Текст книги "Имперская слава (СИ)"
Автор книги: Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 20. Спасайся, кто может!
Лето девятьсот шестидесятого года от Основания Города обрушилось на Месопотамию не просто жарой, а безжалостным огненным молотом. Великое двуградье Селевкии и Ктесифона, раскинувшееся по обоим берегам мутного, пересохшего Тигра, задыхалось в пыльных бурях и дыму пожарищ.
Ктесифон находился в осаде уже больше месяца.
Эллинистическая Селевкия на западном берегу пала первой – римляне проломили ее древние стены осадными машинами, вырезали часть гарнизона и превратили богатые кварталы в огромный, укрепленный по всем правилам военной науки легионный лагерь. Оттуда, из-за частокола и рвов, проконсул Марк Кассий Аполлинарий методично и хладнокровно руководил удушением парфянской столицы. Катапульты и баллисты, установленные на берегу, круглосуточно забрасывали Ктесифон тяжелыми камнями и горшками с горящей нефтью.
Однако на генеральный штурм сирийский наместник не шел, словно играя со своей жертвой. Чего он ждал, было очевидно каждому центуриону в его лагере. Римская армия ежедневно набухала, как губка в воде: по пыльным дорогам к Тигру непрерывным потоком стягивались подкрепления и вассалы. Прибыла тяжелая конница Тиридата Армянского, чьи доспехи сверкали даже сквозь пыль; разбили свои шатры суровые боспорцы царя Рескупорида; подошли иудейские пращники и вспомогательные когорты из Палестины, а также три свежих легиона, сформированных в Антиохии. Аполлинарий собрал под Ктесифоном такую силу, что ее лагерные костры по ночам затмевали звезды. Но проконсул медлил, явно ожидая прибытия самого Императора Альбина с египетскими легионами, чтобы Божественный Август лично принял ключи от поверженной столицы Востока и пожал лавры триумфатора.
Пока римляне копили силы, внутри осажденного Ктесифона царило отчаяние.
Царь Царей метался по изысканным мозаикам своего дворца, как загнанный барс в тесной клетке. От его ленивого величия не осталось и следа. Шелковый халат промок от пота, золотые перстни глухо звякали, когда он в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки.
– Где она?! – хрипло выкрикнул он, останавливаясь посреди опустевшего Большого Айвана. – Почему Ширин до сих пор не вернулась?!
Тишина дворца была ему ответом. Сатрапы жались по углам, боясь встретиться взглядом с обезумевшим владыкой.
– А где Ардашир?! – Царь резко обернулся к начальнику дворцовой стражи. – Почему Персида молчит? Где его знамена на горизонте? Неужели… неужели правы базарные сплетники, и он затеял измену? Мой собственный зять предал меня в час гибели царства?!
– Владыка, – из тени колоннады неслышно, словно соткавшись из самого полумрака, выступил человек. Фархад, мастер шепота и кинжала, чьи агенты пронизывали всю Ойкумену от Рима до Инда. Он почтительно поклонился, но в его темных глазах не было ни страха, ни раболепия.
– У меня вести, Царь Царей, – мягко произнес мастер над шпионами, подходя ближе. – Император Альбин не придет под эти стены.
Царь нахмурился, тяжело дыша.
– Что значит – не придет? Он умер? Парфянский яд всё-таки сделал свое дело?!
– Похоже, Владыка, мы не до конца осознали масштаб его безумия, – покачал головой Фархад. Он извлек из складок своего халата небольшой, туго свернутый пергамент, скрепленный сломанной восковой печатью, и протянул монарху. – Мои птицы принесли это из Египта минувшей ночью.
Царь нетерпеливо вырвал послание, развернул его и впился глазами в торопливые строчки. По мере чтения его лицо бледнело, приобретая пепельный оттенок. Руки, сжимающие пергамент, задрожали.
– Клянусь светом Ахурамазды… – прошептал Царь, опуская письмо. Он поднял совершенно безумный взгляд на шпиона. – Это… это правда?!
