Текст книги "Охотник за тронами"

Автор книги: Вольдемар Балязин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Невеселой вышла эта трапеза. Николай смотрел в неживое лицо жующего Егорки и неотступно думал: «Что есть счастье? И стоит ли всех сокровищ белого света утерянное Егоркой?» А тот, седой и страшный, торопливо ломал хлеб, рвал на части кусок мяса, трясущимися руками шарил по столу, сметая одной ладонью в другую упавшие огрызки и крошки, и, чавкая и давясь, рассказывал:

– Я ему, конешно, говорю: «Нет здесь ничего, Христофор. Заехал во двор, чтоб коням роздых дать и на ночь под крышу поставить». А он мне не верит, конешно, и говорит: «Ну, Георг, смотри последний раз на Божий мир», и кинжал достает. И вот сюда мне приставляет. – Егорка перестал жевать, указательный палец правой руки приставил к горлу.

– А ты так ему ничего и не сказал? – спросил Николай, страшась и недоумевая, как можно, имея выбор, избрать для себя то, что предпочел Егорка.

– Я ничего ему не сказал, – подтвердил Егорка. – Он заткнул мне в рот тряпку и потом долго мучил, а после вынул очи, связал руки и ноги, кинул в телегу и завез в лес.

– А сам вернулся в корчму и стал искать княжеские сундуки, – печально проговорил Николай.

И тут Егорку будто кто с лавки вверх метнул.

– Нет! – закричал он страшно. – Нет! Ничего Шланц там не нашел! Ничего! Я хорошо все схоронил! Хорошо!

По белому, неживому лицу слепого гроздью высыпали розовые пятна, ноздри короткого носа раздулись, во лбу проступила толстая голубая жила. Он вдруг опустился на пол и пополз к Николаю.

– Николушка, милостивец, голубчик, братик, поезжай со мной туда! Я все помню. Весь двор руками перещупаю, но место то найду. Половину отдам тебе, а половину ты мне оставишь.

Задышал часто и тяжело, уставившись красными ямами глазниц мимо Волчонка.

«Двенадцать лет, как перещупал тот двор ладонями наш с тобой друг Христофор», – подумал Николай.

Однако сказал другое:

– Не езжу я никуда, Егор. Корчи у меня. Поищи другого товарища. А сейчас пойдем. Отведу тебя, где ты живешь. А то ныне и зрячему не пройти – кругом бревна, головни да ямы: сколь земли перекидали, пока кострища-то завалили.

Когда Николай вывел слепца из избы, он увидел, что за минувшие ночь и утро выгорела едва не половина Москвы. Казалось, не летняя гроза пролетела над городом, а ордынское войско прошло по площадям и улицам, сжигая и убивая без милости и пощады.

Отведя Егорку в убогий дом, ютившийся за Таганской слободой, Николай вернулся в избу, лег на лавку и принялся обдумывать все услышанное.

Размышлял о многом: о том, что есть истина и что – ложь; что бесценно на самом деле, а что только кажется дорогим; что человеку нужно, а без чего он вполне может обойтись, если будет жить умом и совестью, не следуя чужому дурному примеру.

Потом встал и отправился к недальним от себя погорельцам помочь им управляться с бедой.

Когда близко к поздней обедне загасили последние очаги пожара, растащили тлеющие бревна и засыпали землей горячие пепелища, бирючи надрывно прокричали по всему городу, что в эту ночь великая княгиня Елена Васильевна родила наследника[60]60
  В 1530 г. Елена Глинская родила Ивана IV Грозного (ум. в 1584 г.) – великого князя всея Руси, первого русского царя.


[Закрыть]…

– Вот оно как получилось, – почти шепотом проговорил Глинский и надолго замолк, потрясенный рассказом Николая. – Ну что ж, будем жить дальше без старых сокровищ, станем новые наживать! А тебе, Николай, за верную службу – спасибо! Хочешь – переходи ко мне в дом, хочешь – живи, где жил, сюда приходи, когда позову.

– Если дозволишь, Михаила Львович, останусь в своем дворишке на Яузе, у Кукуя.

Глинский согласился и отчего-то заметно повеселел.

«Так-то будет лучше, – прикинул Николай, – а то удумает еще, что боле всего хотел я к нему в дом попасть. Теперь же и вовсе поверит: увидел, что не напрашиваюсь к нему соглядатаем».

