Текст книги "Имперская слава (СИ)"
Автор книги: Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 2. Богиня смерти.
Второй день Игр обрушился на Рим удушливым маревом. Великий Амфитеатр, казалось, еще не остыл от вчерашней бойни; желтый песок, хоть его и щедро присыпали свежим слоем, источал тяжелый, густой дух пролитой крови, мускуса и смерти. Утренние «разогревочные» поединки – травля ливийских пантер и вялые схватки осужденных преступников, вооруженных лишь тупыми мечами, – лишь раздразнили аппетит толпы. Пятьдесят тысяч зрителей изнывали от жажды зрелищ, требуя чего-то, что могло бы перебить вчерашний триумф над карфагенскими слонами.
В императорской ложе Клодий Альбин скучающе подпирал щеку кулаком, украшенным перстнями. Сегодня он был облачен в легкую шелковую тунику; жара стояла такая, что даже рабы с огромными опахалами из павлиньих перьев не могли разогнать спертый воздух.
– Твои игры начинают утомлять меня, эдитор, – бросил император, не глядя на распорядителя. – Кровь ради крови – удел варваров. Римлянам нужно искусство.
– Божественный, – эдитор низко поклонился, и на его бледном лице заиграла нервная, предвкушающая улыбка. – Искусство уже ждет у Северных врат.
Запели трубы, их чистый, высокий звук разрезал гул амфитеатра. Тяжелая решетка со скрежетом поползла вверх. На залитый беспощадным солнцем песок вышел одинокий боец, с ног до головы закутанный в широкий, грубой шерсти плащ цвета ночного моря. Фигура неспешно, с пугающей грацией хищника, дошла до центра арены и остановилась, повернувшись к императорской ложе.
Пальцы незнакомца легли на бронзовую фибулу у ключицы. Щелчок – и тяжелая ткань скользнула на песок.
Амфитеатр ахнул. Единый, слитный вздох пятидесяти тысяч глоток пронесся над трибунами, сменяясь гробовой, звенящей тишиной.
Это была женщина. И она была абсолютно, первозданно обнажена.
Альбин невольно подался вперед, его пальцы впились в резные подлокотники кресла. Ему доводилось видеть на арене гладиатрикс – мужеподобных девок из Британии или Фракии, сражавшихся в набедренных повязках и тяжелых доспехах, с грудями, перетянутыми кожаными ремнями. Но то, что стояло сейчас перед ним, было насмешкой над самой сутью гладиаторских боев и одновременно их высшим, самым порочным воплощением.
Ее тело было безупречным шедевром анатомии: длинные, мускулистые ноги, крутые бедра, плоский живот с едва заметным рельефом мышц, высокая, упругая грудь. Ее кожа, натертая благовонным маслом, отливала темной, полированной бронзой, словно она была дочерью самого солнца и пустыни. Густые, иссиня-черные волосы тяжелой волной рассыпались по плечам и спине, контрастируя с хищным блеском золота на ее лице. Вместо шлема на ней была глухая золотая маска, повторяющая черты невозмутимой богини; лишь в узких прорезях для глаз мерцала непроницаемая тьма. В правой руке она сжимала короткий, зазубренный трезубец, а в левой – тонкую сеть с вплетенными свинцовыми грузилами. Ретиарий. Самый уязвимый класс бойцов на арене. А она не имела даже наплечника-галеруса. Лишь голое, совершенное мясо против стали.
Заскрежетали решетки Южных врат. На арену с гиканьем и грубым смехом вывалились шестеро гладиаторов. Это были матерые убийцы, ветераны лудусов: закованный в броню мурмиллон с огромным щитом-скутумом; верткий фракиец с кривым мечом-сикой; гигантский, покрытый синей татуировкой кельт с тяжелым рубящим клинком; чернокожий эфиоп-секутор в глухом шлеме и еще двое бойцов с легкими копьями. Увидев свою противницу, они остановились. По арене разнесся их издевательский гогот, кто-то отпустил сальную шутку, которую радостно подхватили нижние ряды трибун.