– Каждое слово, Владыка, – невозмутимо подтвердил мастер над шпионами. – Покушение в Александрии провалилось. Наши люди не смогли добраться до самого Альбина, а его выродок-Цезарь оказался слишком живучим и выблевал яд. Это достойное сожаления упущение. Но, смею заметить, так даже лучше.
– Лучше?! – взревел Царь.
– Невозможно предсказать, куда бы двинулась эта колоссальная римская армия, если бы их Император испустил дух в Египте, – хладнокровно пояснил шпион. – Легаты могли бы передраться за власть, а могли бы в слепой ярости обрушиться на нас с удвоенной силой, мстя за своего вождя. А теперь… теперь мы точно знаем его цель. И эта цель настолько грандиозна, что Ктесифон для Альбина – лишь привал на обочине истории. Аполлинарий пойдет на штурм один, чтобы не заставлять своего господина ждать.
Не успел он закончить фразу, как тяжелые двери тронного зала с грохотом распахнулись. Внутрь вбежал запыхавшийся, покрытый кирпичной пылью и копотью офицер гарнизона.
– Владыка! – закричал он, падая на колени. – Римляне! Римляне засыпают ров фашинами! Они вывели из-за частокола башни! Проконсул Аполлинарий отдал приказ! Они идут на генеральный штурм!
Звуки, доносившиеся со стороны реки, подтвердили его слова: утробный, леденящий душу рев тысяч медных рожков и ритмичный, нарастающий стук гладиусов о щиты слились в симфонию неминуемой смерти.
Царь Царей замер. Мгновение он стоял неподвижно, прислушиваясь к этому страшному гулу, а затем его плечи опустились. Лихорадочная паника исчезла, уступив место холодному, многовековому прагматизму его предков-кочевников.
– Значит, время пришло, – голос Царя зазвучал ровно и сухо. Он обернулся к своим замершим полководцам. – Мы оставим город.
– Владыка?! – ахнул сатрап Мидии.
– Мы оставим город, как делали это прежде, когда приходил Траян! – отрезал монарх. – Камень и кирпич можно отстроить заново, но если мы потеряем армию и двор здесь, в этой мышеловке, Парфия падет навсегда. Отдайте приказ гарнизону сдерживать их у западных ворот столько, сколько смогут. Двор, гвардия и казна немедленно уходят через восточные врата. Мы отступаем в горы. В Экбатаны. Там, в неприступных твердынях Загроса, мы соберем новую конницу. Призовем племена дахов и массагетов. Мы вернемся и выжжем этих римских псов с нашей земли!
Царь шагнул к выходу, на ходу срывая с себя тяжелые, сковывающие движения церемониальные украшения. В его глазах вспыхнул темный, мстительный огонь.
– А заодно, – процедил он сквозь зубы, – по пути мы навестим моего драгоценного зятя Ардашира в Персиде. И очень строго спросим с него за каждый день его промедления! Выдвигаемся немедленно!
Великая столица Востока готовилась к падению, но война, как и предвидел царский мастер над шпионами, только начинала свой кровавый танец.
Глава 21. Другие Горячие Врата.
Солнце безжалостно выжигало каменистые предгорья Загроса. Отряд Царя Царей двигался стремительно, оставляя за собой густой шлейф желтой пыли. С монархом шли пять сотен всадников – пуштигбаны, бессмертная личная гвардия, закованная в лучшие доспехи, которые только могли выковать кузнецы Востока. Они бросили медлительный обоз с наложницами, евнухами и золотом в дне пути позади, чтобы налегке прорваться к спасительным горам.
Впереди, между отвесными скалами цвета ржавчины, зияла узкая горловина – знаменитые Персидские Врата. Ключ к Иранскому нагорью. За ними лежал путь в Персиду, к Ардаширу, к новой армии и спасению.
