Текст книги "Имперская слава (СИ)"
Автор книги: Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8. Смерть в штрафной площадке.
Полумрак подтрибунного туннеля казался густым и липким. Мурена стояла у закрытой решетки Северных врат, чувствуя, как холодный металл золотой маски впивается в ее разгоряченную кожу. Это был последний день Игр. Финальный аккорд десятилетнего юбилея великой бойни. И она была его кульминацией.
Ее обнаженное тело, натертое маслом, мерцало во мраке бронзовым золотом. В левой руке она привычно сжимала тяжелую сеть, в правой – укороченный гладиаторский трезубец. Несмотря на весь свой опыт, Мурена чувствовала, как в животе сворачивается ледяной ком волнения. Ей предстоял заключительный поединок – величайшая честь для гладиатора и величайшая опасность. Эдитор держал имя ее противника в строжайшем секрете. Она выходила в слепую.
Снаружи амфитеатр ревел так, словно собирался разорваться на куски. Великая чаша была забита до отказа; люди сидели в проходах, висели на ограждениях и теснились на самых верхних, деревянных ярусах. Обычно дисциплинированный Альбин не терпел подобных нарушений порядка, но сегодня он закрыл на это глаза. Ставки на финальный бой достигли астрономических высот – патриции ставили на кон свои виллы, а плебеи – последние медные ассы.
В императорской ложе – пульвинаре – собралась вся семья Клодиев. Альбин возлежал на центральном месте, по бокам от него расположились сыновья, Публий и Фауст, а чуть поодаль – Октавия с мужем Постумом. За их спинами, в тени колонн, застыли высшие командиры, приглашенные разделить триумф. Среди них был и Квинт Арторий. Легат сохранял на лице маску ледяного спокойствия, подобающую римскому генералу, но его побелевшие костяшки пальцев, сжимавшие эфес меча, выдавали его с головой.
Никто не замечал напряжения Артория. Кроме одного человека. Октавия, вальяжно откинувшись на подушки, практически бесстыдно, плотоядно пялилась на сурового британского легата. Ее темные глаза скользили по его широким плечам и мужественному профилю с откровенным, порочным голодом. Ни ее муж Постум, увлеченно смотревший на арену, ни поглощенные своими мыслями братья не видели этой безмолвной, хищной игры.
Император медленно поднялся со своего ложа. Он поднял руку, и рев пятидесяти тысяч глоток начал стихать, пока не превратился в напряженный, звенящий шепот, а затем и вовсе оборвался.
– Римляне! – голос Альбина, глубокий и властный, разнесся над залитым солнцем песком. – Десять дней мы славили богов и нашу великую победу! Десять дней песок упивался кровью тех, кто смел бросить вызов Империи! Мы показали миру, что наша сила неиссякаема, а наша воля – это закон для всей ойкумены!
Толпа разразилась коротким, одобрительным ревом. Император вновь поднял руку.
– А теперь – венец наших празднеств. Заключительный поединок! Вы просили чуда, вы просили зрелища, которое войдет в века. Смотрите же!
Он величественно опустился на кресло. Распорядитель игр, выбежавший в центр арены, поднес ко рту бронзовый рупор.
– Золотая Богиня Смерти! – прокричал он, указывая на Северные врата. – Против… Ксантоса из Пеллы, Неуловимого Клинка!
Тяжелая решетка поползла вверх. Мурена глубоко вдохнула раскаленный воздух, пахнущий кровью и пылью, и шагнула на слепящий солнечный свет.
Трибуны взорвались таким ревом, что с тента-велария посыпалась мелкая пыль. Мурена шла медленно, грациозно покачивая бедрами, чувствуя на себе взгляды десятков тысяч мужчин. Но ее собственный взгляд был прикован к Южным вратам.
Оттуда вышел ее противник. Это был молодой парень, худощавый, сложенный из одних только жил и литых мышц. Македонец или иллириец. На нем не было ни шлема, ни тяжелого панциря – лишь широкий кожаный пояс и легкие поножи. Он был вооружен как димахер: в обеих руках он сжимал по короткому, изогнутому фракийскому мечу – сике. Мурена никогда раньше его не видела. Но, глядя на то, как мягко, по-кошачьи он ступает по песку, она не обманывалась: перед ней был убийца высочайшего класса. Равный ей по скорости, а возможно, и превосходящий.
