Текст книги "Имперская слава (СИ)"
Автор книги: Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11. Не только в бане все равны.
Роскошная повозка из темного полированного дерева, запряженная четверкой белоснежных лошадей, мерно покачивалась на каменных плитах Латинской дороги, унося Мурену прочь от Рима. Утопая в мягких шелковых подушках, она задумчиво вертела в руках гладкую рукоять своего деревянного рудиса. Ночь во дворце Альбинов оставила после себя привкус сладкого вина, дорогого парфюма и опасности, от которой стыла кровь.
– Боги, – прошептала она в полумрак кабины, глядя на проносящиеся мимо кипарисы. – Кто бы вы ни были – пунийский Баал или римский Марс… если вы действительно направляете мою руку, то просто продолжайте в том же духе. Дайте мне время. А уж я в долгу не останусь. Я напою ваши алтари такой кровью, что вам хватит на тысячу лет.
У тяжелых деревянных ворот лудуса в Пренесте ее уже ждал Макрин. Опираясь на суковатую трость, ланиста хмуро наблюдал, как из остановившейся роскошной повозки грациозно спускается его лучшая воительница.
– И где же ты пропадала? – проворчал он, скрестив руки на груди. – Эдитор прислал вестника с твоим гонораром еще вчера, а тебя и след простыл.
Мурена надменно вздернула подбородок, скопировав ту высокомерную патрицианскую мину, которую в совершенстве освоила Валерия.
– Я теперь свободная гражданка Рима, Макрин. Я больше не обязана отчитываться перед тобой, с кем я сплю и где провожу ночи.
Ланиста замер, его лицо потемнело. Несколько мгновений между ними висело тяжелое напряжение, а затем Макрин не выдержал первым. Густые морщины вокруг его глаз собрались в сетку, и он широко, искренне улыбнулся. Мурена фыркнула и, шагнув к нему, несильно ткнула тупым концом деревянного меча прямо ему в живот.
– И всё-таки? – Макрин кивнул на разворачивающуюся повозку, на козлах которой сидел невозмутимый раб в богатой ливрее. – Я уж было подумал, что ты передумала и больше ко мне не вернешься. Нашла себе богатого сенатора-ухажера, который будет содержать тебя на вилле в Байях?
– Бери выше, старик, – Мурена отстегнула от пояса тяжелый кожаный кошель и бросила его ланисте. Макрин поймал его на лету, взвесил в руке, а затем заглянул внутрь. При виде тускло поблескивающих тяжелых золотых ауреусов он протяжно присвистнул.
– Во имя всех сияющих задниц Венеры… – пробормотал он. – И кто же это у нас такой невероятно богатый и щедрый?
Мурена строго посмотрела ему в глаза.
– Этот человек настолько известен и могущественен в Риме, Макрин, что его имя не имеет смысла произносить вслух. Особенно вслух. Поверь, все в Империи и так знают, кто это. А эти деньги – лишь задаток.
Макрин медленно затянул тесемки кошеля и спрятал его в складках своей тоги. Прагматик внутри него мгновенно подавил любопытство. Там, где начинались игры патрициев такого уровня, вопросы означали смерть.
– У меня больше нет ни единого вопроса, – серьезно ответил ланиста. – Готова приступить к работе, докторе?
Мурена важно, с достоинством кивнула и уверенным шагом направилась на палестру – засыпанный песком тренировочный плац лудуса.
Там, под безжалостным полуденным солнцем, уже выстроились тридцать девушек, прибывших вчера. Они нервно переминались с ноги на ногу под пристальными взглядами надсмотрщиков.
– Всем привет, – громко бросила Мурена, выходя перед строем и небрежно размахивая рудисом. – Видели? – она подняла деревянный клинок высоко над головой. – Вот об этом я вам вчера и говорила. Будете хорошо себя вести, терпеть боль и беспрекословно слушаться меня – получите хороший шанс однажды заслужить такой же. А теперь… раздевайтесь.
По строю пронесся недоуменный шепоток.