Царь тяжело дышал, стирая грязный пот со лба. Ужас осажденного Ктесифона остался позади. Они вырвались. Еще немного, и горы укроют их от римских скорпионов.
Из марева навстречу царскому отряду галопом вылетел всадник передового дозора. Он гнал коня так, что на губах животного пузырилась кровавая пена. Загнанный скакун рухнул на колени, не доскакав до Царя и десятка шагов. Разведчик, едва не сломав ноги, вскочил и рухнул ниц.
– Владыка! – закричал он, задыхаясь от бега и пыли. – Персидские Врата… они перекрыты! Там армия!
Царь Царей аж приподнялся в седле, его сердце радостно екнуло.
– Кто это?! – выкрикнул он, и на его измученном лице появилась тень улыбки. – Знамена с крылатым солнцем? Это персы Ардашира?! Он всё-таки выступил нам навстречу?!
Разведчик поднял лицо, искаженное неподдельным, животным ужасом.
– Нет, Владыка! Их щиты красные, а значки увенчаны серебряными орлами! Это римляне!
Улыбка сползла с лица Царя, словно смытая кислотой. Воздух вдруг показался ледяным, несмотря на палящий зной.
– Что?! – взревел монарх, его голос сорвался на визг. – Что ты несешь, безумец?! Как?! Откуда они здесь?! Мы оставили армию Аполлинария под стенами Ктесифона несколько дней назад! Как эти закованные в железо пехотинцы могли нас обогнать?!
Не успел разведчик ответить, как со стороны равнины, откуда они только что прискакали, послышался топот копыт. К царскому отряду несся еще один офицер – командир арьергарда, оставленного прикрывать отстающий обоз. В его бедре торчал обломок короткого дротика, а лицо было залито кровью из рассеченной брови.
– Владыка! Засада! – истошно завопил офицер. – Римляне! Они ударили нам в тыл! Они режут обоз! Мы окружены!
Царь Царей обернулся. Над равниной, откуда они пришли, поднимались густые черные столбы дыма – горели царские шатры и повозки.
Ловушка. Мышеловка захлопнулась с лязгом, эхо которого, казалось, отразилось от самых гор. Путь назад был отрезан. Единственный выход – вперед, сквозь узкое горлышко Врат.
– Строиться клином! – рявкнул Царь, выхватывая свой тяжелый, усыпанный рубинами меч. Отчаяние придало ему сил. – Мы прорвемся! Их в ущелье не может быть много! Сметем их! В атаку! За Ахурамазду и Иран!
Пять сотен пуштигбанов, элита Империи, сомкнули ряды. Земля задрожала. С утробным, фанатичным ревом они бросили своих бронированных коней в галоп, устремляясь прямо в зев Персидских Врат.
И там их ждала смерть.
Римлян действительно было немного – не больше легиона, растянутого между скалами. Но они выбрали идеальное место. Римская тяжелая пехота, сомкнув прямоугольные скутумы в сплошную стену из дерева и железа, перегородила проход.
– Пли! – эхом разнесся над ущельем лающий приказ.
Рой тяжелых легионерских пилумов со свистом обрушился на атакующую парфянскую конницу. Острые железные наконечники пробивали конские нагрудники и кольчуги всадников. Первый ряд пуштигбанов рухнул, превратившись в кровавое месиво. Но Царь Царей мчался в центре клина. Ослепленные отчаянием, парфяне перескочили через павших товарищей и с оглушительным грохотом врезались в римский строй.
Битва мгновенно превратилась в тесную мясорубку. Скутумы трещали под тяжестью бронированных коней, но строй выдержал удар. В узком ущелье парфянская кавалерия увязла.
А затем с флангов, из-за огромных валунов, раздались звуки, от которых парфянские скакуны начали в панике храпеть и вставать на дыбы – гортанный, булькающий рев верблюдов. Лошади сходили с ума от их резкого, мускусного запаха.
