Текст книги "Имперская слава (СИ)"
Автор книги: Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 5. Рыцарь печального образа, призраков и теней, плаща и кинжала.
Ночь перевалила за середину, но Рим и не думал спать. Внизу, в главном зале «Сломанного Пилума», всё еще гуляли – звенели кубки, кто-то фальшиво горланил походную песню германских легионов, слышался визг портовых девок и тяжелый стук кулаков по дубовым столам. Плебс пропивал сестерции, щедро разбросанные эдитором на трибунах амфитеатра.
Мурена выскользнула через окно на узкий деревянный балкончик черного хода, бесшумно, как тень, спрыгнула на кучу гниющей соломы в тупике и плотнее закуталась в свой грубый темный плащ. Тело под тканью всё еще хранило жесткое тепло Артория, а мышцы сладко ныли после безумной гонки на арене и не менее яростной схватки в постели легата. Но расслабляться было рано.
Она углубилась в лабиринт кривых, неосвещенных переулков Субуры. Мурена двигалась от тени к тени, профессионально избегая пятен лунного света, шарахаясь от редких патрулей вигилов с их факелами и обходя стороной кучки загулявших пьяниц. Пересекая квартал за кварталом, она спустилась ближе к Тибру, туда, где воздух пах сыростью, речным илом и специями из восточных доков.
Здесь таверны были еще грязнее и мрачнее. Мурена скользнула в открытую дверь заведения, над которым криво висела вывеска с намалеванным якорем, ни на секунду не задерживаясь в пропахшем кислым вином основном зале, юркнула в узкий коридор и безошибочно нашла нужную дверь в самом конце. Войдя, она плотно притворила ее за собой и задвинула деревянный засов.
В комнате было совершенно темно, окна закрывали плотные ставни. Пахло дешевым воском и старой пылью. Мурена не видела собеседника, но чувствовала его присутствие – слабое дыхание в дальнем углу и едва уловимый запах розового масла и сандала, который невозможно было скрыть никакой грязью.
Она потянулась к огниву на столе.
– Оставь свет, – произнес голос из темноты.
Голос был спокойным, властным, но латынь звучала в нем чуждо. Гласные были слишком протяжными, а согласные – гортанными и жесткими. Так говорили люди, для которых родным языком был язык пустынь и высоких восточных плато. Лицо и фигура незнакомца оставались скрытыми во мраке.
– Что ты мне принесла? – спросил он.
Мурена оперлась бедром о стол и скрестила руки на груди.
– Всё подтвердилось, – ровным тоном ответила она. – Твои догадки верны. Легионы Альбина выступают в поход. Сразу после окончания Игр, как только губернаторы и вассальные царьки разъедутся по своим провинциям.
В темноте послышался легкий шорох – возможно, незнакомец поправил складки одежды.
– Это подтверждают и другие мои люди в Городе, – произнес он задумчиво. – Похоже, это правда. Альбин действительно решил бросить кости.
– Конечно, это правда, – хмыкнула Мурена. – Мой источник узнал это из первых уст. Прямо из пасти волка.
Незнакомец помолчал. В тишине комнаты слышался лишь отдаленный плеск речной волны.
– Я всё равно не понимаю, – заговорил он снова, и в его голосе проскользнула холодная подозрительность. – Какой твой интерес в этом деле? Зачем ты рискуешь шеей?
– А что именно тебя смущает? – Мурена повела плечами в темноте. – Эти римские ублюдки сделали меня рабыней. Они заставили меня убивать таких же бедолаг на песке на потеху жирной, потной толпе. Я хочу им отомстить. Я хочу разрушить их планы, пустить им кровь и посмотреть, как горит их Империя. Только и всего. Неужели этого недостаточно?
– Рим обратил в рабство половину мира, – философски отозвался человек из темноты. – Он оскорбил и унизил миллионы. Если бы каждый гладиатор мог планировать падение Империи, от Города давно бы остались одни камни. В тебе есть что-то еще. Должно быть что-то еще. Одной злости мало для того, чтобы плести такие тонкие сети.