– И побыстрее! – рявкнула Мурена, ударив рудисом по собственному бедру. – Давайте, давайте! Сбросили лохмотья на песок! Не надо стесняться, забудьте про стыд и обычаи ваших варварских племен. И вообще, привыкайте ходить голышом, потому что отныне вы будете гораздо чаще ходить в таком виде, чем одетыми. Толпа на трибунах хочет зрелищ. Они платят сестерции, чтобы видеть ваши сиськи и письки, чтобы понимать, что всё без обмана. Они хотят быть уверены, что на арене действительно рубится настоящая женщина, а не переодетый самозванец с хером, надежно спрятанным под юбкой. Раздеваться!
Девушки, не смея ослушаться, начали стягивать с себя грязные туники и набедренные повязки.
Мурена медленно пошла вдоль строя. Ее разум невольно подкинул ей образ безупречного, алебастрового тела Октавии на шелковых простынях, но она тут же с раздражением отбросила эти непристойные мысли. Сейчас она была не любовницей, а командиром. Она осматривала строй обнаженных рабынь абсолютно холодным, оценивающим взглядом мясника: отмечала плотность мышечного корсета, длину ног, ширину бедер – всё то, что давало устойчивость и скорость в бою. Макрин знал свое дело; он купил отличный материал.
Она остановилась, критически оглядывая их груди, и не удержалась от комментария:
– Не то чтобы тут было на что смотреть. У половины из вас сиськи как комариные укусы или прыщи…
Несколько девчонок в строю не выдержали и нервно прыснули.
– Молчать! – ее голос снова стал ледяным. – Я не шучу. Это вам только на пользу. Когда вы будете носиться по песку, уворачиваясь от фракийского меча, огромное, тяжелое вымя не будет хлестать вас по лицу и смещать центр тяжести.
Она сделала еще несколько шагов и остановилась перед Валерией. Римлянка стояла неестественно прямо, изо всех сил стараясь сохранить остатки аристократического достоинства, хотя ее бледная кожа покрылась мурашками от унижения. Мурена неодобрительно скользнула взглядом по ее холеному телу, но про себя отметила, что анатомия у девчонки превосходная: такая же небольшая, аккуратная грудь и неожиданно крепкие, сильные бедра наездницы. Что же ты забыла здесь, патрицианка? – в который раз спросила себя Мурена. Почему ты готова жрать дерьмо и терпеть этот позор ради шанса научиться проливать кровь?
И тут она заметила на бледном лице Валерии огромное, наливающееся фиолетовым цветом пятно.
– Откуда у тебя свежий синяк под глазом, птичка? – тихо, но угрожающе спросила Мурена.
Валерия опустила взгляд, глядя в песок.
– Поскользнулась в бане, докторе. Ударилась о мраморную скамью.
Мурена хмыкнула, задумчиво постукивая рудисом по ладони.
– Это, конечно, похвально, что ты не хочешь выдавать ту сучку, которая наставила тебе этот фингал. Значит, у тебя есть стержень. Но с другой стороны, очень плохо, что ты внаглую лжешь своей наставнице. За эту ложь свое наказание ты еще получишь, римлянка. Как и та дрянь, которая распустила руки вне тренировки. Уж поверь мне, рано или поздно, но я выбью из вас ее имя.
Мурена резко развернулась на каблуках, лицом ко всему строю, и повысила голос так, чтобы слышал каждый угол палестры.
– Эта гниль должна быть выжжена из наших рядов немедленно! – прорычала она. – Если вы хотите выжить, если хотите побеждать, вы должны стать лучшими подругами! Завтра эдитор может решить, что одиночные бои ему наскучили, и бросит вас на арену в команде. Вы будете сражаться плечом к плечу против тяжеловооруженных мурмиллонов или, не дай боги, голодных зверей. И тогда вам придется прикрывать спины друг друга, а не озираться в страхе, ожидая предательского удара, потому что одна идиотка не может простить другой косой взгляд в бане!
– А если нам придется сражаться друг против друга, докторе? Что тогда?
Голос, бросивший вызов, прозвучал звонко и дерзко. Из строя чуть подалась вперед смуглая, жилистая девчонка с короткими, жесткими черными волосами и злым прищуром.