Они сошлись в центре арены, прямо перед императорской ложей, и подняли оружие.
– Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! – их голоса слились воедино.
Альбин, подавшись вперед, взмахнул белым платком – маппой. Ткань еще не успела коснуться песка, а на трибунах повисла мертвая, душная тишина.
Поединок начался.
Ксантос не стал кружить или изучать противницу. Он бросился в атаку с пугающей, взрывной скоростью. Два его клинка превратились в сверкающий смерч. Мурена едва успела вскинуть древко трезубца, чтобы отбить первый удар, направленный ей в живот, и тут же была вынуждена сделать сальто назад, уходя от второго лезвия, метящего в шею.
Это был невероятный танец. Женщина в золотой маске и македонец двигались так быстро, что глаз едва улавливал их движения. Мурена попыталась набросить сеть, но Ксантос, не сбавляя скорости, просто проскользнул под ней, рубанув сикой наотмашь. Мурена изогнулась дугой, лезвие лишь мазнуло по ее бронзовому боку, оставив неглубокую кровоточащую царапину. Первая кровь. Толпа ахнула.
В императорской ложе Публий восхищенно присвистнул.
– Клянусь Марсом, этот македонец хорош! Он порежет ее на ленточки!
Арторий за спиной Альбина сжал челюсти так, что они побелели. Он не отрывал взгляда от арены, мысленно умоляя богов даровать ей скорость.
Мурена поняла, что в ближнем бою Ксантос ее переиграет. Два меча давали ему преимущество против ее длинного древка. Сокращать дистанцию банальным выпадом было самоубийством. Нужно было придумать что-то другое. Что-то, чего он не ждет.
Она начала отступать, провоцируя его на длинные, размашистые атаки. Ксантос клюнул. Он бросился вперед, его левый клинок пошел сверху, правый – сбоку. В этот момент Мурена сделала то, чего не делает ни один ретиарий. Она бросила свою сеть прямо ему в лицо, не пытаясь опутать, а просто ослепляя на долю секунды.
Ксантос инстинктивно отмахнулся мечом от летящей снасти, и в этот миг Мурена, вместо того чтобы отступить, упала на песок. Она проскользнула между его ног, ударив тупым концом древка его под колено. Македонец пошатнулся. Мурена, вскочив за его спиной, с разворота вогнала один из зубцов своего оружия глубоко ему под ребра.
Ксантос глухо вскрикнул и рухнул на одно колено. Кровь хлынула из раны, окрашивая желтый песок. Македонец тяжело опирался на один из своих мечей, другой безвольно повис в его руке. Он понимал, что это конец. Пробито легкое.
Мурена медленно подошла к нему, занося трезубец для смертельного удара.
Внезапно македонец поднял на нее глаза. Из-под его губ уже пузырилась кровавая пена.
– Сделай одолжение… – прохрипел он на ломаной латыни, едва слышно за гулом ревущих трибун. – Добей меня быстро. Я подставлюсь. Опущу клинок. Не думай, просто бей. Пусть хотя бы один из нас… выживет и отомстит этим римским свиньям…
Мурена замерла. Сквозь прорези золотой маски она смотрела на умирающего гладиатора. Она не верила своим ушам. В этом аду, где каждый был сам за себя, такое предложение звучало безумием. Но она не собиралась от него отказываться.
Ксантос действительно отвел свой оставшийся меч в сторону, открывая грудь. Мурена шагнула вперед и выбросила трезубец.
И в эту долю секунды глаза македонца вспыхнули дикой, хищной радостью.
Это была ловушка. Его «бессильно» висящая левая рука с невероятной скоростью взметнулась вверх. Вторая сика сверкнула в воздухе, метя Мурене прямо в открытое горло под золотой маской.
Если бы Мурена поверила ему до конца, она была бы уже мертва. Но инстинкты, выкованные в лудусе и ненависти, спасли ее. Она не отменила свой выпад, но резко, с хрустом в позвонках, дернула голову в сторону.
Лезвие македонца со скрежетом скользнуло по краю ее золотой маски, сорвав ее крепления и разрезав кожу на щеке. Маска со звоном отлетела в песок.
Одновременно с этим трезубец Мурены с влажным, чавкающим звуком пробил грудную клетку Ксантоса насквозь, пригвоздив его к песку.