Мурена долго молчала. Она слушала свое дыхание, решая, стоит ли открывать эту дверь. Наконец, она сухо произнесла:
– Я была родственницей императора.
В углу раздался тихий смешок, полный искреннего удивления.
– Вот как? В самом деле? Родственница Божественного Альбина? И он знает, что его кровь развлекает чернь с трезубцем в руках?
– Я не родственница Альбина, – процедила Мурена, и ее голос стал похож на шипение рассерженной змеи. – Я кровь покойника. Септимия Севера.
Она сделала паузу, давая словам осесть.
– Очень дальняя родня. Боковая ветвь. Честно говоря, настолько дальняя, что мы сами почти забыли об этом родстве. Мой отец владел небольшим поместьем, мы жили тихо. Я даже не подозревала о том, что во мне течет кровь пунийских царей, пока в наши двери не вломились легионеры Альбина. Это было сразу после битвы при Лугдуне. Они вычищали всех, в ком была хоть капля крови Севера.
Мурена говорила отстраненно, словно читала отчет о поставках зерна, но в этой монотонности скрывалась бездна ледяной ненависти.
– Они убили отца прямо в атриуме. Старшему брату перерезали горло. Мою мать и старшую сестру они по очереди насиловали на обеденном столе, пока те не перестали дышать.
– А тебя? – тихо спросил незнакомец.
– Меня поначалу не тронули. Я была младшей. Они рассчитывали продать девственницу подороже в какой-нибудь восточный гарем или богатый лупанарий в Кампании. Но я… я оказалась слишком дикой. Я дралась, как сорвавшаяся с цепи сука. Одному центуриону я выбила зуб кувшином, другому расцарапала лицо так, что он чуть не лишился глаза.
Она криво усмехнулась в темноте, инстинктивно коснувшись переносицы.
– В итоге командир отряда потерял терпение. Он сломал мне нос рукоятью меча. Потом меня всё-таки изнасиловали. Все по очереди. А когда закончили, швырнули в повозку к рабам и продали не в лупанарий, а в лудус. В гладиаторскую школу для смертников, где таким, как я, место. И вот я здесь.
Незнакомец в углу молчал довольно долго. Затем раздался его тихий, сухой смех.
– Отличная история. Просто античная трагедия. Клянусь Митрой, я мог бы рассказать про свою жизнь примерно такую же, только с другими декорациями. Интересно только, сколько в ней правды?
Мурена равнодушно пожала плечами, хотя он и не мог этого видеть.
– Хочешь верь, хочешь нет. Мне как-то всё равно. Моя задача – поставлять тебе сведения из постелей римских командиров, а твоя – платить мне золотом Парфии. Остальное не имеет значения.
– И всё же, – голос незнакомца стал вкрадчивым, почти интимным. – А тебе не жалко будет потерять своего красавчика-легата? Если наша армия… если армия Парфии разобьет легионы Альбина в песках Месопотамии, римская кровь потечет рекой. Твой любовник может не вернуться.
Ответила она не сразу. Перед глазами на миг возникло изрезанное шрамами лицо Квинта.
– Всех вы всё равно не убьете, – наконец произнесла она твердо. – Римлян слишком много. Возможно, Арторий будет среди тех, кто выживет. Он хитер и умеет беречь свою шкуру. Если Альбин сломает зубы на Востоке и потеряет армию, в Риме начнется хаос. Арторий может вернуться и возглавить тех, кто захочет свергнуть ослабевшего тирана. Он будет править послевоенным Римом, освобожденным от династии Альбинов.
– Вот как, – в голосе шпиона послышалась откровенная насмешка. – Значит, ты надеешься стать при нем императрицей? Взойти на Палатин?
– Всё может быть, – невозмутимо ответила Мурена. – Я же сказала. Нити Судеб сплетаются причудливо.
В темноте раздался звонкий металлический стук. Что-то тяжелое упало на деревянный стол.