В атаку бросились пустынные союзники Рима – набатеи и пальмирцы, верхом на гигантских беговых дромадерах. А вместе с ними, спрыгивая с горбатых спин, в бой вступали и свежие римские легионеры. Вооруженные изогнутыми мечами и тяжелыми дубинами, воины пустыни крошили шлемы увязших парфян. С тыла уже слышался гул труб – вторая часть верблюжьего отряда, уничтожившая обоз, запирала ущелье сзади.
Царь рубился в самом центре этого ада. Его роскошный халат был изорван, золотой панцирь помят. Он отбил выпад римского центуриона, но в следующий миг его конь, обезумев от запаха верблюдов и боли в распоротом брюхе, взвился на дыбы и рухнул на бок.
Царь перекатился по острым камням, с трудом поднимаясь на ноги. Вокруг него гибла его гвардия. Гордость Востока топтали римские калиги и мозолистые верблюжьи копыта.
Он тяжело дышал, опираясь на меч. Глядя на этих рослых дромадеров и легионеров, чьи доспехи были покрыты толстым слоем белесой солончаковой пыли, Царь внезапно всё понял. В его затуманенном отчаянием мозгу вспыхнула ослепительная догадка.
Как они обогнали нас? Они не шли по Царской дороге. Они не шли вдоль рек.
Его мысленный взор взлетел над картой Империи. Между Тигром и предгорьями Загроса лежала Хузестанская равнина – древняя Сузиана. В это время года она превращалась в выжженную, безводную преисподнюю, покрытую растрескавшимися солончаками. Парфянская конница и обоз огибали эту пустыню по дуге, держась северных трактов и редких колодцев.
Они наняли владык песков. Они посадили римскую пехоту по двое на верблюдов! – осознал Царь, и от этой дьявольской, гениальной тактики у него похолодела кровь. Они срезали угол. Прошли хордой через самое сердце раскаленной Сузианы, совершив немыслимый марш-бросок сквозь пекло, где не выжила бы ни одна лошадь. И прибыли к Персидским Вратам за день до нас, чтобы захлопнуть капкан.
Это была стратегия, достойная самого Александра Великого.
Царь открыл было рот, чтобы прокричать проклятие этому безумному, стальному Риму, победившему саму природу, но не успел. Сбоку мелькнула тень. Широкое, залитое кровью лезвие римского гладиуса безжалостно вонзилось ему под ключицу, легко раздвинув помятые пластины панциря и рассекая артерию.
Царь Царей Ирана выронил меч. Из его рта хлынула густая, горячая кровь. Последним, что он увидел, оседая на окровавленные камни перевала, была ухмыляющаяся, покрытая белой солончаковой пылью морда боевого верблюда. А затем всё поглотила холодная, беззвучная тьма.
Глава 22. Какое коварство! Какое низкое коварство!
Несмотря на свои двадцать семь лет, Ардашир Сасанид выглядел старше – отчасти из-за густой, окладистой бороды, отчасти из-за тяжелого, не по годам властного взгляда. В нем кипела молодая, звериная энергия узурпатора, который уже примерил на себя корону целой империи.
В прохладном зале дворца Истахра он неторопливо обсуждал запасы зерна и фуража со своим хазарпатом – первым министром и командующим гвардией. Размеренная беседа о налогах с южных провинций была прервана грубым шумом в коридоре.
Резные двери распахнулись. Двое персидских стражников втащили под мышки человека, оставляющего за собой на дорогих коврах влажный кровавый след. Это был парфянский пуштигбан, один из тех самых элитных всадников, что сопровождали Царя Царей. Его доспех был превращен в изодранные куски металла, лицо представляло собой сплошную багровую маску, а из пробитого легкого с каждым хрипом вырывалась розовая пена.
– Мой господин, – склонился начальник стражи. – Он прискакал со стороны гор. Лошадь пала у самых ворот. Утверждает, что у него срочные вести из столицы.
Ардашир медленно поднялся с резного кресла, спустился по ступеням и брезгливо посмотрел на умирающего.