Македонец дернулся и затих. Кровь толчками вытекала из его груди. Он смотрел на обнаженное, тяжело дышащее лицо Мурены. Из последних сил его губы изогнулись в кровавой, искренней улыбке.
– Я должен был попытаться… – прошептал он, и его глаза начали стекленеть. – Жаль… жаль, что мы не сражались на одной стороне, дева…
Его голова бессильно упала на грудь. Он был мертв.
Мурена выдернула трезубец из его тела. Она стояла посреди арены, абсолютно обнаженная, без маски. По ее смуглому лицу текла кровь из рассеченной щеки, смешиваясь с потом. Она не стала поднимать свое золотое лицо. Медленно повернувшись к императорской ложе, она подняла окровавленное оружие в салюте.
Трибуны сошли с ума. Это была истерика, экстаз, апофеоз насилия и красоты.
В императорской ложе Альбин медленно опустился в кресло. Его глаза горели лихорадочным блеском. Он видел ее лицо. Лицо хищницы. Лицо женщины, которая только что выжила там, где должен был умереть любой другой.
Император, не отрывая взгляда от тяжело дышащей Мурены, поднял палец, подзывая к себе эдитора, который уже трясся от восторга рядом с ложей.
– Пригласите ее ко мне, – негромко, но так, что его услышала вся свита, произнес Альбин. – Прямо сейчас. Я хочу с ней поговорить.
Глава 9. Перед лицом моих врагов.
Врач арены, сухой и жилистый грек, пропахший уксусом и миррой, действовал быстро и профессионально. Он наскоро осмотрел рану на щеке Мурены, стер кровь губкой, смоченной в вине, и наложил тугую льняную повязку.
– Неглубокая, – констатировал он, затягивая узел. – Края ровные. Тебе крупно повезло, девочка. Македонец метил в сонную артерию. Останется небольшой шрам, но он тебя не обезобразит. Заживет быстро, если не будешь лезть в грязь.
Мурена кивнула, не проронив ни слова. Она отстранила врача, набросила на плечи широкий темный плащ, скрыв обнаженное тело, и, сопровождаемая двумя стражниками, направилась к ступеням, ведущим в пульвинар.
Сердце билось ровно. Страха не было – только холодная, расчетливая концентрация.
* * * * *
Когда она вошла в императорскую ложу, разговоры стихли. Децим Клодий Альбин, его сыновья, дочь, зять и генералы уставились на нее с нескрываемым интересом. Без маски и в простом плаще она казалась меньше, но от нее всё еще исходила аура смертельной угрозы.
Мурена почтительно поклонилась, опустив глаза, а сама лихорадочно оценивала дистанцию.
«Я могла бы успеть», – пронеслась в голове молниеносная мысль. Вот он. На расстоянии прыжка. Децим Клодий Альбин. Убийца моих родителей, брата и сестры. Я могу пробить ему кадык пальцами, вырвать глаза, свернуть шею голыми руками, и никто не успеет меня остановить. И, может быть, даже успею достать одного из его щенков…
Она чуть скосила глаза. За спиной Альбина, подобно бронзовым изваяниям, застыли гвардейцы-преторианцы. Отборные убийцы в тяжелых доспехах, с руками на рукоятях спат.
«Нет», – холодно осадила себя Мурена. Я не успею поразить всех. Они порубят меня на куски прежде, чем я дотянусь до сыновей. И даже если случится чудо и Альбин испустит дух прямо здесь, на этих подушках… Это будет слишком быстро. Слишком просто.
Дом Альбинов не заслуживал такого милосердия. Они должны не просто умереть. Грохот их падения должен разнестись по всем уголкам обитаемой ойкумены, их Империя должна умыться кровью, как умылась кровью ее семья.
Краем глаза она заметила Квинта Артория. Британский легат смотрел на нее, его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось невысказанное облегчение. Мурена даже не повернула головы в его сторону. Сейчас они были незнакомцами.
– Как твое имя, гладиатор? – голос Альбина был властным, но в нем слышалось искреннее любопытство.
– Юлия Доната, Божественный, – ответила Мурена. Она давно придумала это имя, как раз для такого случая.
Альбин приподнял седую бровь.
– Юлия Доната? Римская гражданка? Как же ты оказалась на песке арены, среди рабов и осужденных?
Мурена пожала плечами, изображая горькую покорность судьбе.
– Обычная история, государь. Семья разорилась, долги росли. Меня продали, чтобы расплатиться с ростовщиками.