– Что ж, – сказал незнакомец, поднимаясь со скрипучего стула. Его силуэт на мгновение заслонил едва пробивающийся сквозь щели ставней свет. – Ты была верна мне и говорила только правду. Оставим в стороне твой рассказ про родство с Севером, о котором я не знаю, что и подумать… В любом случае, это не имеет значения. Здесь золото. Тебе хватит, чтобы купить себе свободу десяток раз. Если всё пойдет по плану, мы никогда больше не встретимся. Прощай, гладиатор.
Он шагнул к двери, но голос Мурены остановил его.
– А если всё пойдет не по плану, – произнесла она с холодной улыбкой, забирая со стола увесистый кожаный мешочек, – то я стану королевой на Востоке. Арторий обещал мне собственную сатрапию после победы над вашим Царем Царей. Я получу свой трон, так или иначе. Не в Риме, так в Персеполисе или Ктесифоне. И тогда мы встретимся снова.
Незнакомец коротко, искренне рассмеялся, стоя у двери.
– Да пребудет с тобой удача, дева меча! Обещаю навестить тебя в твоем восточном дворце, когда ты его построишь!
Скрипнул засов, дверь приоткрылась, впустив в комнату полосу тусклого коридорного света, и тут же закрылась снова. Шпион растворился в ночи.
Мурена осталась одна в темноте. Она прислонилась к холодной стене, задумчиво подбрасывая на ладони тяжелый мешочек с парфянскими монетами. Золото приятно холодило кожу, но мысли ее были далеко – там, где по желтым пескам арены текли реки крови, прокладывая путь к абсолютной власти.
Глава 6. Все остается в семье.
Несколько дней спустя Император Цезарь Децим Клодий Альбин, Благочестивый, Счастливый, Непобедимый Август, Отец Отечества, сидел в своем малом кабинете, опершись тяжелыми кулаками о резной стол цитрусового дерева. Тусклый свет масляных ламп, заправленных лучшим сирийским маслом, выхватывал из полумрака разложенные перед ним пергаменты, списки легионов и подробные карты восточных сатрапий. За десять лет он научился не доверять слепой удаче. Каждая повозка с зерном, каждая манипула, каждый колодец на пути от Евфрата до Ктесифона – всё должно быть учтено. Боги любят тех, кто приходит на их суд во всеоружии.
Он потер уставшие, воспаленные глаза, когда тяжелая портьера бесшумно отодвинулась.
На пороге стояла Октавия. В свои двадцать пять лет дочь императора была живым воплощением той хищной, породистой красоты, которая заставляла сенаторов опускать глаза, а легионеров – сглатывать сухую слюну. Густые каштановые волосы, уложенные в сложную прическу, мерцали в неверном свете; тонкая шелковая стола цвета морской волны струилась по ее высокому, статному телу, не скрывая, а лишь подчеркивая безупречные изгибы.
– Отец, – ее голос прозвучал мягко, но с той едва уловимой властностью, которую она унаследовала от него. – Все собрались. Ждут только тебя. Жаркое уже остывает.
Альбин устало вздохнул, соглашаясь. Он бросил последний взгляд на карту Парфии, свернул пергамент и, тяжело опираясь на край стола, поднялся.
В малом триклинии, где стены были украшены фресками с изображением мифических охот, было накрыто лишь на пятерых. Никаких рабов с опахалами, никаких льстивых сенаторов и шпионов. Только семья.
Когда император занял центральное ложе, он обвел взглядом присутствующих.
По правую руку от него возлежал старший сын и наследник – Публий Клодий Альбин. В свои тридцать пять Публий был ослепительно хорош собой: золотистые кудри, открытое, волевое лицо, широкие плечи и беззаботная, располагающая к себе улыбка. Он был любимцем армии, талантливым полководцем и человеком, который умел наслаждаться жизнью с тем же энтузиазмом, с каким рубил врагов.
Напротив Публия устроился Фауст. Младшему сыну едва исполнилось двадцать восемь, и он разительно отличался от брата. Темноволосый, с тонкими, аристократичными чертами лица, он выглядел задумчивым и даже мрачным. Фауст не любил звон мечей и запах казарм, хотя владел оружием не хуже любого центуриона; он предпочитал тишину библиотек, сухие колонки цифр и хитросплетения законов. Его ум был острее гладиуса, и Альбин прекрасно это знал.