Парфянин поднял мутный, налитый кровью взгляд. Узнав сатрапа, он оскалился, обнажив красные зубы.
– Будь ты проклят… предатель… – прохрипел всадник, сплевывая кровь на сапоги Ардашира. – Ты ждал слишком долго… Владыка… Царь Царей мертв!
Хазарпат потрясенно ахнул, но лицо Ардашира осталось непроницаемым.
– Где? – коротко спросил он.
– У Персидских Врат… Римляне. Они перерезали нам путь. Посадили свою проклятую пехоту на верблюдов и прошли через Сузиану… Ловушка… Царь пал в бою… Я чудом прорвался сквозь их кольцо, чтобы принести весть… Будь ты проклят, Ардашир… Твоя задержка убила династию…
Глаза парфянина закатились, и он обмяк на руках стражников, потеряв сознание.
– Уберите его, – брезгливо бросил Ардашир. – Отдайте лекарям. Выживет – бросьте в темницу. Умрет – бросьте собакам.
Когда стража утащила тело, в зале повисла звенящая тишина. Хазарпат в ужасе смотрел на своего господина. Царь Царей мертв. Римляне стоят у самых ворот Персиды.
Ардашир заложил руки за спину и прошелся по залу. На его губах медленно расцветала хищная улыбка.
– Династия Аршакидов мертва, – тихо произнес он, смакуя каждое слово. – Трон Ирана пуст.
– Но мой господин! – воскликнул министр. – Римляне у Персидских Врат! Они всего в нескольких днях пути от Истахра!
– Думай головой, хазарпат, – Ардашир резко остановился и посмотрел на советника. – Чтобы обогнать парфянскую конницу в пустыне и пройти через Мертвые пески, Альбин или этот его Аполлинарий не могли взять с собой армию. Это лишь передовой, летучий отряд. Вряд ли их там больше одного легиона. Они измотаны переходом и недавним боем. Мы поднимем армию и выступим им навстречу.
– Вы хотите атаковать победителей Царя Царей?
– Именно! – глаза молодого сатрапа загорелись фанатичным блеском. – Я буду бить римлян по частям. Мы раздавим этот передовой отряд в ущельях, пока они не успели закрепиться. Я отомщу за смерть Царя и докажу всему Востоку, что именно я – истинный защитник Ирана. А когда мы встретимся с основной римской армией, у меня за спиной будет слава победителя, новые войска и отличные козыри для переговоров. В любом случае, преимущество теперь на моей стороне.
Ардашир развернулся к дверям.
– Трубите сбор! Поднимайте тяжелую конницу и слонов! Мы выступаем к Персидским Вратам до заката!
Спустя несколько минут над военным лагерем Истахра разнесся низкий, утробный рев карнаев – длинных персидских труб. Загрохотали барабаны. Лагерь пришел в бешеное, но организованное движение.
Тем временем, в глубине дворца, на роскошной женской половине, принцесса Ширин мерила шагами устланный коврами пол. Она была похожа на запертую в клетке тигрицу.
На широкой тахте, перебирая нитки жемчуга, сидела ее старшая сестра Муррод – законная супруга Ардашира. В отличие от воинственной Ширин, Муррод давно смирилась со своей судьбой, променяв гордость парфянской принцессы на комфорт и статус жены могущественного сатрапа.
– Умоляю тебя, сестра, успокойся, – вздохнула Муррод, провожая взглядом мечущуюся Ширин. – У меня уже голова кружится от твоего мельтешения. Своим гневом ты ничего не изменишь. Мой муж знает, что делает.
– Твой муж – предатель и трус! – огрызнулась Ширин, резко останавливаясь.
В этот момент глухие стены дворца прорезал звук военных труб и бой барабанов. Ширин замерла. Она бросилась к резному окну-решетке и выглянула наружу.
Внизу, на пыльной равнине, персидская армия сворачивала шатры. Блестели на солнце шлемы, ржали кони, выстраивались в колонны тысячи копейщиков. Ардашир поднимал войска.