Предсмертные хлопоты

4 сентября, на десятый день после рождения, наследника российского престола привезли в Троице-Сергиев монастырь.

От тысячных толп пришедших на крестины богомольцев негде было и яблоку упасть. Не только благочестие привело их сюда ныне: ждали православные, осыпет их на радостях золотом и серебром счастливый отец, дождавшийся на пятьдесят втором году рождения сына-первенца.

Пока в Троицком соборе шло крещение, люди, собравшиеся вокруг храма, гомонили:

– Неспроста наследника в Троицу крестить повезли. Обитель-то святой Сергий построил, а до того, как монашеский чин принять, имя ему было Варфоломей.

– Не пойму, что тут у тебя к чему?

– А ты смекай. Когда сын-то у государя родился? 25 августа. Это какой день? День апостола Варфоломея и святого Тита.

– Ловко! – подхватывали слушатели.

– Я, православные, в Москве слышал: ходил, бают, по Торгу юрод, именем Доментий, и прорицал: «Родится-де вскоре Тит – широкий ум». Вот он, поди, и народился.

Других заботило иное: сколько денег прикажет высыпать сегодня великий князь? У них и разговоры были под стать:

– Со всех, на кого Василий Иванович допрежь сего опалился, ныне, бают, опалу снял.

Надменного вида дородный человек, выказывая близость к государевым делам, пророкотал важно:

– С князя Мстиславского Федора Михайловича, да с князя же Горбатого Бориса Ивановича, да с князя Щенятева Даниила Васильевича, да с дворецкого Ивана Юрьевича Шигоны, а также со многих иных великих людей государь наш, великий князь, немилость свою на милость переменил.

– Правда ли, батюшка, сказывают, что прежнюю жену велел государь в Москву вернуть? – простодушно поинтересовалась молодая бабенка.

– Вот то, баба, не твоего ума дело! – вызверился дородный. – Эка языком чесать!

Бабенка боком-боком ушмыгнула от греха подальше: не ровен час схватят, а там не поглядят, что и праздник.

А иные шепотом да с оглядкой говорили доверительно:

– Не к добру это, православные. Знамение это. Отродясь и старики подобной грозы не видывали. Грозный, надо быть, народился царь.

В другом месте, тоже с великим бережением, чтоб не подслушали государевы доводчики, бормотали невнятно:

– Доподлинно знаю: бабка-повитуха, что младенца принимала, сестре моей свекровью доводится. Так она сама видела – родился младенец с зубами. И зубы у него – об два ряда.

Слушатели крестились, ахали.

Маленький, совсем уже ветхий старичок подхватывал:

– Ехала ныне через Москву казанская ханша и, о том узнав, прорицала: «Родился-де у вас царь, и у него двои зубы, и одними ему съесть нас, а другими вас».

Слушатели, ужасаясь, отходили в сторону, молча повторяли: «Спаси нас, Пресвятая Богородица, и помилуй».

Меж тем распахнулись резные двери Троицкого собора, и крестный отец новорожденного, монах Касьян Босой, вышел на паперть, бережно неся на руках белый парчовый сверток.

«Младенец», – догадался Николай, с интересом ожидая, когда выйдет на паперть великий князь и далеко ли от него окажется Михаил Львович.

Но великий князь не выходил, вместо него появились еще два черноризца – второй и третий крестные отцы будущего великого князя. Толпа качнулась, желая подойти поближе, но тут же – откуда ни возьмись – ссыпались навстречу зевакам стрельцы, рынды, дети боярские – мордастые, широкоплечие – и, сцепив меж собою руки, поперли на толпу, грозно набычившись.

Любопытные уперлись: не для того отломали они семьдесят верст, чтобы кто-то другой получил великокняжеские гостинцы.

Монахи, предчувствуя приближающуюся заметню, отступили в храм. Тогда чинным строем вышли на паперть государевы служилые люди и с ними протодьякон Троицкого собора – рыжий детина саженного роста и необъятной толщины. Протодьякон воздел руки и зверообразным рыком, от которого прежде не раз гасли свечи в храме, возопил:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Крещен ныне великого государя и великой государыни сын и наречен Иоанном!