Мурена медленно подошла к ней.
– Ты получишь десять плетей вечером за то, что открыла рот без моего разрешения, – спокойно констатировала она. – Но вопрос хороший. И полезный. Поэтому я на него отвечу. Да. Случится и так, что вам придется тянуть жребий и убивать ту, с кем вы вчера делили кусок черствого хлеба. И вот тогда вы поймете, зачем нужна дружба. Если против тебя выйдет твоя лучшая подруга, она не станет играть с тобой. Она подарит тебе легкую, чистую и достойную смерть. Она отправит тебя к предкам одним точным ударом, почти безболезненно. Незнакомец же или враг заставит тебя захлебываться в собственной крови, перережет сухожилия и заставит ползать по арене, собирая руками вываливающиеся кишки на потеху трибунам. Поняли меня? Вы должны стать больше, чем подругами. Больше, чем сестрами. Повязаны кровью и песком.
Над палестрой повисла тяжелая тишина. Смуглая девчонка сглотнула, не отрывая взгляда от глаз Мурены.
– Это я ее ударила, – вдруг глухо произнесла она.
– Имя? Откуда родом? – чеканя слова, спросила докторе.
– Береника. Я из Македонии.
При слове «Македония» у Мурены внутри всё оборвалось. Перед мысленным взором мгновенно возникло окровавленное, улыбающееся лицо Ксантоса, его пробитая трезубцем грудь и последние слова. Она стиснула зубы и колоссальным усилием воли прогнала видение прочь. Не время для призраков.
– И за что же ты ее ударила, Береника из Македонии?
– Эта римская сучка слишком много о себе возомнила, – Береника сжала кулаки, бросив испепеляющий взгляд на Валерию. – Зашла в баню и смотрела на нас так, словно мы собачье дерьмо у нее на сандалиях. Я решила поправить ей лицо. Но… она оказалась не крысой. Не побежала жаловаться охране. Поэтому я готова перед ней извиниться.
Мурена удрученно покачала головой, вздохнув. Ей предстоял невероятно долгий путь, прежде чем это стадо превратится в личную армию.
– Оставьте свои извинения на потом. Приступим к делу. Первое занятие будет простым. Разбиться на пары!
Она ткнула рудисом сначала в Валерию, затем в македонку.
– Римлянка, ты встанешь с Береникой. Задача проста: повалить соперницу на песок. Никакого оружия. Хватайте, бросайте, делайте подсечки. Но предупреждаю: по нежным местам не бить, кости не ломать, глаза не выдавливать. Искалечить друг друга вы еще успеете. Приготовились… Начали!
Глава 12. Непобедимая Армада.
Шел девятьсот шестидесятый год от Основания Города. Море, которое римляне с гордостью называли Нашим – Маре Нострум – было ласковым и спокойным, как и подобает в разгар весны, когда сезон штормов уже миновал, а изнуряющий летний зной еще не вступил в свои права. До начала кампании оставалось достаточно времени, и величайшая армада, которую когда-либо видел этот мир, неумолимо двигалась на восток.
Это было зрелище, способное заставить богов спуститься с Олимпа. Сотни боевых кораблей – стремительные либурны, тяжелые триремы и неповоротливые, но смертоносные квинквиремы – резали сапфировые волны своими сверкающими на солнце бронзовыми рострами-таранами. За ними, словно стая исполинских белых птиц, шли бесчисленные пузатые транспорты-корбиты, доверху груженые зерном, осадными машинами, лошадьми и легионерами. Над армадой колыхался лес мачт, а хлопанье парусов сливалось в единый, грозный гул. На каждом боевом корабле гордо реяли алые вексиллумы, а на палубах, под слепящим солнцем, блестели тысячи и тысячи полированных шлемов.
Эпицентром этой плавучей империи был колоссальная флагманская гексерема «Непобедимый Ромул». Её борта были богато украшены золоченой резьбой, изображающей триумфы Рима, а огромный парус был сшит из драгоценного тирского шелка глубокого пурпурного цвета. На корме, под легким навесом, расхаживал взад-вперед император Децим Клодий Альбин.