Они думали, что это подарок. Жертва для их забавы.
Кельт с ревом бросился вперед, занося свой длинный меч, намереваясь, видимо, оглушить женщину плашмя и утащить в пыль. Это была его последняя мысль.
Воительница в маске не стала отступать. Она скользнула ему навстречу, низко припав к песку, как змея. Меч кельта рассек пустой воздух. Ее рука с сетью взметнулась вверх, свинцовые грузила хлестнули варвара по глазам, ослепляя его на долю секунды, а трезубец в правой руке коротким, безжалостным тычком вошел ему под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга.
Кельт рухнул, как подрубленный дуб. Толпа взвыла от потрясения.
Остальные пятеро бросились на нее разом, уже не смеясь. Начался танец, от которого у Альбина пересохло в горле. Это не было похоже на обычный гладиаторский бой; это была смертоносная, эротическая хореография. Женщина двигалась с невероятной скоростью, ее обнаженное тело изгибалось под немыслимыми углами, уходя от лезвий на волосок. Пот и чужая кровь брызгали на ее бронзовую кожу.
Фракиец ударил сикой, метя в живот. Она сделала сальто назад, опираясь левой рукой о песок, и, находясь в воздухе, выбросила сеть. Снасть опутала ноги фракийца, он повалился навзничь, и женщина, приземлившись, босой ногой наступила ему на горло с такой силой, что раздался влажный хруст ломающихся хрящей.
Мурмиллон и эфиоп зажали ее с двух сторон. Отразить удар тяжелого меча мурмиллона трезубцем было невозможно. Воительница отбросила свое оружие. Нырнув под щит римлянина, она оказалась с ним вплотную, ее голая грудь скользнула по холодному металлу его панциря. Из-за пояса убитого фракийца она выхватила его кривую сику и вонзила мурмиллону точно в подмышку – туда, где броня не защищала плоть. Мурмиллон взревел, выронив свой скутум. Женщина подхватила тяжелый щит левой рукой, использовав его как трамплин: она оттолкнулась босой ногой от умбона, взмыла в воздух и обрушилась на огромного эфиопа. Ее колени сжали шею гиганта в стальных тисках, а рука с зажатой сикой трижды ударила его в щели шлема. Они рухнули вместе, но поднялась только она.
Двое копейщиков попытались бежать, осознав, что перед ними не человек, а суккуб, демон смерти. Она нагнала их у самых трибун. Одного она убила, метнув подобранное копье ему в спину, второму снесла полчерепа тяжелым шлемом, который сорвала с мертвого мурмиллона.
Рим ревел. Этот рев был первобытным, срывающимся на визг экстазом, смесью кровавой похоти и восхищения. Женщина в золотой маске стояла среди расчлененных тел, ее идеальное тело было залито багровыми потоками, грудь тяжело вздымалась.
Но ворота открылись снова. На этот раз эдитор выпустил диковинки. Пятеро гладиаторов редчайших классов: два димахера, вооруженных парными клинками; лаквеарий с арканом; скиссор, чья левая рука оканчивалась полукруглым лезвием; и закованный в железо с ног до головы крупелларий, похожий на ожившую печь.
– Она не выстоит, – прошептал Вивий в ложе Альбина. – Они разорвут ее на куски.
Альбин промолчал, не отрывая горящего взгляда от арены.
Женщина не стала дожидаться их атаки. Она подобрала с песка свой трезубец и два фракийских меча. То, что произошло дальше, было демонстрацией чистой, бесчеловечной эффективности. Она использовала мертвые тела как укрытия, заставляя противников спотыкаться. Когда лаквеарий бросил свой аркан, она поймала петлю трезубцем, дернула на себя, сбивая его с ног, и проткнула насквозь. Обоих димахеров она изрубила их же оружием, вступив с ними в бешеный обмен ударами, где ее скорость превзошла их мастерство. Скиссору она отрубила ногу подобранным мечом кельта.