Рядом с Фаустом расположилась Октавия, а по левую руку от императора находился ее муж, Марк Кассий Постум. Постум был ровесником Публия, галло-римским аристократом, чья верность Альбину была выкована в крови при Лугдуне. Он был крепким, надежным генералом без лишних амбиций, который вел себя за столом подчеркнуто скромно, понимая, что в кругу этой семьи он навсегда останется лишь «приемным сыном» – полезным, но чужим.
Немые рабы быстро расставили серебряные блюда с фазанами, запеченными в меду, наполнили кубки густым фалернским вином и бесшумно, как тени, растворились за дверями. Семья осталась наедине.
Поначалу беседа текла лениво и беззаботно – обсуждали скачки, цены на египетскую пшеницу и последние сплетни из бань. Но Альбин не любил тратить время впустую. Отодвинув нетронутое блюдо, он поднял кубок, и разговоры мгновенно стихли.
– Я принял решение, – голос императора прозвучал тяжело, как падающий камень. – Завтра мы выступаем. Публий. Ты отправишься со мной на Восток.
Старший сын радостно оскалился, поднимая свой кубок в салюте.
– Ты обязан побывать в своих будущих владениях, – продолжил Альбин. – Твои легкие должны привыкнуть к пыли пустынь, а твои глаза – к блеску парфянского золота.
Император повернулся к младшему сыну.
– Фауст. Ты назначаешься легатом-пропретором Британии. Под твоим верховным командованием будут также находиться все пограничные легионы Испании, Галлии и обеих Германий.
Фауст медленно кивнул, его лицо осталось непроницаемой маской, но в темных глазах мелькнула искра понимания.
– Эта часть Империи должна быть в железных, надежных руках, – веско добавил Альбин. – Запад – это источник нашей силы. Эти холодные земли подарили нам Рим десять лет назад. Ты должен удержать их.
– А на кого же ты оставишь сам Рим, отец? – лениво поинтересовался Публий, отпивая вино. – Сенату нельзя доверять даже управление публичным домом, не то что столицей мира.
Альбин медленно повернул голову и посмотрел на своего зятя.
– А в Риме останешься ты, Постум.
Галло-римлянин замер, кусок фазана так и остался на полпути к его рту. Он был потрясен, его глаза расширились от неожиданности. Оставить столицу Империи на него? На неродного сына?
– Это и твое наследие, Постум, – жестко сказал император. – Держи его крепко. Ради твоих детей. И ради моих внуков.
Постум торопливо отложил нож, его лицо побледнело от осознания свалившейся на него колоссальной ответственности. Он склонил голову почти до самой столешницы.
– Это немыслимая честь, Божественный. Ты можешь положиться на меня. Я не подведу. Клянусь Юпитером.
– Я знаю, – бросил Альбин. И в этот момент, словно невзначай, император посмотрел через плечо зятя, прямо в глаза своей дочери.
Их взгляды встретились. Это длилось лишь долю секунды, но в этом контакте было сказано всё. Они понимали друг друга без единого слова. Постум будет подписывать бумаги и принимать парады преторианцев, но Октавия – именно она будет по-настоящему править Римом. Она будет шептать решения в ухо своего послушного мужа, дергая за невидимые нити власти.
Публий и Фауст, перехватив этот взгляд, обменялись быстрыми, ироничными усмешками. Они тоже всё прекрасно поняли. В змеином гнезде семьи Клодиев не было секретов друг от друга.
Альбин снова перевел тяжелый взгляд на младшего сына.
– Прикрывай спину своему зятю из Британии, Фауст, – тихо произнес император. – И… прикрывай спину своей сестре.
Затем Альбин тяжело оперся о стол и обвел взглядом всех четверых.
– Помните главное. Мы – семья. Пока мы едины, пока мы действуем как один организм с одной волей, никто в этом мире не сможет и не посмеет отнять у нас Империю. Мы вырвали ее из глотки Востока. Мы не должны повторять ошибок прошлого. Посмотрите на Антонинов – они усыновляли чужаков и потеряли трон. Посмотрите на Юлиев-Клавдиев – они резали друг друга в спальнях и сгнили изнутри. Посмотрите на проклятого Севера – он не смог удержать даже собственных генералов. Мы будем другими. Мы будем стоять друг за друга насмерть.
