы. Хотя бы для того, чтобы узнать остальное, он пожелает замириться со мной и отпустит тебя обратно.

– Хорошо, князь, я сделаю все веленное, – ответил Шляйниц.

…Заметив польский конный разъезд, Шляйниц вытащил из-за нагрудника белый плат. «Господи, пронеси», – подумал он, тотчас же вспомнив жемайтийскую границу, сумасшедшую скачку по берегу залива и выброшенную в море сумку. На этот раз все обошлось: поляки, рассыпавшись нешироким полукругом, ленивой рысью подъехали к нему и спросили, зачем он здесь.

– Я – парламентер по делу секретной и государственной важности, – напыщенно ответил Шляйниц, – и уполномочен говорить только с советниками его королевского величества Георгом фон Писбеком или Иоганном фон Рехенбергом. Прошу проводить меня лично к ним.

Поляки, сомкнув кольцо вокруг Шляйница, поскакали к лагерю. Уже слышался вдали шум просыпающегося воинского стана, но солнце еще лежало где-то за Друцкими полями в полесских топях, и в густом утреннем тумане деревья, дома и постройки еле просматривались на расстоянии полета стрелы.

Саксонца завели в придорожную корчму и, оставив для наблюдения двух гайдуков, спросили, что передать королевским советникам.

– Скажите им, что их хотел бы видеть брат Лука, – ответил Шляйниц и заметил на лицах поляков недоумение, смешанное с иронией.

«Видать, не больно-то похож я на монаха», – подумал Шляйниц и, окончательно рассеивая сомнения жолнеров, пояснил:

– Советники его величества знают человека с этим именем. Когда много лет назад мы познакомились, я был монахом.

Советники короля спали в одной палатке. Услышав о брате Луке, они приказали воинам удалиться и, едва спустился полог, быстро о чем-то заговорили.

Как ни прислушивался командир разъезда, вникнуть в суть их беседы совершенно не удавалось: рыцари говорили беглым шепотом, намеренно гнусавя и не договаривая слова.

Наконец Писбек стремглав выскочил за порог и приказал жолнерам поживее седлать четырех коней.

Двое заспанных слуг опрометью выскочили из соседней палатки, и через несколько минут малочисленный отряд уже несся галопом, удаляясь от польского лагеря.

Вскоре добравшись до корчмы, всадники увидели одинокую фигуру человека, удобно расположившегося на перилах крыльца. Писбек и Рехенберг спешились и подбежали к саксонцу. После недолгих сердечных приветствий последовал короткий приказ солдатам оставить рыцарей с путником наедине.

По-видимому не доверяя владельцам таверны, они поставили одного из своих слуг на крыльце дома, а другого перед покоями хозяев, на верхних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж.

– Мы приехали сюда, Христофор, – сказал Георг фон Писбек, – чтобы до поры до времени ни одна собака не знала, что ты здесь. Сначала обдумаем, что делать, а уж потом расскажем королю то, что нужно нам и ордену, и расскажем так, как это нужно. Итак, – подытожил он, – выкладывай, с чем явился.

И Шляйниц коротко повторил то, что ему приказал передать Глинский королю Сигизмунду.

– О, это совсем не простое дело, Христофор, – раздумчиво проговорил Иоганн фон Рехенберг, худой, высокий блондин с горбатым носом и маленькими глазами, спрятавшимися в глубоких впадинах. – Охранные грамоты князю Глинскому и тебе король даст. Он политик и не хуже нас с тобой понимает, что гораздо лучше иметь опасного врага на своей стороне, чем на стороне соперника. Вопрос в другом – нужно ли это ордену? Если Глинский перебежит к Сигизмунду Казимировичу, он сильно ослабит русских и, следовательно, в такой же степени усилит короля. А ведь сегодня не русские, а поляки стали самыми опасными врагами ордена, и, значит, нет смысла ослаблять русских, укрепляя поляков. Пока они враждуют между собой, орден будет существовать. Мир между Россией и Польшей – смертелен для ордена.

Шляйниц молчал, сосредоточенно думая.

Георг Писбек, рыжеватый, зеленоглазый, веснушчатый, но, как и Рехенберг, худой и высокий, сказал отрывисто:

– Самое лучшее, Христофор, это если бы князя захватили русские, когда он будет пробираться к полякам. – И, уловив на лице Шляйница недоумение, разъяснил: – Если Глинский останется у русских и будет жить где-нибудь под Москвой, не интригуя против Сигизмунда, он станет совершенно безопасным для нас. Если ему удастся прибиться к королевскому войску, будет то, о чем справедливо говорил брат Иоганн: король усилится. Если же, наконец, мы сделаем так, как советую я, то король не получит дополнительных сил, царь от потери изменника ослабнет, а, кроме того, многие потентаты Европы справедливо обвинят царя Василия в жестокости.

– Но ведь царь может и казнить Глинского? – задумчиво спросил Шляйниц.

Оба рыцаря одновременно, как по команде, молча развели руками.

Рехенберг сказал хмуро:

– Все в руках Божьих, Христофор. Главное, чтобы ты остался вне подозрений: в будущем это могло бы пригодиться. Василий, возможно, и не казнит Глинского, а если князь все же попадет в тюрьму, то это не обязательно конец – судьба царедворца переменчива. Кто знает, не вознесет ли фортуна Глинского еще раз?

– А как это сделать? – спросил Шляйниц.

– Подумаем, – сказал Рехенберг, – во всяком случае грамоты на проезд к нам мы князю выхлопочем, а уж как сдать его в лапы к Василию, подумай ты, брат Лука.

Теперь Николай жил в одном шалаше с Егоркой, приворотным стражем Глинского в Боровске и Москве, а с недавних пор – княжеским стремянным холопом.

Быстро пошел парень в гору: княжеская дворня в пересудах меж собою, перемывая ему кости, щерилась по-волчьи, но при встрече поджимала хвосты по-собачьи, и уже в глаза никто его Мелкобесом не звал.

Хитер был Егорка, жаден до денег и на расправу лют: не дай Бог было попасть к нему в руки, если отдавал князь иного своего нерадивого или чем не угодного служебника ему на кару.

Деньги у молодца не залеживались: не только среди княжеской дворни, но и среди известных московских ростовщиков числился он не в последних.

Ходил Егорка мягко, по-кошачьи, глядел ласково, с усмешечкой и хитриночкой. Носил такие кафтаны да ферязи[54]54
  Ферязь – старинная русская мужская и женская распашная одежда с узкими рукавами или без них.


[Закрыть] – иной не знающий его сын боярский шапку с головы рвал в един миг. Но, увидев Егоркины очи, редко какой дурак вслед за тем отбивал их владельцу поклон, холопьи были глаза, собачьи.

Да и нрав по глазам читался – над слабыми был Егорка глумлив и безжалостен, перед сильным искателен до раболепства. Потому силу видел с малолетства в деньгах, во власти над людишками, а паче всего – в наветах и тайнах, ибо иной секрет мог стоить дороже всяких денег.

Николай недолюбливал Егорку, но иной раз думал:

«Холоп – он холоп и есть. Отколь ему другой нрав иметь, если и мать у него раба, и отец – раб».

Егорка же перед Николаем заискивал, понимал, что Волчонок у князя в милости.

Шалаш их стоял в десяти шагах от шатра Михаила Львовича. С другой стороны шатра, на столь же малом отдалении, стояла холщовая палатка Шляйница, сопровождавшая рыцаря повсюду.