«Простите меня», – мысленно обратилась она к теням своих убитых родных. Простите, что отрекаюсь от нашей крови, но так нужно.
Альбин понимающе кивнул. Да, таких историй в Риме были тысячи.
– И откуда же ты родом, дитя? – спросил император.
– Из Африки, – ответила Мурена и, выдержав паузу, невозмутимо добавила: – Мы с тобой земляки, Божественный Август.
Слова упали в абсолютную тишину. В ложе повисла мертвая, осязаемая пауза. Сыновья Альбина напряглись, преторианцы невольно подались вперед. Напоминать императору о его африканском происхождении – особенно в свете недавних намеков на поверженного Севера – было равносильно игре с огнем.
Тишину разорвал внезапный, густой смех самого Альбина. Император хохотал искренне и весело.
– Да! Это правда! – отсмеявшись, произнес он, оглядывая свою напряженную свиту. – Люди боятся мне об этом напоминать, словно я стыжусь своей родины! Я ведь тоже родом из Африки, как и этот проклятый узурпатор Север. Только из другого города. Я родился в Гадрумете. Вот только Септимий был пунийцем, потомком Ганнибала, а я – потомок тех самых римлян, что сокрушили Карфаген и поселились в завоеванной Африке, чтобы нести туда закон Рима. А ты чей потомок, Юлия Доната?
Мурена опустила глаза и с притворным смущением ответила:
– Я из очень простой семьи, государь. Мы не следили за родословной. Хотя… если послушать моего отца в те дни, когда он выпивал лишнего, то нашим предком был сам Ромул. А то и вовсе Эней с Дидоной.
По ложе прокатился смешок. Засмеялся Публий, прыснула Октавия. Даже суровое лицо Артория на мгновение дрогнуло в улыбке, а один из преторианцев отвернулся, пряча ухмылку.
Альбин утер выступившую от смеха слезу.
– Так ты тоже из Гадрумета?
– Да, Божественный.
– И где же ты там жила?
Мурена внутренне напряглась, но голос ее остался ровным:
– Я покинула родину очень давно, еще девчонкой. Толком не помню улицу. Где-то рядом с большим рынком, там всегда пахло пряностями и верблюжьим навозом.
Альбин согласно кивнул. Видимо, такой ответ его вполне устроил – запахи рынков в Африке действительно забыть было сложно.
Император, не глядя, протянул руку в сторону. Один из рабов тут же вложил ему в ладонь рудис – короткий деревянный меч, символ освобождения гладиатора. Альбин встал, подошел к Мурене, взял ее за руку и подвел к самому краю мраморного парапета пульвинара.
Когда толпа увидела их, амфитеатр вновь взорвался приветственными воплями. Император торжественно вручил ей деревянный меч.
Мурена сжала гладкую рукоять рудиса.
«Дерево твердое. Конец заострен», – вновь мелькнула холодная мысль. Я могу вонзить его ему в горло. Прямо сейчас. Пробить трахею. Потом выхватить его собственный кинжал с пояса, крикнуть Арторию… Вдвоем мы могли бы пробиться к выходу…
Она моргнула, отгоняя наваждение. Нет. Месть должна быть абсолютной, а не импульсивной.
Они вернулись вглубь ложи. Альбин опустился на кресло.
– Какие у тебя планы, свободная гражданка Юлия Доната? – спросил он. – Куда ты направишься теперь, получив рудис?
– Пока останусь в своем лудусе у Макрина, Божественный, – поклонилась Мурена. – В качестве докторе. Буду обучать новых бойцов. Это единственное, что я умею делать хорошо.
– Разумно, – кивнул Альбин. – Ты можешь идти. Боги благоволят тебе сегодня.
Мурена еще раз низко поклонилась и медленно попятилась к выходу из ложи. Скрывшись за тяжелой портьерой, она краем уха уловила обрывок фразы Альбина, обращенной к сыновьям:
– …признаться, я немного разочарован. Я ожидал более таинственной загадки под этой маской. Какую-нибудь мстительную принцессу варваров. Оказалось всё немного банально…
Мурена сжала челюсти, но промолчала.
* * * * *
Она быстро шла по длинному, изогнутому коридору, опоясывающему амфитеатр, удаляясь от императорской ложи. Шум толпы здесь звучал глухо, как шум далекого прибоя. Она остановилась в нише, слабо освещенной одиноким факелом, и прислонилась к холодной каменной стене. Машинально перевернув в руках деревянный меч свободы, Мурена перевела дыхание.