Тут же ударили колокола, и государевы слуги стали бросать Во все стороны деньги, будто не медь то была и не серебряные полушки, а святая вода, коею иереи кропят прихожан.

Милостивцы не абы как бросали деньги, но со смыслом. Более всего по бокам, налево и направо от паперти, и как можно дальше. Народ тут же кинулся в обе стороны, расчистив до самых ворот широкий свободный проход. Николай отступил немного и продолжал смотреть на распахнутые врата собора.

Тогда-то из храма вышли Василий Иванович с женой и первые вельможи государства. Великий князь ступал первым и все время оглядывался – ладно ли несет мамка, боярыня Елена Челяднина, сына его, Ивана Васильевича?

А Елена Васильевна показалась Николаю усталой и грустной. Николай искал глазами Михаила Львовича, но поблизости от великого князя его не было.

Глинский вышел из собора последним. Он тоже почему-то был невесел. Но если грусть Елены Васильевны мешалась с радостью, то печаль ее дяди показалась Николаю черной тучей, проплывшей над Москвой десять дней тому назад.

* * *

А потом случалось разное. Один засушливый год приходил на смену другому, и горели вокруг Москвы леса и болота, от синего дыма, ползущего по мостовым, нечем было дышать. Падали во дворы опаленные огнем птицы, и из-за великой бескормицы ворона во многих домах почиталась за прежнюю курицу. На Торгу золото шло за серебро, а серебро – за медь, и потому появилось много поддельных, обманных денег. Голод привел за собою болезни, татьбу и разбои. Ежедень из пыточных застенков тащили на плаху лихих людей, за татьбу рубили руки, за разбой голову. Фальшивомонетчикам – не в пример прочим – заливали в горло расплавленный металл.

В малых городках, где власть была послабее, начались гиль и воровство.

Народ винил во всем бояр, многие, недовольные великим князем бояре, обвиняли во всем государя. Первые вельможи государства зашатались – только что прощенный Федор Михайлович Мстиславский побежал в Литву. А ведь именно его до рождения сына Василий Иванович прочил себе в преемники, в обход своих братьев Юрия и Андрея.

Однако в Можайске беглеца словили и водворили в Москву.

К Дмитрию Федоровичу Бельскому, брату опального воеводы, приставили караул: неусыпно и днем, и ночью при его особе состояли дети боярские.

С братьями государя сталось и того хуже – не только Юрий, но и тихоня Андрей напустили своих холопов на государевы вотчины. Лихие люди чужие дворы грабили и пустошили, чиня всякие насилия и бесчинства. Дело дошло до того, что бунташные княжата начали сноситься с литовцами и крымчаками, и в подтверждение силы своей Юрий дерзнул взять на щит Рязань, а Андрей попытался захватить Белоозеро, где хранилась великокняжеская государственная казна.

Мятежных братьев смирили, взяли с них новые крестоцеловальные записи на верность государю и сыну его Ивану Васильевичу. По их городам разослали бояр и дьяков, а буде требовалось, и воевод с отрядами – приводить горожан к присяге.

Братья вроде бы смирились, бояре вроде бы поутихли, в городах как будто стало спокойнее. Однако кто разберет, о чем они думали, присягая?

И снова безбожный Ислам-Гирей приходил на Оку и подступал к Рязани, но, Бог миловал, отогнал его князь Овчина. Кроме этого, ничего доброго и не было. И удачи никакой не было никому.

Несчастье не обошло и великого князя: 30 октября 1532 года Елена Васильевна разрешилась вторым сыном – Юрием, но вскоре выяснилось, что младенец лишен всяческого разумения и поврежден во всех членах.

На следующий 1533 год в ночь на 4 июня над Москвою встала огненная хвостовая звезда и долго никуда не уходила, а еще через два с половиной месяца, 19 августа, среди дня погасло солнце, стала над городом на малое время как бы глубокая ночь. И, порассудив меж собою, к чему бы являться одному за другим столь редким и дивным знамениям, порешили гражане, что беспременно надобно ждать в царстве Московском в самое близкое время великих перемен.

9 октября 1533 года, еще не угас месяц и не поднялось солнце, к Николаю примчался посыльный – звать к Михаилу Львовичу.

– Князь велел наборзе к нему ехать, – сказал гонец и тут же ускакал.