Остался лишь тяжеловооруженный крупелларий. Непробиваемый железный голем. Он медленно наступал, размахивая тяжелым мечом. Оружие женщины просто отскакивало от его брони, высекая искры. Но она и не пыталась его пробить. Разогнавшись, она бросила под его окованные железом сапоги скользкий от крови щит. Железный человек наступил на него, потерял равновесие и с грохотом рухнул на спину, став беспомощным, как перевернутая черепаха. Воительница запрыгнула на него, усевшись прямо на его стальную грудь. Ее бедра влажно блестели от пота и крови. Найдя узкую смотровую щель в его глухом шлеме, она с садистской неторопливостью вогнала туда узкое лезвие сики.
Дважды.
Когда она поднялась, на арене не было никого, кроме нее и одиннадцати трупов.
Толпа билась в истерике, люди срывали с себя тоги, кидали на арену золотые цепи и венки. Женщина медленно подошла к императорской ложе. Она не стала кланяться. Лишь подняла окровавленный трезубец в салюте, глядя на Альбина сквозь прорези золотой маски. Затем, так же плавно и неспешно, она отвернулась и зашагала к темному зеву Северных ворот, оставляя на желтом песке красные следы босых ног.
Альбин перевел дыхание. Его сердце билось тяжело и гулко.
– Куда она так торопится? – хрипло спросил император, поворачиваясь к эдитору. – Она перебила лучших бойцов Кампании. Неужели она не хочет получить деревянный меч? Неужели не просит свободы? Или она… ауктората? Свободная гражданка, продавшая себя смерти ради острых ощущений?
Эдитор склонился в глубоком поклоне, пряча лукавую улыбку.
– Вся эта таинственность, Божественный, – это часть представления. Никто не знает ее имени, кроме меня. Но если вы настаиваете… От Императора не может быть секретов. Если вы прикажете, я прямо сейчас назову ее имя и сниму с нее маску.
Альбин снова посмотрел на пустую арену, где рабы с крюками уже начали растаскивать растерзанные тела. В его груди заворочалось темное, давно забытое чувство предвкушения.
– Нет, – медленно произнес Альбин, и его губы растянулись в жестокой, сладострастной улыбке. – Оставь маску на ее лице, эдитор. Я люблю тайны. Я люблю загадки. И я предпочитаю разгадывать их сам, когда придет время.
Глава 3. Ястребы Палатина | Откуда исходит угроза миру.
Ночь опустилась на Палатинский холм, укрыв Вечный Город душным бархатным покровом, сквозь который едва пробивался свет звезд. Пока на улицах Рима чернь продолжала праздновать, упиваясь дешевым вином и пересказывая друг другу кровавые подробности дневных боев, в глубоких, скрытых от посторонних глаз покоях императорского дворца вершилась истинная история.
Зал, вырубленный в самом сердце скалы, освещался лишь десятком высоких бронзовых треножников, в которых курилась смола с добавлением мирры. Стены здесь не украшали легкомысленные фрески с нимфами; они были облицованы черным нумидийским мрамором, поглощавшим свет. В этом мрачном святилище власти собрались те, чьими руками Альбин держал мир за горло. Элита Империи. Железный кулак Запада и Востока.
Здесь присутствовали суровые легаты сирийских, дунайских и германских легионов, чьи лица были изрублены шрамами; префекты претория, привыкшие повелевать тысячами. Рядом с ними, в шелках и тяжелых золотых гривнах, сидели вассальные владыки, чья верность Риму была куплена кровью и золотом. Тиридат, царь Великой Армении, чьи глаза напоминали две черные маслины; Рескупорид, владыка Боспора Киммерийского, с руками, волосатыми, как у медведя; Абгар, хитроумный правитель Осроены, чьи земли служили буфером на краю пустыни. Все они прибыли в Рим под благовидным предлогом – засвидетельствовать свое почтение Императору на юбилейных Играх. Но роскошные тоги и расшитые туники не могли скрыть их истинной сути. Это были волки, собравшиеся на зов вожака.