Всё прошло гладко. Она всё сделала правильно. Спонтанное убийство не решило бы ничего. Ее месть будет гораздо страшнее, чем банальная резня в пульвинаре.
Она оттолкнулась от стены, собираясь идти дальше, к выходу, как вдруг за спиной раздались тяжелые, размеренные шаги подкованных калиг.
– Юлия Доната, подожди, – произнес мужской голос.
Мурена мгновенно напряглась, рука привычно скользнула к поясу, где должно было висеть оружие, но наткнулась лишь на грубую ткань плаща. Она медленно обернулась.
Перед ней стоял преторианец. Один.
Ее мышцы слегка расслабились. Если бы Альбин заподозрил неладное, если бы ее раскрыли и решили арестовать, послали бы не одного солдата. За Золотой Богиней Смерти прислали бы минимум центурию. Особенно после того, что она устроила на песке.
– Чего тебе? – сухо спросила она.
Преторианец не положил руку на меч. Он лишь коротко кивнул.
– С тобой хочет говорить один из членов императорского дома. Наедине.
Мурена была искренне изумлена, но ее лицо, за исключением перевязанной щеки, осталось непроницаемым.
– Кто именно?
– Иди за мной. И не задавай вопросов, – бросил гвардеец, развернулся и зашагал вглубь тускло освещенного коридора.
Мурена на мгновение задумалась, крепче перехватила свой деревянный рудис и бесшумно последовала за ним во тьму амфитеатра.
Глава 10. Cor Serpentis (Сердце Змеи).
Преторианец молча вывел ее через неприметную боковую дверь амфитеатра. Снаружи, в сгущающихся сумерках, ждал закрытый паланкин из темного дерева, лишенный каких-либо гербов, который несли шестеро дюжих рабов-нубийцев. Гвардеец жестом велел ей забираться внутрь, а сам растворился в тенях.
Паланкин плавно качнулся и поплыл по улицам Рима. Мурена сидела на мягких шелковых подушках, все еще сжимая в руке деревянный рудис. Время от времени она чуть отгибала край плотной бархатной занавески, впуская в кабинку запахи ночного города. Довольно скоро шумные, кривые улицы Субуры сменились широкими, мощеными гладким камнем аллеями. Воздух стал чище, запахло кипарисами и дорогими благовониями. Носилки неуклонно поднимались в гору. Мурена криво усмехнулась в темноте. Палатинский холм. Ее несли прямо в змеиное гнездо – в Императорский дворец.
Вскоре паланкин опустили. Невидимые слуги провели ее через анфиладу пустых, великолепно украшенных коридоров и оставили в роскошном помещении, которое римляне называли приватным бальнеумом, совмещенным с малым триклинием.
Это было царство мрамора, воды и пара. Большую часть зала занимал бассейн, выложенный перламутровой и лазуритовой мозаикой, изображающей морских нимф. От прозрачной, чуть голубоватой воды поднимался легкий пар, напоенный ароматами лотоса и жасмина. По краям бассейна стояли изящные бронзовые курильницы и широкие ложа для трапез, укрытые шкурами снежных барсов.
Мурене велели ждать. Она осталась одна. Пожав плечами, она подошла к ближайшему ложу, бросила на него свой деревянный меч и осмотрелась. Она пыталась просчитать дальнейшие ходы. Альбин все-таки разгадал ее? Или это Арторий решил сделать ей сюрприз?
Ее размышления прервал звук легких шагов. Мурена резко обернулась, готовая к нападению.
Из-за портьеры вышла Октавия. Дочь императора сменила свою парадную столу на легкую, полупрозрачную тунику, которая скорее дразнила воображение, чем что-то скрывала.
Мурена мгновенно опустила глаза и склонилась в глубоком, почтительном поклоне.
– Госпожа…
– Оставь эти церемонии, – небрежно отмахнулась Октавия, проходя мимо нее. От принцессы пахло вином и опасностью. Она опустилась на край ложа, закинула ногу на ногу и принялась бесцеремонно, с откровенным, плотоядным интересом разглядывать стоящую перед ней воительницу. Вблизи, со свежим шрамом на щеке и запекшейся кровью Ксантоса на грубой ткани плаща, Мурена выглядела еще более дикой.