– Да, отец, – эхом отозвались сыновья.
– Да будет так, государь, – склонил голову Постум.
– Аминь, – тихо, с легкой, почти издевательской улыбкой прошептала Октавия.
* * * * *
Чуть позже, когда луна уже высоко поднялась над Палатином, семья разошлась по своим покоям.
Младший сын императора вошел в отведенные ему роскошные комнаты, отделанные черным мрамором и слоновой костью. Отмахнувшись от раба, бросившегося снимать с него сандалии, Фауст приказал ему убираться. Оставшись один, он сбросил тяжелую тогу, оставшись в легкой тунике, и подошел к столу, заваленному свитками – отчетами интендантов из Лондиниума. Он развернул один из них, рассеянно пробегая глазами по колонкам цифр, отражающих закупки воска и дегтя для британского флота. Ладно. Завтра дочитаю. До отъезда еще есть время.
В тяжелую дубовую дверь осторожно, но настойчиво постучали.
Прежде чем Фауст успел ответить, дверь приоткрылась, впуская в комнату полосу света, и внутрь проскользнула Октавия. Она неслышно закрыла за собой дверь и с мягким щелчком задвинула тяжелый бронзовый засов.
Фауст отложил свиток и скрестил руки на груди.
– Ты с ума сошла, – ровным, почти равнодушным тоном констатировал он.
Октавия подошла ближе, ее глаза невинно распахнулись, хотя на губах играла дьявольская улыбка.
– А что такое? – промурлыкала она сладким голоском. – Разве сестре уже нельзя навестить своего любимого брата, который завтра уезжает в холодные туманы на самый край света?
– Отец убьет нас, если узнает, – Фауст покачал головой. – Он слишком старомоден для таких игр, знаешь ли. Он верит в чистоту римских нравов.
Октавия запрокинула голову и тихо, искренне рассмеялась.
– И с кем он тогда останется? С моим дорогим, правильным лопухом-мужем? – она презрительно фыркнула. – Клянусь членом Юпитера, Фауст! Это тебя он должен был оставить в Риме. Ты в сто раз умнее Постума и Публия вместе взятых.
– А тебя отправить в Британию? В туманы, дождь и болота пиктов? – Фауст шагнул к ней, его глаза потемнели. – Он не сделал бы этого. Он слишком тебя любит.
– А тебя, выходит, недостаточно, – парировала Октавия, не отступая ни на шаг. Она положила изящные ладони с длинными ногтями ему на грудь.
– Отец прав, когда говорит, что мы должны действовать сообща, – Фауст перехватил ее запястья, но не оттолкнул. – Тебе мало той власти, которая у тебя уже есть? Завтра Постум станет владыкой Рима, а значит, им станешь ты. Ты будешь править Сенатом. Разве этого недостаточно?
– Власти не может быть «много», Фауст, – Октавия с силой вырвала руки и обвила ими его шею, прижимаясь всем телом. От нее пахло мускусом, дорогим вином и неутолимой, безумной жаждой. – И мне надоело прятаться. Мне надоело дергать за ниточки из темных комнат и шептать на ухо дуракам. Я хочу сидеть рядом с тобой на троне. Открыто.
– Мы брат и сестра, Октавия.
– И что с того?! – ее глаза сверкнули фанатичным блеском. – Мы – кровь Альбина. Мы – живые боги на этой земле! Мы выше всех человеческих законов, выше морали этого трусливого плебса! Посмотри на Восток, куда уходит наш отец. Древние египетские фараоны женились на своих сестрах, чтобы не разбавлять божественную кровь. Птолемеи, Клеопатра… они правили миром как муж и жена, как брат и сестра!
– Вспомни, как кончили фараоны и Клеопатра, – криво усмехнулся Фауст, чувствуя, как от жара ее тела у него начинает кружиться голова. – Египет теперь наш. Они гниют в песках, а мы собираем с них налоги.