Альбин мерил шагами центр зала. Он двигался стремительно, хищно, его тяжелый плащ взметал застоявшийся воздух. От дневной лености и пресыщенности, которые он демонстрировал в амфитеатре, не осталось и следа. Глаза Императора горели лихорадочным, фанатичным огнем. Казалось, он сбросил с плеч те десять лет, что минули со дня битвы при Лугдуне. Он снова был тем полководцем, что стоял по колено в галльской грязи и вырывал победу из глотки Карфагена. Кровь, пролитая сегодня на песке арены женщиной в золотой маске, словно напоила его древней, темной магией, пробудив аппетит к гораздо большей жатве.
– Час пробил, друзья мои, – голос Альбина отразился от черного мрамора стен, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти. – Мы ждали долго. Мы готовились в тени, мы копили золото, мы ковали сталь в таких количествах, что могли бы вымостить ею Аппиеву дорогу. Мы трудились так тяжело, что даже самые пристрастные боги Тартара не посмеют отказать нам в награде. У них просто нет выбора, кроме как даровать нам триумф!
Император резко остановился и обвел собрание горящим взглядом.
– Вы знаете, зачем я собрал вас. Завтра Игры продолжатся, и плебс будет реветь, требуя новых смертей. Но настоящая игра начинается сегодня, здесь. Мы отправляемся на войну, соратники. На войну против Парфянского царства.
По залу пронесся тихий, возбужденный гул. Альбин поднял руку, призывая к тишине.
– Но пусть никто из вас не обманывается, – процедил он, и в его голосе зазвучал металл. – Это не будет очередная пограничная стычка за обладание Нисибисом или Эдессой. Это не будет карательный набег Траяна или Луция Вера, чтобы сжечь Ктесифон, разграбить сокровищницы и уйти обратно за Евфрат, поджав хвост. Нет. Хватит полумер. Хватит терпеть на наших границах это логово змей в шелковых халатах. Это будет война на уничтожение!
Он сжал кулак так, что костяшки побелели.
– Мы пройдем всю Парфию насквозь. Мы выжжем их города, мы разрушим их храмы огнепоклонников, мы перебьем их знать и обратим их народ в рабов. Мы сотрем их империю с лица земли так же безжалостно, как Александр Великий стер древнюю Персию! Их жалкие сатрапии станут новыми провинциями Рима, а наши границы отодвинутся до самого Инда. Там, где Александр остановился, мы воздвигнем легионные лагеря!
– Тридцать легионов готовы, Божественный, – поднялся Луций Вивий, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось вырубленным из гранита. – Осадные машины собраны в Сирии. Склады в Антиохии ломятся от зерна и соленого мяса. Мои центурионы только и ждут приказа, чтобы вцепиться парфянам в глотку.
– Моя тяжелая кавалерия, десять тысяч закованных в сталь катафрактов, ждет в горных долинах, – мягким, вкрадчивым голосом произнес Тиридат Армянский, поглаживая эфес своего богато украшенного кинжала. – Как только римские орлы пересекут Евфрат, мы ударим им во фланг через горы Загроса. Царь царей захлебнется собственной кровью раньше, чем успеет собрать свои армии.
– Пустыня на нашей стороне, государь, – добавил Абгар, почтительно склонив голову в тюрбане. – Мои проводники знают каждый колодец. Мы проведем ваши легионы там, где парфяне ждут лишь смерти от жажды.
Альбин удовлетворенно кивнул. Энергия, исходившая от него, казалась осязаемой, она электризовала воздух в зале.