Его тяжелые, подкованные калиги мерно стучали по палубным доскам. Император был облачен в парадный мышечный панцирь, но даже он не мог скрыть нервного напряжения, сковавшего Альбина. Он то и дело поглядывал на горизонт, хмурился и ускорял шаг.
Публий, стоявший у резного фальшборта, наблюдал за отцом с легкой, снисходительной улыбкой. Наследный Цезарь выглядел так, словно отправился на увеселительную прогулку в Байи, а не на войну на уничтожение. Дождавшись, когда Альбин в очередной раз развернется на каблуках, Публий сделал шаг наперерез.
– Отец, – вполголоса, чтобы не слышали стражники, произнес он. – Сделай милость, прекрати мерить палубу шагами. Ты нервируешь навархов и офицеров. Они уже начинают думать, что мы сбились с курса или ожидаем нападения Посейдона. Всё в полном порядке. Ветер попутный, флот идет идеальным строем. Всё идет по плану.
Альбин остановился, тяжело опершись рукой о фальшборт, и посмотрел на сына потемневшим взглядом.
– Тебе тридцать пять, Публий. Твоя кровь еще горяча, а впереди у тебя целая вечность, поэтому ты никуда и не торопишься. А я уже старик. Время – единственный враг, которого я не могу купить или зарубить мечом. И я чувствую, как оно утекает сквозь мои пальцы, словно вода сквозь дырявую амфору.
– Отец, какие твои годы! – Публий беззаботно рассмеялся, блеснув белыми зубами. – Ты крепок, как дуб на Авентине. Ты переживешь нас всех и еще станцуешь на руинах Ктесифона!
Альбин криво, но беззлобно усмехнулся, похлопав сына по закованному в бронзу плечу.
– Юный льстец. Побереги красноречие для своих будущих сатрапов. Смотри.
Он указал рукой вперед. Там, на самом краю синевы, из марева начало проступать нечто невероятное. Сначала это был лишь столб дыма, сливающийся с облаками, но вскоре показалась сама башня. Фаросский маяк. Одно из чудес света, возвышающееся над морем на немыслимую высоту, сверкающее белым мрамором и отражающее солнце своими колоссальными бронзовыми зеркалами.
Александрия.
По мере приближения флота город разворачивался перед ними во всем своем невообразимом великолепии. Это был не суровый, кирпично-мраморный Рим; это была жемчужина эллинистического мира, пронизанная древней египетской магией. Белоснежные храмы с колоннадами в виде связок папируса соседствовали с греческими гимнасиями и огромными обелисками из розового асуанского гранита. Дворцы Птолемеев, террасами спускающиеся к воде, утопали в изумрудной зелени садов. Великая Гавань, Эвност, была защищена мощными молами, образуя безопасную бухту, способную вместить тысячи кораблей.
Римская армада начала втягиваться в порт. Транспорты бросали якоря, сбрасывали тяжелые деревянные сходни. Войска частично начали высадку, чтобы размять ноги и пополнить запасы пресной воды; среди тысяч сходящих на берег легионеров мелькнул красный плащ Квинта Артория, который тут же принялся отдавать суровые команды своим центурионам, наводя железный римский порядок в портовом хаосе.
На широком, вымощенном белым камнем пирсе их уже ждали. Местный гарнизон – Третий Киренаикский легион – выстроился в идеальном парадном строю, их щиты сверкали так, что было больно смотреть. Вперед, навстречу спускающимся по сходням Альбину и Публию, вышел префект Египта.
Гай Юлий Аквила был крепко сбитым мужчиной лет сорока с небольшим. Его лицо, выдубленное безжалостным африканским солнцем, пересекал старый, белесый шрам – память о галльской кампании. Он тоже был ветераном Лугдуна, одним из тех железных людей, на которых Альбин опирался, как на каменные колонны.
Аквила вскинул руку в римском салюте, затем низко поклонился.
– Аве, Божественный Август! Аве, благородный Цезарь! Благополучен ли был ваш путь через море? Верный Египет приветствует своих владык и готов отдать всё до последнего зернышка ради вашего великого похода!