– Знаешь, зачем я тебя сюда пригласила? – спросила Октавия, подперев подбородок рукой.
– Даже не догадываюсь, Божественная, – ровным голосом ответила Мурена.
– О делах поговорим потом, – Октавия лениво потянулась. Она встала, одним неуловимым движением распустила шнуровку на плечах, и туника скользнула на мраморный пол. Принцесса Рима осталась в чем мать родила. Ее тело было бледным, холеным и безупречным – тело богини, не знавшей ни единого лишения. Не обращая внимания на взгляд Мурены, она спустилась по мраморным ступеням в теплую воду бассейна.
– Ты, наверное, тоже хочешь освежиться? – крикнула она, откидывая мокрые волосы со лба. – Смыть с себя кровь этого македонца и песок Арены.
Мурена замялась. Стоять перед хищницей, будучи безоружной и обнаженной, было против всех инстинктов, вбитых в нее в лудусе.
Октавия заметила ее колебания и снисходительно усмехнулась.
– Чего ты ждешь, девочка? Сегодня весь Рим пускал слюни на твои сиськи и задницу. К чему теперь это внезапное стеснение?
Мурена хмыкнула, сбрасывая плащ.
– Справедливо.
Она спустилась в воду. Контраст между ее темной, бронзовой кожей, испещренной мелкими шрамами, и алебастровой кожей принцессы был разительным. Октавия подплыла ближе, ее темные глаза скользили по напряженным мышцам живота и бедер Мурены.
– А знаешь, вблизи это гораздо более интересное зрелище, – промурлыкала Октавия, облизнув губы. – Из императорской ложи, издалека, ты казалась просто красивой статуей. А здесь… в тебе кипит сама жизнь.
В этот момент, словно из-под земли, у краев бассейна появились четыре молодые рабыни. Они бесшумно скользнули в воду. Две из них принялись омывать и массировать благовонными маслами Октавию, а две другие, робко опустив глаза, занялись Муреной. Жесткие губки, нежные пальцы, разминающие уставшие мышцы – всё это было настолько чуждо гладиаторскому быту, что Мурене стоило немалых усилий, чтобы не напрягаться от каждого прикосновения.
Когда они вышли из воды, рабыни обернули их в пушистые льняные полотенца, а затем принесли одежду. Для Мурены приготовили тунику из тончайшего, легкого, как паутина, персидского шелка цвета ночного неба. Ткань струилась по телу, лаская кожу.
– Такой роскошной одежды у меня никогда не было, – искренне произнесла Мурена, разглядывая золотую вышивку на подоле.
– Это подарок. Считай, что ты его заслужила, – небрежно отмахнулась Октавия, облачаясь в похожую тунику кроваво-красного цвета.
Они устроились на ложах друг напротив друга. Новые рабыни, словно тени, бесшумно накрыли низкий столик из цитрусового дерева: жареные перепела, фрукты во льду, устрицы, свежий хлеб и кувшины с холодным вином.
– Угощайся, – приказала Октавия.
В животе у Мурены сводило от голода – в лудусе перед боем не кормили, чтобы рана в живот не привела к мгновенному заражению. Запах жареного мяса сводил с ума. Но она изо всех сил пыталась сохранить достоинство. Она не станет набрасываться на еду, как голодный цепной пес. Мурена брала еду двумя пальцами, откусывала небольшие порции, тщательно пережевывая, хотя ей хотелось заглотить перепела целиком. Октавия, лениво потягивая вино, внимательно следила за каждым ее движением, подмечая эту сдерживаемую животную ярость, но на сей раз никак это не прокомментировала.
– Что ж, пора поговорить о деле, – произнесла принцесса, отставляя кубок. – Буду говорить прямо, Юлия Доната. Ты не должна возвращаться в лудус к этому пропахшему чесноком Макрину. Ты переезжаешь ко мне.
Мурена, как раз поднесшая ко рту кусок хлеба, замерла. Она даже слегка поперхнулась, изображая искреннее удивление.
– В каком смысле, госпожа?
– В самом прямом, – Октавия подалась вперед. – Завтра мой отец уводит легионы на Восток. Рим – опасный город. Улицы полны шпионов, недобитых сторонников старых династий и просто жадного отребья. Даже для принцессы – дочери императора – здесь бывает неуютно. Мне не помешает надежный, верный человек, который всегда будет рядом. Тот, кто мастерски владеет мечом, копьем… или трезубцем.