Волчонок застал Михаила Львовича в глубокой задумчивости. На вопрос, что делать и куда ехать, Глинский не ответил – размышлял о своем.

Потом, вдруг встрепенувшись, проговорил прерывисто:

– Поедешь со мной… в Колпь… под Волоколамск… Вот только… дождемся… государевых лекарей… Николая да Теофила.

Лекари вскоре прибыли. Повозки для всех были уже готовы – и крытые, на случай дождя, и открытые, для нынешней погоды, теплой и ясной.

Лекарские помощники, княжеские слуги, вскинулись в седла. Глинский и два врача сели в открытую повозку.

Николая усадили на облучок – кучером.

Ворота распахнулись, княжеская тройка рванулась с места и, заливаясь колокольчиками, резво пошла к Волоколамской дороге.

Кони сами мчались вперед, будто угадывая, куда нужно скакать, и словно понимая, что сто тридцать верст пути следует пройти дотемна.

За городским экипажем шли другие трех– и двуконные повозки. Верховые, растянувшись недлинной цепочкой, пылили в конце кавалькады.

Из-за того что Николаю почти не приходилось следить за ходом тройки, он, опустив поводья, внимательно вслушивался в разговоры лекарей между собой. Михаил Львович любил поговорить о врачебном искусстве с людьми, хорошо знающими дело: среди медиков почитал себя их собратом.

– Что же с государем? – спросил самый молодой из целителей – Теофил.

В ответ послышался голос старейшего – Николая из Любека:

– Дней десять назад, когда государь охотился в лесах возле Волоколамска, у него на левом бедре появилась язвочка багрового цвета размером с пшеничное зернышко. С каждым днем язвочка понемногу увеличивалась и болела все сильнее и сильнее. Вчера государь послал гонца в Москву и велел нам ехать к нему.

– Что же это может быть? – Опросил Глинский.

Оба лекаря отвечали неопределенно. Без осмотра, говорили они, сам Эскулап[61]61
  Эскулап – в римской мифологии бог врачевания.


[Закрыть] затруднился бы сказать, что с государем случилось.

Ехали быстро, не останавливаясь, и еще засветло добрались до села Колпь. Когда подъехали к избе, где ждал их недужный государь, Глинский распорядился:

– Николай, бери сумку со снадобьями и неси в избу.

Николай, осторожно ступая, прошел через сени в покой. Василий Иванович лежал, утопая в перинах. Николай не заметил ни белизны щек, ни замутненности взора, ни болезненной худобы. Казалось, что великий князь совершенно здоров.

Откинув легкий плат, лекари и Глинский склонились над больным. Затем донеслись их разговоры на латыни, а о чем тарабарили, того ни Николай, ни другие присутствующие в избе люди ни слова не поняли.

Николай Любчанин что-то сказал помощникам, и те, быстро отыскав в коробах лук, муку и мед, начали готовить лекарство. Мед перемешали с мукой, лук расслоили и запекли на жаровне. Затем к болячке приложили печеный лук, а сверху залепили его медовой лепешкой, плотно перевязав чресла чистой беленой холстиной.

Николая поселили вместе с лекарскими помощниками – молодыми мужиками Власием да Пантелеем. Первый служил у Николая Любчанина, второй у Теофила. Власий до всякого знания был охоч, до всего неведомого зело любопытен. Пантелею служба у Теофила была безразлична: так же как и медициной, занимался бы он и любым другим делом. Потому-то и сошелся Николай с Власием. На первых порах порассказали друг другу о себе, потом, как водится, о своих господах. Ох, сколь интересным и занятным оказался хозяин Власия! Оказывается, жил Любчанин в России уже более сорока лет, оттого говорил по-русски столь хорошо и чисто, будто здесь родился. А до того как приехать к нам, был врачом не кого-нибудь – врачевал самого папу римского Иннокентия. В Риме, рассказывал Власий, с его господином познакомился Юрий Дмитриевич Траханиот – хранитель большой государственной печати и казначей великого князя. «Эге, – смекнул Волчонок, – не простой человек забрал немца с собою. Мало того что Траханиот сосватал Василию Ивановичу его первую жену, он и свою дочь сумел выдать замуж за Шигону-Поджогина – тоже не последнего человека в государстве».