Ширин не знала, почему ее самодовольный зять внезапно изменил решение. Пришли дурные вести из Ктесифона? Или римляне уже здесь? Но сейчас это было неважно. Важно было другое. Ардашир уводит армию. Дворец опустеет, бдительность стражи на женской половине ослабнет, всё внимание будет приковано к сборам.
Она медленно отошла от окна. В ее глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонек. Это был ее шанс. Ее единственный шанс бежать из этой золотой клетки. У нее в голове начал стремительно созревать невероятно дерзкий и хитрый план… Но для его осуществления ей понадобится кое-что из гардероба дворцовых евнухов и очень много удачи.
Глава 23. Сестры-Волчицы и Наковальня.
Рим гудел, упиваясь обещанными зрелищами. Амфитеатр Флавиев, казалось, вибрировал от рева десятков тысяч глоток. Игры, устроенные префектом Постумом в честь Флоралий, набирали обороты.
Мурена сидела в императорской ложе – пульвинаре, вдыхая смешанный запах дорогих благовоний, пота и свежей крови. Сегодня она не выходила на песок, как и бойцы лудуса Макрина. Они берегли свои главные козыри для финальных дней. Мурена пришла сюда в качестве зрительницы, чтобы оценить, что придумали конкуренты. И, конечно, потому, что так пожелала Октавия. Принцесса возлежала на соседнем кресле, попивая ледяное вино, а по другую сторону от нее восседал сам Постум, благосклонно принимающий лесть от пары высших сановников и офицеров.
На залитую солнцем арену неспешно, тяжело ступая, вышел очередной гладиатор.
Распорядитель игр поднес ко рту бронзовый рупор.
– Гай из Капуи, по прозвищу Наковальня! – раскатисто объявил он.
Толпа одобрительно взревела. Мурена прищурилась, оценивая бойца. Мурмиллон. Классический тяжеловес. Широченные плечи, массивный шлем, увенчанный гребнем в виде рыбы, наруч на правой руке, поножа на левой ноге и огромный прямоугольный щит-скутум, за которым можно было спрятаться целиком. В правой руке он небрежно покачивал короткий, смертоносный гладиус. Ветеран, судя по множеству шрамов на загорелом теле.
Распорядитель сделал долгую, драматическую паузу. Зрители затаили дыхание.
– А против него… – голос глашатая взлетел до верхних ярусов. – Свирепые девы Севера! Сестры-волчицы, Фрейя и Гудрун!
Решетки противоположных ворот с лязгом поползли вверх, и на песок выскочили сразу две женщины. Они были вооружены как димахеры – без щитов, с двумя короткими изогнутыми мечами каждая. Из защитного снаряжения на них были лишь кожаные перевязи да легкие наручи, почти не скрывающие обнаженную грудь.
В императорской ложе сановники заулюлюкали. Мурена же презрительно поморщилась.
Как они с Макрином и предвидели, конкуренты поспешили оседлать новую волну. После ее триумфа в амфитеатрах появилась мода на женскую кровь. Вот только ланисты, выставившие этих «сестер», явно сэкономили на обучении. Мурена видела это с первого взгляда: по их неуверенной стойке, по тому, как они слишком крепко сжимали рукояти мечей. Да и вряд ли они были сестрами, тем более с Севера. Обычные смазливые рабыни, чьи волосы густо вытравили щелочью до соломенного цвета, чтобы продать толпе красивую сказку.
Постум величественно взмахнул белым платком. Бой начался.
Женщины с пронзительным, показным визгом бросились на мурмиллона с двух сторон. Замелькали клинки. Со стороны это выглядело невероятно зрелищно: две гибкие, быстрые блондинки обрушили на неповоротливого гиганта град ударов. Толпа ревела от восторга.