– Госпожа, – Мурена скромно опустила глаза. – К вашим услугам вся преторианская гвардия. Тысячи отборных клинков. А я всего лишь бедная девушка, гладиатор…
– Оставь это, не прибедняйся, – фыркнула Октавия. – Во-первых, преторианцы подчиняются префекту, а префект – моему мужу. А во-вторых… преторианцы – всего лишь мужчины. Ты лучше, чем кто-либо другой в этом Городе, знаешь, какой это несерьезный противник – мужчины, когда дело доходит до настоящей схватки. Они предсказуемы. Они думают членом, а не головой.
Перед мысленным взором Мурены мгновенно всплыли глаза умирающего македонца Ксантоса и его молниеносный, смертоносный выпад, который едва не стоил ей жизни. Несерьезный противник, мысленно хмыкнула она.
Но вслух Мурена внезапно презрительно фыркнула, идеально отыгрывая предложенную роль:
– Да, госпожа. Вы абсолютно правы. Они неповоротливы и слишком самоуверенны.
– Вот именно, – удовлетворенно кивнула Октавия. – У тебя будет своя комната в этом дворце. Собственные рабыни. Каждый день ты будешь есть то же, что ешь сейчас. И деньгами я тебя не обижу. Золота у меня больше, чем песка на той арене.
Мурена выдержала паузу, словно взвешивая предложение.
– Только полная идиотка откажется от такой щедрости, Божественная, – наконец произнесла она. – Разумеется, я согласна служить вам. Но… если госпожа не против, я бы всё-таки хотела вернуться в лудус. На некоторое время.
Брови Октавии удивленно поползли вверх.
– Зачем? Неужели скучаешь по казарменной баланде?
– Один надежный меч, не знающий жалости, – это хорошо, – вкрадчиво начала Мурена, глядя прямо в черные глаза принцессы. – Но что скажет Божественная Октавия, если через пару месяцев я приведу ей целый десяток таких мечей? Мечей, которые будут сжимать женские руки. Я видела там свежее мясо. Из них можно выковать элитную гвардию, преданную только вам. Ни один мужчина в Риме не будет ожидать удара от красивой рабыни.
Октавия замерла. Она медленно переваривала услышанное. Затем на ее красивом, порочном лице расплылась широкая, хищная улыбка. Личная армия амазонок в сердце Рима. Это было в ее вкусе.
– Да, – прошептала она, и в ее глазах зажегся маниакальный огонек. – Мне определенно нравится эта идея. Ты умна, девочка. Хорошо. Завтра утром мои люди с почетом отвезут тебя в твой лудус. И я дам тебе столько золота, чтобы Макрин плясал под твою дудку.
– А почему не сейчас? – изобразив легкое непонимание, спросила Мурена.
Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась.
– А еще говоришь, что не дура, глупенькая.
Принцесса медленно, не сводя с нее горящего взгляда, потянула за край своей красной туники и сбросила ее на пол, вновь оставаясь совершенно обнаженной. Она перебралась на ложе Мурены, грациозно, как пантера, надвигаясь на нее.
– Потому что до утра еще далеко, – прошептала Октавия, ее горячее дыхание коснулось губ Мурены. – И я хочу посмотреть, что еще ты умеешь делать, кроме как размахивать железками и убивать тупых мужиков.
Мурена не стала отвечать. Она подалась вперед и впилась в губы принцессы жадным, властным поцелуем, беря инициативу в свои руки. Туника из персидского шелка полетела на пол.
Это не было похоже на ее дикие, полные животной первобытной страсти ночи с Арторием. Это была изощренная, развратная игра двух хищниц на шелковых простынях дворца. Они сплелись в клубок из бронзы и алебастра. Октавия стонала, выгибаясь под сильными, покрытыми мозолями руками гладиатора, упиваясь грубостью Мурены. А Мурена, погружаясь в эту сладкую, порочную бездну, с холодным расчетом понимала, что только что она не просто переспала с дочерью своего заклятого врага – она проникла в самое сердце Империи, и теперь яд ее мести потечет по венам дома Альбинов беспрепятственно. До самой глубокой ночи триклиний наполняли лишь плеск воды в бассейне, тяжелое дыхание и стоны неприкрытой, разнузданной страсти.