Любчанин, по настоящей фамилии – Булев, на первых порах взялся не за врачевание. В год его приезда в Россию там были дела и поважнее лечения.

Булева привезли не в Москву, а в Новгород – к архиепископу Геннадию, ученейшему мужу, который, если бы не выделялся сварливостью, неуступчивостью и строгостью ко всему на свете, давно стал бы митрополитом. Геннадий и поручил немцу дело наиважнейшее – составлять пасхалии на восьмую тысячу лет от сотворения мира.

Булев появился в Новгороде в 1491 году от Рождества Христова. От Рождества вели счет в латинских, католических европейских странах. В России и иных православных государствах, по древней византийской традиции, счет вели «от сотворения мира».

На следующем, 1492 году по византийскому календарю кончалась седьмая тысяча лет, как Господь сотворил землю.

Во многих городах юродивые и безумные предрекали конец света и Страшный Суд, неправедно и лживо утверждая, что миру сему предначертано просуществовать ровно семь тысяч лет, и ни одним днем больше. Пророков метали в застенки, урезали языки, но тысячи простодушных верили прорицателям и тем усиливали брожение умов.

Булев быстро составил календарь и пасхалии на следующую – восьмую тысячу лет и отправился восвояси, но на ливонском рубеже был схвачен и отвезен в Москву – служить отцу нынешнего государя Ивану Васильевичу.

Там и жил до последней поры, занимаясь медициной, предсказаниями судьбы по звездам, сбором целебных трав и беспорядочным чтением книг, какие только попадали ему под руку.

Все европейские послы считали обязательным повидаться с Булевом и, уезжая, нелицемерно почитали старика «профессором медицины и основательнейшим во всех науках».

А старик переводил «Травники» – трактаты о лекарственных растениях, переложил на русский язык «Шестокрыл» – ученое рассуждение о исчислении времен, но более всего любил пофилософствовать с книжными людьми о единении церквей – Католической и Православной.

Другому бы за такие зломудрствования не поздоровилось, государеву целителю – сходило. Волчонок слушал Власия, а сам вспоминал встречу Булева с Герберштейном, когда лекарь откровенно и по-дружески обсуждал дела цесарского посла как свои собственные. Что-то беспокоило Волчонка, но сколько он ни пытался вспомнить – что же это? – отдаленное воспоминание, чуть приблизившись, тут же отлетало.

Но более прочих дел занимало всех здоровье государя. Всякий раз, возвращаясь от одра великого князя, и Власий и Пантелей становились все мрачнее. И не в том дело, что оба они жалели больного – было, конечно, и это. Тужили они более всего из-за того, что не так уж редко оставшиеся в живых наследники посылали неудачливых жрецов Асклепия[62]62
  Асклепий – в греческой мифологии бог врачевания, даже воскрешавший мертвых. Ему соответствует римский эскулап.


[Закрыть] на плаху. А дело вроде бы шло к тому.

Через две недели безуспешного лечения Василия Ивановича унесли на носилках в Волоколамский монастырь. Язва стала столь глубока и обширна, что за сутки выходило из нее по полтаза гною. Больной потерял аппетит и таял на глазах.

23 октября в тайне от всех из монастыря уехали дьяк Меншик-Путятин и постельничий Мансуров. Через три дня они возвратились с завещанием, составленным великим князем несколько лет назад, и духовной грамотой его отца Ивана Васильевича.

Больной повелел прежнее завещание сжечь и принялся обдумывать новое. В полдень он приказал собрать в опочивальне ближайших сподвижников. Когда они чинно расселись вдоль стен, государь с печалью и кротостью оглядел всех. Подолгу задерживая взгляд на каждом, как бы спросил одного за другим, чего ждать от вас государству моему, на кого я оставляю державу и сына с женой? Вопрошая каждого взором, посмотрел в очи Ивану Юрьевичу Шигоне-Поджогину и дьяку Григорию Никитичу Меншику-Путятину, с которыми сам-третий почти всегда решал наиважнейшие дела. И взглянул на племянника своего Дмитрия Бельского – единственного кровного сородича среди всех собравшихся здесь, и на князей Шуйского и Кубенского, но дольше всех, как бы пытаясь прочесть нечто сокровенное, глядел он в глаза Михаилу Львовичу.