– Путь был милостив, Аквила, – Альбин благосклонно кивнул, ступая на твердую землю. – Рад видеть тебя в добром здравии. Твои легионеры выглядят отлично.
– Ждем лишь твоего приказа, государь. Дворец готов к вашему приему.
– Во дворец мы успеем, – император нетерпеливо махнул рукой. Высадка взбодрила его. – Подай нам лошадей. Я желаю проехаться по городу. И в первую очередь мы посетим Сому. Я хочу увидеть гробницу Александра Великого.
Вскоре небольшая, но невероятно пышная кавалькада двинулась по улице Канопус – главной артерии Александрии. Улица была шириной в тридцать метров, вымощена гранитными плитами и с обеих сторон окаймлена непрерывной мраморной колоннадой, дающей спасительную тень. Александрия бурлила. Это был плавильный котел Ойкумены: здесь шли, спорили и торговали надменные греки в хитонах, египтяне с обритыми головами, евреи в длинных одеждах, темнокожие нубийцы и даже закутанные в шелка торговцы из далекой Индии. Воздух был пропитан запахами жареной рыбы, кориандра, мирры и раскаленной пыли.
Горожане высыпали на улицы, чтобы поглазеть на Повелителя Мира. Они приветственно кричали, бросали под копыта императорского коня лепестки лотоса, но Альбин чувствовал фальшь. В их криках не было того безумного, искреннего экстаза, с которым его встречали в Риме после игр.
Аквила, ехавший чуть позади императора, виновато откашлялся.
– Прошу простить им недостаток пылкости, Божественный. Александрийцы – народ торговый. Они прекрасно понимают, что означает прибытие новых легионов. Они опасаются реквизиций, налогов и тех неприятностей, которые всегда приносит с собой столь грандиозная армия. Они боятся за свои склады с зерном.
Альбин снисходительно кивнул. Он был в слишком хорошем настроении, чтобы злиться на жадность торгашей.
– Пусть не дрожат за свои кошельки, Аквила. Я не пришел грабить собственную провинцию. Я пришел, чтобы открыть им торговые пути до самого Ганга. Когда мы сотрем Парфию в пыль, золото потечет в Александрию такой рекой, что им придется строить новые хранилища.
Наконец они достигли Сомы – священного квартала на пересечении главных улиц. Гробница Александра представляла собой величественный мавзолей, окруженный священной рощей. Оставив преторианцев снаружи, Альбин, Публий и Аквила вошли под прохладные своды усыпальницы.
Здесь пахло древностью и покоем. В самом центре зала, на возвышении из полированного черного базальта, покоился саркофаг из чистейшего, прозрачного хрусталя. Сквозь него, словно сквозь застывшую воду, виднелось тело величайшего завоевателя в истории. Лицо Александра Македонского, обрамленное золотыми пластинами, сохранило свои идеальные, юношеские черты, несмотря на века, прошедшие с его смерти.
Публий и Аквила почтительно замерли у входа. Альбин медленно, словно во сне, подошел к саркофагу вплотную и положил ладони на прохладный хрусталь.
Император долго смотрел на мертвого царя, покорившего половину мира и не дожившего даже до того возраста, в котором сейчас находился Публий.
– Я пришел просить твоего благословения, Александр, – едва слышно, одним только шепотом произнес Альбин, наклонившись к самому стеклу. – Я собираюсь пойти по твоим стопам. Я иду на Восток, чтобы сокрушить новую Персию, чтобы втоптать их гордость в песок и забрать их земли. Я повторю твой великий подвиг.
Альбин выпрямился, и его глаза жестко блеснули во мраке гробницы.
– Но клянусь всеми богами, я не повторю твоих ошибок. Я не оставлю свою Империю на растерзание полководцам-стервятникам. Я оставлю после себя железную династию. Ты завоевал мир, но потерял его в день своей смерти. А я… я буду владеть им вечно.
Глава 13. По следам Красса и Александра.
Пока Божественный Альбин наслаждался прохладой александрийских храмов и вел философские беседы с тенью Александра Великого, жернова его грандиозного плана уже пришли в движение. За сотни миль к северо-востоку, там, где жаркий ветер поднимал тучи желтой пыли над Евфратом, римская сталь уже пересекла границы Парфянского царства.