– Да! – торжествующе прошептала Октавия, впиваясь пальцами в его темные волосы. – И теперь мы – его фараоны. А следовательно, нам всё позволено, Фауст. И это… тоже.
Она жадно, с первобытной яростью впилась в его губы. Фауст издал глухой стон, сдаваясь тому безумию, которое всегда кипело в их венах. Забыв об осторожности, о воле отца и о богах, он грубо рванул тонкий шелк ее столы. Ткань с треском разорвалась, обнажая ее совершенное, горячее тело. Октавия ответила ему тем же, судорожно распуская шнуровку его туники. Они рухнули на тяжелое деревянное ложе, сплетаясь в клубок из плоти, порока и непомерной гордыни. И до самой глубокой ночи, пока Рим спал в преддверии новых войн, покои Фауста содрогались от их тяжелого дыхания и неистовой, разрушительной страсти людей, возомнивших себя равными богам.
Глава 7. Школа, в которой учат убивать.
Лудус находился в Пренесте – древнем городе, террасами спускавшемся по склонам гор всего в дне пути к востоку от Рима. Здесь воздух был прохладнее и чище столичного, но за высокими каменными стенами гладиаторской школы всегда пахло одинаково: пылью, кислым мускусом немытых тел, оружейным маслом и застарелой кровью, въевшейся в песок внутреннего двора.
Мурена миновала тренировочные площадки, где под палящим солнцем уже звенели деревянные мечи, и поднялась по каменной лестнице в кабинет хозяина.
Гай Макрин, ланиста и владелец лудуса, сидел за массивным столом, перебирая восковые таблички. Ему было далеко за сорок. Плебей по рождению, бывший центурион, он заработал свой первоначальный капитал кровью и удачей, выжив там, где пали легионы. Его левое бедро было изуродовано глубоким, криво сросшимся шрамом, из-за которого он тяжело хромал. Макрин получил эту рану десять лет назад при Лугдуне. Впрочем, в эти дни в Империи трудно было плюнуть, чтобы не попасть в ветерана той грандиозной бойни – величайшей мясорубки в римской истории, где почти сто тысяч солдат рвали друг друга на куски.
Макрин не был ни сентиментальным добряком, ни законченным садистом. Он был прагматиком. Гладиаторы были для него скотом, но скотом элитным, приносящим баснословную прибыль. С Муреной он вел себя подчеркнуто вежливо, уважая в ней безупречную машину для убийства, но при каждом удобном случае тонко напоминал, кто из них носит тогу, а кто – рабский ошейник, пусть и невидимый.
Увидев ее, Макрин отложил стилос и откинулся на спинку резного кресла.
– Твой триумф превзошел все ожидания, – произнес он, и в его голосе слышалось тяжелое, плотское удовлетворение дельца. – Наш план сработал безукоризненно. Весь Рим только и гудит, что о твоем бое. Все хотят видеть гладиатрикс. Настоящих воительниц, а не размалеванных шлюх с деревянными мечами.
Он с кряхтением поднялся, машинально потирая искалеченное бедро, и, прихрамывая, подошел к узкому окну, выходящему во внутренний двор. Мурена встала рядом.
– Сразу несколько весьма уважаемых людей вложились в мое предприятие, – продолжил ланиста, глядя вниз. – Я не имею права называть их имена, но поверь, если они чихнут, Сенат простудится. Первая партия товара, купленная на их ауреусы, уже прибыла. Но мы должны ковать железо, пока горячо, Мурена. Толпа непостоянна. Полагаю, еще три-четыре сезона – и женщины на арене приедятся. Станут чем-то банальным, привычным и обыденным, как травля медведей.
– Когда это случится, мы придумаем что-то новое, – спокойно ответила она, глядя на залитый солнцем двор.
Макрин повернул к ней свое грубое, задубленое ветрами лицо и посмотрел долго и пристально.
– А ты всё еще будешь со мной через три-четыре сезона? – прищурился он. – Я собираюсь сдержать слово, девочка. За то, что ты устроила вчера в амфитеатре, Альбин осыпал меня золотом. Совсем скоро я вручу тебе рудис – деревянный меч свободы.