Во взоре каждого читалось одно и то же: скорбь по недужному и обещание – «Не сомневайся, государь, верь мне. Буду державе и сыну твоему твердокаменной опорой и нерушимой стеной».

И вдруг тихо растворилась дверь опочивальни и на пороге появился брат государя, князь Юрий Дмитревский.

«Кто впустил?!» – хотел взорваться Василий Иванович, но сдержался, подумав: «Какой же слуга посмеет не пустить брата к брату, даже если и получил наказ не впускать никого».

Юрий стоял на пороге, не смея без приглашения пройти в горницу, а Василий Иванович молчал, с упорством пристально глядя в глаза брату. И хорошо видел – нет в братском взоре ни скорби, ни клятвы на верность. Есть одно нескрываемое любопытство: так ли плох старший брат, как доносили о том приспешники.

«Почуял ворон, что запахло мертвечиной», – подумал Василий Иванович и, вспомнив прежние обиды, нанесенные Юрием, а особо отсутствие брата на крестинах младенца Ивана, сказал презрительно:

– Кто звал тебя сюда? – И, не дожидаясь ответа, надрывно крикнул: – Не надобен мне еси, езжай к себе!

Юрий раздул ноздри, тяжко задышал и, уходя, хлопнул дверью так, будто избу хотел завалить.

Василий, словно не было здесь только что брата, проговорил негромко и ровно:

– Царство мое завещаю я сыну, Ивану. А ты, – обратился великий князь к дьяку Меншику-Путятину, который записывал государев наказ, – все, что тебе скажу, пропиши достойно: «Мы, великий князь Владимирский и прочая, и прочая», а ежели что в титуле пропустишь, то, перебеляючи, попригожу вставишь.

Василий помолчал немного и медленно, чтобы дьяк поспевал записывать, продолжал:

– Приказываю вам, бояре, и своих сестричей: князя Дмитрия Федоровича Бельского с братнею и князя Михаила Львовича Глинского, занеже князь Михайла по жене моей родня мне. Они будут сына моего беречь и тела свои за него дадут на раздробление.

Государь повернулся на бок.

Шигона и князь Иван Кубенский – тотчас же подбежали к постели.

– Посадите меня.

Сидя в подушках, голосом грозным, как прежде, сказал, отчеканивая каждое слово:

– И чтоб все вы всегда держались сообща и государственные дела вершили вместе.

Затем, так же тихо, как и сначала, Василий Иванович продолжал:

– Младшему сыну, Юрию, оставляю я Углич. А брату моему Андрею Ивановичу в прибавку к тем вотчинам, что ныне за ним, даю я город Волоколамск.

Больной сполз с подушек, велел стереть ему пот с лица и совсем устало заключил:

– Идите с Богом все. Оставьте меня одного.

Через полмесяца больному стало совсем плохо. Его уложили в большой рыдван, а вместе с ним поехали недавно появившийся при царе лекарь Ян, дьяк Путятин и Шигона. Большой государев поезд двинулся к Москве. Глинский взял с собою в крытую повозку Булева и Теофила. Из-за того, что Николаю снова разломило поясницу и надобно было беречься застуды, князь и его посадил в карету.

Ехали в скорбном молчании. Если лекари изредка перебрасывались двумя-тремя фразами, то Михаил Львович словно онемел. Нагнув голову, закрыл глаза, но видно было – не дремал, а о чем-то неотступно думал. Молчал и Николай.

21 ноября остановились в виду Москвы на высокой горе, в сельце Воробьеве. Дали государю отлежаться в покое. Когда через двое суток, перед самыми сумерками, вынесли недужного к рыдвану, Булев тихо проговорил, обращаясь к Теофилу по-немецки:

– Сердце иссыхает, когда вижу все это. Я ведь Василия Ивановича еще отроком пестовал, в дом царский входил, как в свой, и не было у него от меня никаких тайн.

И тут Николай вспомнил: тайник в Мономаховом доме в Смоленске, доверительную беседу двух послов и каверзный тон барона Герберштейна: «Подождите, граф, я расскажу вам нечто прелюбопытное, о чем узнал из письма моего агента, вхожего в семью князя Василия и знающего все его тайны».

«Булев!» – ахнул Николай, стоявший рядом, и даже вздрогнул.

– Чего это ты? – спросил старый лекарь.