Но Мурена видела истинную картину. Девушки были отчаянны и самоуверенны, но очень плохо подготовлены. Их удары были хлесткими, но лишенными настоящей мощи и точности. А Гай Наковальня с ними просто играл. Он даже не пытался контратаковать, лишь лениво поворачивался, принимая звенящие удары на свой огромный щит, и изредка отмахивался гладиусом, заставляя «сестер» отпрыгивать и демонстрировать публике свои прелести в динамике. Он тянул время, как и положено опытному артисту арены, давая толпе насладиться представлением.
Так продолжалось несколько минут. Девушки начали выдыхаться, их движения потеряли былую легкость, грудь тяжело вздымалась.
И тут Гай решил, что шоу пора заканчивать.
Изменение его ритма было молниеносным. Когда одна из блондинок, потеряв бдительность, сделала слишком широкий выпад, мурмиллон не стал прикрываться. Он резко шагнул ей навстречу и с чудовищной силой ударил умбоном – железной бляхой в центре щита – прямо ей в лицо.
Раздался влажный хруст ломающихся костей. Девушка отлетела назад, как тряпичная кукла, выронив мечи, и рухнула на песок, захлебываясь кровью. Прежде чем она успела даже вскрикнуть, гладиус Гая сухо, деловито вонзился ей в шею.
Вторая «сестра» замерла. Иллюзия легкой, веселой схватки рассыпалась в прах. Мурена видела, как побледнело лицо выжившей девушки, как расширились от первобытного ужаса ее глаза. Она осознала, что ей конец. Мурмиллон медленно повернулся к ней, стряхивая кровь с клинка.
Но девчонка не бросила оружие. Отчаяние придало ей сил. Сцепив зубы так, что на скулах заходили желваки, она издала глухой, яростный рык и бросилась на ветерана в последнюю, самоубийственную атаку. Это было смело. Но глупо.
Она обрушила на него оба меча, но Гай легко принял правый клинок на щит, а левый отбил своим гладиусом, одновременно шагнув вплотную к ней. Жесткая подсечка – и девушка рухнула на колени. Короткий, безжалостный замах, и римская сталь пробила ей грудь.
Толпа взорвалась овациями, приветствуя победителя.
Мурена сидела неподвижно. Во рту скопилась горькая слюна, и ей стало невыносимо противно на всё это смотреть. Эти две девчонки были просто мясом. Мясом индустрии развлечений, перемолотым жерновами чужой алчности.
Она смотрела, как рабы с крюками вытаскивают с арены обмякшие, окровавленные женские тела, и тяжелая, темная мысль скользнула в ее разум. «Нет ли в этом моей вины?» Ведь именно ее невероятные успехи, ее триумф в маске Золотой Богини привели к тому, что ланисты увидели золотую жилу. Теперь всё больше и больше неподготовленных женщин будут выдергивать из борделей и рабских казарм, всовывать им в руки мечи и выпускать на арену умирать просто потому, что зрители хотят видеть, как кровоточит женская плоть.
Мурена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. С другой стороны, что она должна была сделать? Отказаться от своих побед? Проиграть тому македонцу и сдохнуть на потеху Альбину, так и не отомстив?
«Нет», – жестко одернула она саму себя, воздвигая внутреннюю броню. В этом нет моей вины. Я выживаю в том мире, который они для меня создали. Пусть весь грех за эту кровь, за каждую каплю, пролитую этими безымянными девчонками, падет на головы тех, кто убил мою семью. Тех, кто отнял у меня имя и швырнул в лудус. Грязь этого города принадлежала не ей. Она лишь использует ее, чтобы вылепить свое возмездие.
– О, посмотри, как он ее подсек! Просто великолепно! – раздался совсем рядом беззаботный, звонкий голос.
Мурена скосила глаза. Октавия, откинувшись на спинку кресла, хлопала в ладоши и искренне, заразительно смеялась, обсуждая с мужем предсмертные судороги блондинки. На губах принцессы играла легкая улыбка, а в темных глазах не было ничего, кроме сытого, скучающего удовольствия.