– Прекрасно. Вот мой приказ. Как только Игры завершатся, вы все покинете Рим. Вы вернетесь в свои провинции открыто, с помпой, как ни в чем не бывало. Вы будете устраивать пиры и раздавать хлеб. А на следующую ночь после вашего прибытия… вы вскроете пакеты с печатями, которые получите сегодня. И отдадите приказ о выступлении. Точки сбора уже назначены. Зевгма. Самосата. Дура-Европос. Мы обрушимся на них одновременно, как гнев Юпитера. Эта Империя не терпит равных. В мире есть место лишь для одного солнца, и это солнце – Рим. Мы не можем потерпеть поражение, ибо наша воля – это закон для самой судьбы. Ступайте. Готовьтесь к крови.
Военный совет закончился коротким, слаженным салютом. Один за другим военачальники и цари покидали черный зал, их тени скользили по мрамору, как призраки грядущей бойни.
Вскоре Альбин остался один.
Тишина обступила его, но в ушах императора все еще звучал лязг оружия и поступь марширующих легионов. Он медленно подошел к центру зала.
Весь пол здесь представлял собой колоссальную, невероятной работы мозаику, изображающую карту известного мира. Океаны были выложены из переливающегося перламутра и темно-синего лазурита. Территория Римской Империи, от туманной Британии до горячих песков Египта, сияла глубоким, насыщенным цветом тирского пурпура – кубиками из драгоценного порфира, отполированного до зеркального блеска.
А восточнее, за извилистой нитью Евфрата, раскинулась Парфия. Земля древнего врага была выложена из осколков зеленого малахита и желтого золота – цвет роскоши, богатства и чуждой, варварской гордыни.
Альбин долго смотрел на это золотисто-зеленое пятно. Дыхание его стало тяжелым, в груди колотилось темное предвкушение. Он медленно поднял правую ногу. На императоре были не легкие сандалии патриция, а тяжелая военная калига, подбитая толстыми железными гвоздями.
С резким, яростным выдохом Альбин обрушил подкованный каблук в самый центр Парфянского царства.
Раздался сухой, трескучий звук. Драгоценный малахит не выдержал. Тонкие, как паутина, трещины брызнули во все стороны от железного шипа, раскалывая надвое золотой Ктесифон, уродуя земли Востока и навсегда разрушая гладкую поверхность чужого мира. Император стоял на изувеченной мозаике, и в тишине зала было слышно лишь его хриплое, хищное дыхание.
Глава 4. Полночный жар.
Тяжелые бронзовые двери императорского дворца бесшумно закрылись, отсекая гулкое эхо шагов. Квинт Арторий, легат Двадцатого Валериева Победоносного легиона, вдохнул ночной воздух Рима. Ему было тридцать два года, но седина уже тронула его коротко стриженные виски, а шрамы на лице выдавали человека, чья молодость прошла не в философских садах, а в грязи и крови варварских рубежей. В его жилах текла кровь романизированной британской знати, суровая и холодная, как туманы Эборакума.
Спустившись с Палатина, Арторий твердым, размеренным шагом легионера направился к Каринам – респектабельному кварталу утопающих в зелени вилл, где традиционно останавливалась высшая военная знать. Но, миновав Священную дорогу и углубившись в лабиринт переулков, легат внезапно изменил маршрут. Он накинул на голову край своего темного походного плаща, дважды свернул в глухие, не освещенные факелами тупики, профессионально проверяя, нет ли за ним слежки, и быстрым шагом направился на север. Его путь лежал в Субуру – шумный, многоликий и вечно не спящий район, где селился римский средний класс: ремесленники, торговцы, вольноотпущенники и те, кто предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания.
Вскоре Арторий нырнул в узкую, провонявшую мочой и гнилой капустой подворотню. Это был черный ход таверны «Сломанный Пилум». Сквозь толстые стены первого этажа глухо доносился рев толпы – завсегдатаи неистово пропивали сестерции, выигранные сегодня на невероятных гладиаторских боях. Звон кубков, ругань и пьяный хохот сливались в единый звериный гул. Игнорируя этот хаос, легат бесшумно скользнул по старой деревянной лестнице на второй этаж.
Он толкнул неприметную дверь в самом конце коридора, вошел в темную комнату и тут же задвинул за собой тяжелый железный засов.