Мурена не отвела взгляда.
– Если ты не выгонишь меня, я предпочитаю остаться здесь, – ровным голосом произнесла она. – Как докторе. Буду тренировать твое мясо. Мне уже поздно искать другую профессию. Не прясть же мне шерсть в субурийской лачуге.
Губы Макрина тронула легкая, едва заметная улыбка.
– Полагаю, у нас еще будет время обсудить условия твоего контракта, докторе Мурена. А пока… иди к ним. Твой новый материал ждет.
Она кивнула и спустилась во внутренний двор.
У каменной стены, под бдительным присмотром надсмотрщиков с бичами, жались друг к другу три десятка женщин и девушек. Зрелище было жалким. Большинство были облачены в грязные рабские лохмотья, некоторые стояли почти голыми, прикрываясь руками. Истощенные, испуганные, покрытые синяками и дорожной пылью. Здесь были собраны осколки всего мира: светловолосые, долговязые галлки; смуглые сирийки с огромными, полными ужаса глазами; нумидийки с кожей цвета эбенового дерева; крепкие фракиянки.
Мурена остановилась перед ними, заложив руки за спину. Ее взгляд был холодным и оценивающим, как у скупщика лошадей.
– Здесь все понимают язык римлян? – громко, с резкой, лающей интонацией центуриона спросила она. – Поднимите руки.
Неуверенно, дрожа, руки подняли почти все. Империя насаждала латынь вместе с кровью.
– Ладно, – кивнула Мурена. – Остальным переведут позже. Я всё равно не собираюсь произносить перед вами длинные речи. Полагаю, вы все знаете, зачем вы здесь. Мы сделаем из вас отборных убийц. Мы вложим в ваши руки сталь и выпустим на песок цирка. Забудьте о том, кем вы были: матерями, дочерьми, жрицами или воровками. Это всё сгорело. Вы – мясо, пока не докажете обратное.
Она медленно прошлась вдоль строя, глядя им в глаза. Кто-то отводил взгляд, кто-то смотрел со слепой ненавистью.
– Некоторые из вас умрут. На самом деле, умрут многие. Но будут и такие, кто сумеет выжить. Те, кто заслужит рев толпы, славу, деньги и свободу. Поверьте мне, всё это гораздо лучше, чем сдохнуть от чахотки в каменоломне или пропускать через себя по двадцать вонючих мужиков в день в каком-нибудь портовом лупанарии, без единой надежды на просвет. Здесь ваша жизнь и смерть будут принадлежать только вам и вашему клинку. На сегодня всё. Вас вымоют, накормят кашей и разведут по казармам. Завтра на рассвете мы начинаем.
Мурена подала знак надсмотрщикам, и те с криками погнали рабынь в сторону бань.
Воительница повернулась, собираясь вернуться в тень портиков, как вдруг заметила еще одну фигуру, стоявшую чуть поодаль, в тени старого платана.
Мурена замерла. Это была девушка лет двадцати с небольшим, и она совершенно не вписывалась в пейзаж лудуса. На ней была дорогая стола из тончайшего египетского льна, поверх которой был наброшен легкий шелковый плащ. Волосы были уложены в замысловатую, модную прическу, а на тонких запястьях тускло поблескивали золотые браслеты в виде змей. У нее было холеное, высокомерное лицо истинной римской патрицианки – кожа, не знавшая ни солнца, ни тяжелой работы.
Девушка сделала шаг навстречу Мурене.
– Меня зовут Валерия Руфина, – произнесла она спокойно, без тени страха. Ее выговор был безупречно столичным. – И я тоже собираюсь здесь обучаться. В котором часу я должна завтра вернуться?
Мурена уставилась на нее, а затем издала короткий, презрительный смешок.
– Должно быть, у тебя слишком скучная жизнь, птичка, если ты решила податься в гладиаторы, – Мурена скрестила руки на груди, с издевкой разглядывая богатые одежды. – Нет, я, конечно, слышала про таких… Скучающие сенаторские дочки, ищущие острых ощущений, ауктораты, продающие себя арене от пресыщенности. Но вживую вижу впервые. Ты хоть понимаешь, куда пришла? Зачем тебе это нужно?