– Корчи, проклятые, опять в поясницу вступают, – соврал Волчонок и для убедительности скривился.

– Приедем в Москву – долечимся, – обнадежил его Булев.

В ту же ночь Василия Ивановича тайно ввезли в Москву, и он повелел, нимало не медля, на следующее же утро собрать боярскую думу.

3 декабря у постели умирающего собрались все думные чины – бояре, окольничьи, дьяки, дети боярские, а вместе с ними митрополит, князья и княжата! Для предсмертной присяги и прощания допускались и братья его, Юрий да Андрей.

Посовещавшись с Шигоной и дьяком Путятиным, Василий еле внятно попросил привести к нему Елену Васильевну и обоих сыновей.

Пошли за женой и детьми.

Стояла такая тишина, что даже в углах обширного покоя явственно слышалось сиплое и тяжкое дыхание великого князя.

Елена вошла, запрокинув голову, сцепив пальцы на горле. За нею боярыня Челяднина вела маленького Ивана. Забыв чин, Елена почти бегом пересекла покой и рухнула перед постелью мужа на колени. Утопив лицо в одеяле, шарила невидящим взглядом по постели, бормотала, рыдая, что-то несвязное. Глинский бережно обнял племянницу за плечи, поставил на ноги, сжав руку, зашептал на ухо. Елена перевела дух, подошла к изголовью мужа и, сдерживая плач, произнесла с горечью, разрывающей сердце:

– Государь мой, великий князь! На кого ты меня оставляешь, кому приказываешь наших детей?

Василий Иванович, собрав последние, уже давно покидающие его силы, не Елене – вдове своей, всем собравшимся ответил громко и ясно:

– Благословляю ныне сына своего Ивана государством и великим княжением, а другого сына, Юрия, – городом Угличем. Тебе, как и прежде то бывало и в духовных грамотах отцов наших и прародителей прописано, жалую по достоянию вдовий твой удел.

И, услышав страшные слова «вдовий твой удел»» Елена заплакала столь неутешно и безудержно, что даже недруги почувствовали в слезах ее муку и боль внезапно осиротевшей молодой женщины, ибо не только муж ее умирал сейчас, но и отец ее детей, и для нее самой по многим статьям тоже почти отец.

Не понимая отчего рыдает мать, заплакал и трехлетний Иван.

Умирающий сел, упираясь спиной в подушки, попросил усадить в изголовье старшего сына. Обняв ребенка и неловко утешая его, Василий Иванович сказал:

– Отче Даниил, подойди ко мне. И вы, братья, тоже подойдите.

Митрополит и князья Андрей и Юрий покорно приблизились.

– Целуйте крест Святому Отцу, – велел он братьям, – что будете тверды в своем слове и станете служить наследнику моему – великому князю Ивану Васильевичу – прямо и неподвижно.

Даниил снял наперстный крест, протянул Андрею, затем Юрию. Оба быстро коснулись губами конца распятия и тут же отошли в сторону.

– И вы все целуйте, – повел рукою Василий Иванович, и все, кто был в опочивальне, по очереди стали подходить к Даниилу. Елена перестала плакать. Боярыня Челяднина взяла успокоившегося ребенка на руки, и в наступившей тишине Василий Иванович произнес последнее:

– А вы бы, князья, Дмитрий Бельской да Михайла Глинский, за моего сына князя Ивана, и за великую княгиню Елену, и сына князя Юрия всю кровь свою пролили и тело свое на раздробление дали. Вам же, – повернулся умирающий к думским чинам, – приказываю Михаила Львовича Глинского держать за здешнего уроженца и не молвить, что-де приезжий, занеже князь мне и кровный родич, и прямой слуга. И быть вам вместе, и дело земское беречь сообща, все дела свершать заодин. До пятнадцати лет, до совершенного возраста сына моего, в помощь ему и в попечение назначаю семь именитых мужей: Захарьина-Юрьева Михаила Юрьевича, да его дядю – Тучкова Михаила Васильевича, да братьев Шуйских Ивана и Василия…

Великий князь тяжело закашлялся. От навалившейся усталости он даже князей Шуйских поименовал без отечества.

На последнем дыхании, замирая, добавил чуть слышно:

– Еще назначаю Глинского Михаила… Львовича, Воронцова… Михаила же… и Шигону…