У единственного окна, сквозь которое в комнату сочился тусклый лунный свет, стояла фигура в темном плаще. Услышав звук засова, она стремительно обернулась. Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч, и густые, иссиня-черные волосы рассыпались по спине. Это была молодая женщина. Вблизи, без золотой маски и театрального освещения арены, ее лицо казалось просто миловидным, без той пугающей божественной безупречности, которую она излучала днем. У нее была смуглая, бронзовая кожа уроженки южных провинций – возможно, Сирии или Египта. Если присмотреться, можно было заметить, что переносица ее когда-то была сломана и срослась не совсем ровно. Этот едва заметный изъян придавал ее лицу хищное, дерзкое выражение и делал ее голос чуть более низким и хрипловатым, чем обычно бывает у женщин.
Они бросились друг к другу, словно два изголодавшихся зверя. Их тела столкнулись в темноте, руки жадно обхватили спины, губы слились в грубом, отчаянном поцелуе, в котором было больше первобытного голода, чем нежности. Арторий впился пальцами в ее волосы, она с силой прижалась к его груди, покрытой жесткой кожей доспеха.
– Мурена… – хрипло выдохнул он, отрываясь от ее губ и называя ее тем простым, грубым прозвищем рабыни, которое она носила с самого детства, задолго до того, как стала легендой.
– Квинт, – она улыбнулась, блеснув белыми зубами в полумраке, и провела ладонью по его небритой щеке.
– Я видел тебя сегодня на арене, – сказал он, тяжело дыша, его руки все еще нервно блуждали по ее спине, словно проверяя, действительно ли она цела. – У меня сердце пару раз чуть не остановилось. Клянусь богами, когда этот кельт замахнулся на тебя мечом…
Мурена тихо рассмеялась. Из-за сломанного носа ее смех прозвучал с легким, бархатистым присвистом.
– Неужели ты думал, что мне что-то угрожало?
– Я не знал, что и думать! – Арторий отстранился, глядя ей в глаза. – Неужели представление было подстроено? Эдитор заранее притупил им мечи? Я отказываюсь в это верить. Я слишком внимательно следил за боем, Мурена. Ни капли фальши. Они пытались убить тебя по-настоящему. Это была честная битва, уж поверь мне, я кое-что понимаю в рубке.
– Ну, скажем так, бой не был прямо подстроен, – она лукаво прищурилась, прислоняясь бедром к деревянному столу. – Просто эти парни не знали, кто я такая. Они видели перед собой голую девку и думали, что это легкая добыча для разогрева. Они не знали, на что я способна, и недооценили меня. Это их и погубило. Тщеславие убивает быстрее, чем яд, Квинт.
– И все равно, – упрямо мотнул головой легат, сбрасывая плащ на сундук. – Мне было тяжело на это смотреть. Сидеть в ложе, пить вино и смотреть, как вокруг тебя кружит смерть. Я правда очень боялся тебя потерять.
Улыбка сошла с лица Мурены. Ее глаза блеснули в темноте холодным, злым светом.
– А теперь подумай, что чувствую я, – резко бросила она, и ее хрипловатый голос хлестнул его, как удар бича. – Что чувствую я, когда ты уходишь на свои бесконечные войны на краю света? Я остаюсь здесь и жду месяцами. Я даже не могу видеть, как ты сражаешься. Я не знаю, жив ты или твое тело уже гниет в каком-нибудь варварском лесу!
– Это другое, Мурена, – мягко сказал Арторий, делая шаг к ней.
– Другое? – она вскинула подбородок. – Почему? Потому что ты мужчина? А я всего лишь девка с арены?
– Нет. Потому что я выезжаю на поле боя верхом на могучем коне, закованный в железо с головы до ног, – серьезно ответил он. – Потому что меня прикрывают несколько десятков отборных телохранителей, готовых умереть за меня. А иногда я и вовсе не сражаюсь. Я стою позади своего легиона, на вершине безопасного холма, и просто указываю мечом: первая когорта – туда, третья когорта – сюда. Я управляю битвой, а не выживаю в ней, танцуя голышом на песке.