Вторжение началось.
Марк Кассий Аполлинарий, проконсул Сирии, ехал во главе огромной колонны, насчитывающей четыре легиона и два десятка вспомогательных когорт. Ему было чуть за пятьдесят, и он представлял собой тот редкий тип римского администратора, который не просто управлял провинцией, а буквально врос в нее корнями. За пятнадцать лет непрерывной службы на Востоке Аполлинарий научился думать, как восточный деспот, и торговаться, как сирийский купец. Он женился на знатной пальмирской аристократке, связав себя кровными узами с богатейшими караванными владыками пустыни.
Рядом с ним, легко покачиваясь в седле горячего арабского скакуна, ехал его сын – молодой легат Луций Кассий. В жилах юноши римская прагматичность смешалась с огненной, дикой кровью пустыни; его смуглое лицо и черные как смоль глаза выдавали в нем полукровку, но доспех сидел на нем безупречно, а легионеры уважали его за холодную голову в бою.
Аполлинарий был не просто хорошим полководцем. Он был блестящим стратегом, чьи амбиции простирались далеко за пределы сирийского наместничества. Он усердно играл роль верного пса Альбина, исправно собирал налоги и слал в Рим льстивые отчеты. Но в глубине души проконсул знал: династия Клодиев не вечна. Империя слишком велика, чтобы управляться с Палатина. Тот, кто покорит Парфию и наложит руку на неисчерпаемые богатства Великого Шелкового пути, сможет купить лояльность всех легионов мира. Аполлинарий никуда не торопился. Он был готов пролить кровь своих солдат ради победы Альбина сегодня, чтобы завтра, когда старый император одряхлеет или оступится, самому надеть пурпур и основать новую, восточную династию. Но это – завтра. А сегодня он будет изображать самого честного и преданного римского солдата.
Они переправились через Евфрат у Зевгмы и теперь двигались идеальным, обкатанным веками маршрутом вниз по течению великой реки, направляясь прямо к сердцу Парфии – Ктесифону. Река прикрывала их правый фланг и обеспечивала водой, а равнина позволяла легионам идти плотным, несокрушимым строем.
Из марева впереди вынырнула группа всадников – передовой разъезд римских скаутов-эксплораторов. Командир отряда, покрытый слоем рыжей пыли, осадил коня перед проконсулом и вскинул руку в салюте.
– Доминус! – хрипло выдохнул разведчик. – В пяти милях впереди парфянские дозоры. Они засекли нас. Их много. Они собираются в стаи, как шакалы.
Аполлинарий спокойно выслушал доклад, отпустил скаута и, усмехнувшись, повернулся к сыну.
– Ну что ж, Луций, – в его голосе не было ни капли страха, лишь холодное предвкушение. – Постараемся не повторить судьбу Красса. Прикажи трубить боевое построение.
Римская армия начала разворачиваться для генерального сражения с пугающей, механической точностью. Тяжелые пехотинцы выстроились в три сплошные линии, сомкнув прямоугольные скутумы. В воздух взвились когортные значки и серебряные орлы легионов. Фланги прикрыла тяжелая кавалерия и сирийские лучники.
Парфяне появились внезапно, словно выткались из самого раскаленного воздуха. Это был отряд легкой конницы, не более двух тысяч сабель. Они не стали строиться в правильные шеренги. С пронзительным улюлюканьем, гиканьем и свистом они лавиной хлынули на римский строй, прибегая к своей излюбленной, проверенной веками тактике. Не доскакав до римских рядов сотню шагов, парфяне пустили коней вдоль фронта. Небо потемнело. Тысячи стрел со свистом обрушились на легионеров.
– Тестудо! – рявкнули центурионы.
Римский строй мгновенно ощетинился, превратившись в монолитную стену из дерева, кожи и железа. Стрелы со стуком отскакивали от щитов, как крупный град от крыши. Парфяне сделали залп, затем, извернувшись в седлах, выпустили еще один – знаменитый «парфянский выстрел» – и начали разворачиваться, чтобы уйти на безопасную дистанцию для перезарядки.