Мурена смягчилась, ее плечи опустились. Она шагнула к нему и положила ладони на его широкую грудь.
– Но так ведь было не всегда, верно?
Арторий согласно кивнул, и тень старых воспоминаний легла на его лицо.
– Да. Всего десять лет назад я был таким же солдатским мясом. Простым легионером, месившим кровавую грязь в первом ряду при Лугдуне. Я помню вкус этой грязи. Но император Альбин заметил меня в той резне. Он вытащил меня из строя, приблизил к себе и возвысил. И после этой войны, Мурена… после Парфии, он возвысит меня еще больше. И тогда тебе больше не придется сражаться. Я выкуплю тебя. Я заберу тебя на Восток, далеко от Рима, туда, где никто не знает, что ты танцевала с трезубцем на потеху черни. Альбин обещал мне щедрую награду. У меня будет собственная сатрапия…
– Парфия… – задумчиво протянула она. – Значит, слухи не врут. Вы идете на Ктесифон. Что ж… я тоже не собираюсь всю жизнь рубиться в первом ряду, Квинт.
Арторий искренне расхохотался, и напряжение, висевшее в комнате, разом спало.
– Неужели? И что же ты будешь делать? Неужели тоже собираешься надеть золотой панцирь, стать генералом и вести в бой мои легионы?
Мурена загадочно улыбнулась. В ее темных глазах плясали странные, нечитаемые искорки.
– Кто знает, мой легат? Кто знает, что приготовили для нас боги? Будущее скрыто в густом тумане, и порой нити Судеб сплетаются самым причудливым образом… – она замолчала, а затем ее пальцы скользнули к пряжкам его доспеха. – Но мы ведь не за этим сюда пришли? Оставим разговоры о войне, о Парфии и о политике.
– Да, – выдохнул Арторий, чувствуя, как кровь тяжелеет и приливает к паху. – Определенно не за этим.
Мурена отступила на шаг. Не сводя с него горящего, потемневшего взгляда, она медленно потянула за шнуровку своей туники. Ткань скользнула по ее плечам, обнажив тугую, высокую грудь, и бесшумно упала на пол. В тусклом лунном свете ее обнаженное тело казалось вылитым из темной бронзы. Арторий восхищенно, с благоговейным трепетом разглядывал ее: крутые, сильные бедра, плоский живот с напряженным рельефом мышц, мелкие шрамы – следы когтей и лезвий, которые лишь подчеркивали ее животную, первобытную красоту. Сегодня пятьдесят тысяч мужчин сходили с ума от вожделения, глядя на нее, но принадлежала она только ему.
Он лихорадочно сорвал с себя тунику, отшвырнул перевязь с мечом и тяжелый кожаный пояс. Мурена бросилась к нему с грацией дикой кошки. Ее горячие, сильные бедра обхватили его торс, и Арторий, подхватив ее на руки, с силой прижал к стене. Она глухо, страстно застонала, запрокидывая голову и впиваясь зубами в его плечо, когда он рывком вошел в нее.
Это не было утонченным искусством римских куртизанок. Это был дикий, неистовый акт обладания двух людей, привыкших ходить по краю бездны. Они занимались любовью так же, как сражались – с исступлением, отдавая себя без остатка, словно этот раз мог стать для них последним. Тяжелое дыхание, влажный стук плоти, стоны, смешивающиеся с запахом пота и мускуса, заполнили тесную комнату. Мурена выгибалась в его руках, ее ногти оставляли глубокие царапины на его спине, а Арторий все глубже и яростнее погружался в ее жаркое, пульсирующее лоно, упиваясь властью над самым смертоносным созданием в Империи. И до самой поздней ночи, пока луна не скрылась за крышами Субуры, в этой маленькой комнате не существовало ни предстоящих войн, ни рушащихся царств – лишь слепая, низменная и всепоглощающая страсть.