Они рассчитывали, что тяжелая римская пехота будет стоять на месте, покорно принимая смерть с небес. Но Аполлинарий ждал именно этого.
Проконсул резко взмахнул рукой. Запели медные корну.
Внезапно монолитная стена римских щитов в центре расступилась, образуя широкие коридоры. И из этих брешей, словно спущенная с цепи свора гончих, с оглушительным ревом вырвалась собственная легкая кавалерия римлян. Это были наемники-осроенцы и пальмирские всадники пустыни. В отличие от тяжелой галльской конницы, они были лишены брони и сидели на легких, невероятно быстрых арабских скакунах, превосходящих степных пони парфян в скорости и выносливости.
Атака была столь стремительной, что парфянские лучники, находившиеся в самом начале маневра отхода, не успели разорвать дистанцию. Пальмирцы врезались в их ряды, пустив в ход длинные копья и кривые мечи. Началась кровавая, безжалостная рубка. Лишенные брони и застигнутые врасплох, парфяне попытались отбиваться, но их строй был сломан. Пальмирцы догоняли их, сбрасывали с седел, рубили спины и затаптывали копытами. Спустя несколько минут то, что осталось от парфянского авангарда, в панике бежало обратно в пустыню, оставляя на песке сотни истерзанных тел и бьющихся в агонии лошадей.
Легионы приветствовали успех своей кавалерии глухим, ритмичным стуком мечей о щиты. Римляне перешли в наступление, мерно печатая шаг под бой барабанов.
И тут земля под их ногами мелко, часто задрожала.
Навстречу римским легионам из-за песчаных холмов начала выходить основная парфянская армия. Это зрелище заставило бы дрогнуть любое другое войско мира. Впереди, сверкая в лучах солнца ослепительным серебром, двигались клинья знаменитых катафрактов. Всадники и кони были с ног до головы закованы в тяжелую чешуйчатую броню; они казались безликими железными демонами, вооруженными длинными, пугающими контосами. За ними темным морем колыхалась пехота – легковооруженные копейщики и тысячи лучников, набранных из самых дальних сатрапий Востока.
А на флангах, возвышаясь над морем людей и лошадей, мерно переступали колоссальные серые туши. Два десятка боевых слонов, присланных парфянскому царю из индийских провинций. Их бивни были окованы сталью, а в деревянных башнях на спинах засели стрелки, готовые обрушить смерть на головы римлян.
Аполлинарий опустил забрало своего шлема. Его лицо скрылось за металлической маской.
– Ну вот мы и встретились, – процедил он сквозь зубы, выхватывая меч. – Вперед, сыны Марса! За Рим!
Трубы взревели в последний раз, и две величайшие империи мира сошлись в чудовищном, грохочущем столкновении. Сражение за Восток началось.
* * * * *
Земля застонала, не в силах выдержать тяжесть надвигающегося железного прилива. Парфянские катафракты, элита Великого Царя, перешли на галоп. Это была не просто кавалерийская атака – это катилась неумолимая, слепящая на солнце волна смерти. Тысячи коней и всадников, закованных в сплошную чешуйчатую броню от макушек до копыт, с опущенными тяжелыми копьями-контосами, неумолимо сокращали дистанцию. От грохота их копыт закладывало уши, а поднятая пыль затмила небосвод, превратив день в багровые сумерки.
В этот миг заговорила римская артиллерия.
На флангах и в промежутках между манипулами легионов сухо, как удары хлыста, щелкнули десятки скорпионов – тяжелых торсионных стрелометов. Воздух с шипением распороли тяжелые, окованные железом болты толщиной в мужское запястье. Они с чудовищной силой врезались в первые ряды парфянской конницы. Для римского скорпиона хваленая парфянская чешуя была не прочнее пергамента. Болты насквозь прошивали бронированных коней, отрывали всадникам руки, дробили грудные клетки и вылетали с другой стороны, унося с собой куски искореженного металла и кровавые ошметки плоти. Передние ряды катафрактов смялись; лошади, визжа от боли, спотыкались о павших, ломая ноги, всадники кубарем летели в пыль, где их тут же втаптывали в грязь шедшие следом товарищи.
Но парфянская элита не дрогнула. Перешагивая через трупы, железная масса ударила в римский центр.
Звук столкновения был подобен удару молота кузнеца по наковальне богов. Длинные парфянские копья с хрустом пробивали деревянные скутумы насквозь, насаживая легионеров первых рядов, как куски мяса на вертела. Римский строй прогнулся, подался назад под немыслимой тяжестью бронированной конницы, но не сломался. Смертельно раненые легионеры цеплялись за копья, не давая всадникам выдернуть оружие; живые тут же смыкали ряды, заполняя бреши. Они ныряли под бронированные конские морды, короткими гладиусами распарывая незащищенные животы животных, рубили по сухожилиям на ногах. Катафракты, оказавшись в плотной давке, где их длинные копья стали бесполезны, пытались выхватить мечи, но стальная черепаха римской пехоты уже сомкнулась вокруг них, методично, с ледяной дисциплиной перемалывая железную кавалерию в кровавую кашу.
Проконсул Аполлинарий, наблюдавший за боем с невысокого холма, холодно усмехнулся. Парфяне увязли. Они потеряли свой главный козырь – скорость и натиск.
– Пора, – бросил проконсул. – Выпускайте резерв.
Запели длинные медные трубы, отдавая приказ, которого ждала спрятанная в лощине тяжелая кавалерия Рима.
В бой вступили римские катафракты – клибанарии. В отличие от парфянских вельмож, сражавшихся как скопище героев-одиночек, римляне были безжалостным механизмом. Их доспехи представляли собой идеальный сплав традиций: поверх гибкой кольчуги крепились пластины сегментаты, дающие непревзойденную защиту. Но главным их преимуществом были знаменитые римские четырехрогие седла. Они намертво фиксировали всадника на спине коня, позволяя наносить таранные удары копьем с силой, недоступной ни одному восточному всаднику, лишенному стремян.
Римские катафракты ударили в форме идеального клина. Они врезались во фланг увязшим парфянам, как раскаленный нож в масло. Удар был сокрушительным. Парфянская элита, измотанная схваткой с пехотой, не выдержала. Римские копья сметали их из седел; строй развалился. Началась паника, переросшая в бойню. Железные демоны Востока дрогнули и побежали, подставляя спины под безжалостные удары римских спат.
Среди хаоса отступления, отрезанный от своих и окруженный сирийской пехотой, метался гигантский боевой слон. Его бока были утыканы пилумами, из ран струилась кровь, но зверь всё еще топтал римлян, размахивая оклеенным шипами бивнем. Парфянский погонщик-махаут в деревянной башне был мертв, пронзенный стрелой.
Сквозь ряды расступающейся пехоты на своем горячем скакуне вырвался Луций Кассий. Спрыгнув с коня на ходу, молодой генерал уклонился от взмаха тяжелого хобота, оттолкнулся от окровавленного колена животного и, ухватившись за ремни свисающей упряжи, с кошачьей ловкостью взмыл вверх. В мгновение ока Луций оказался на широкой спине слона. Он безжалостно сбросил труп парфянина из башни, уперся сапогами в деревянные борта и, воздев к небу свой окровавленный меч, издал победный клич.
Слон, лишенный погонщика и оглушенный ревом тысяч глоток, покорно замер. Поле битвы взорвалось ликующим ревом легионов, приветствующих молодого героя. Аполлинарий, глядя на сына, восседающего на покоренном восточном чудовище, с гордостью и удовлетворением кивнул. Мальчик знал, как завоевать любовь толпы – качество, необходимое для будущего императора.
Остатки парфянской армии, бросив обозы и раненых, в беспорядке бежали на восток, растворяясь в пыльной буре.
Когда пыль улеглась, поле битвы предстало во всем своем жутком, кровавом величии. Желтый песок покраснел на много миль вокруг. Аполлинарий сидел в своем походном кресле, потирая подбородок, пока префекты лагерей подавали ему восковые таблички с отчетами.