– Это не твое дело, – ровным, ледяным тоном ответила Валерия. – Я щедро плачу твоему хозяину Макрину. И я готова платить лично тебе, сверх того. Твое дело – обучать меня. И не задавать лишних вопросов.
– Вот как? – Мурена склонила голову набок. – И почему я? Судя по твоей золотой чешуе, ты могла бы нанять себе лучшего частного учителя в Риме. Какого-нибудь отставного преторианца, который учил бы тебя махать палкой в тени твоего собственного сада.
– Ты продолжаешь задавать дурацкие вопросы, – Валерия вздернула изящный подбородок. – Я видела тебя вчера на арене. Ты лучшая из всех, кого я видела. Поэтому я хочу учиться у тебя.
Без малейшего предупреждения, без единого изменения в выражении лица, Мурена выбросила вперед правый кулак.
Удар был направлен точно в идеальный римский нос. Это был не тренировочный тычок, а жестокий, вколачивающий удар, способный сломать кость.
В самую последнюю долю секунды Валерия инстинктивно дернула головой в сторону. Полностью уйти от удара она не успела – жесткие костяшки Мурены вскользь чиркнули ее по скуле, содрав кожу и оставив мгновенно наливающийся кровью кровоподтек. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах, ее глаза расширились от шока, а рука метнулась к ушибленному лицу.
Мурена медленно опустила кулак и удовлетворенно кивнула.
– Для начала неплохо. Рефлексы есть. Большинство столичных дур даже не успели бы моргнуть.
– Я росла в доме с тремя старшими братьями, – сквозь зубы процедила Валерия, вытирая пальцем выступившую на скуле каплю крови. В ее глазах не было слез, только злая искра.
– Ладно, – бросила Мурена. – Ты принята. Отправляйся в казарму к остальным.
Валерия опешила. Ее высокомерие дало трещину.
– Что?!
– Глухая, что ли? – Мурена шагнула к ней вплотную, нависая над патрицианкой и обдавая ее запахом пота и жесткой кожи. – Если хочешь у меня учиться – будешь жить и ночевать здесь. Вместе со всеми. А ты как думала? Будешь спать дома в Риме, на мягкой постельке из лебяжьего пуха, а в лудус приходить, как в школу поэзии? Фигушки. Те грязные шлюхи и рабыни, которых ты только что видела – это твои будущие соперницы на арене. Или твои напарницы в строю. Ты должна привыкнуть к их запаху, изучить их повадки. Ты будешь жрать ту же ячменную кашу, что и они. Ты будешь спать на соломе. Иногда у нас будут внезапные ночные тренировки… Я, вообще-то, не должна была этого говорить, это сюрприз, но плевать, это всё равно будет для тебя сюрпризом, потому что я могу поднять вас этой ночью, а могу через две. Суть в одном: хочешь учиться у меня – забываешь, что ты Валерия Руфина. Ты живешь в лудусе, дышишь лудусом и испражняешься по расписанию лудуса. Таковы мои правила.
Валерия молчала. Ее грудь тяжело вздымалась. Было видно, как в ней борются патрицианская гордость и какое-то темное, маниакальное упрямство, которое привело ее сюда.
– Ладно, – наконец выдохнула она. – Я согласна.
– И не «ладно, я согласна», – рявкнула Мурена, ее голос хлестнул, как бич. – А «слушаюсь, докторе»! Сегодня я прощаю твою тупость. А завтра за подобную дерзость получишь подзатыльник, а то и плетей. Проваливай в баню, пока там осталась горячая вода.
Валерия стиснула зубы.
– Слушаюсь… докторе, – выдавила она из себя и, круто развернувшись, направилась в сторону рабских бараков, волоча за собой по пыли дорогой шелковый плащ.
Мурена осталась стоять в тени платана, задумчиво глядя вслед удаляющейся фигуре аристократки. Ее губы тронула холодная, расчетливая улыбка. Интересно, подумала она, получится ли из этой взбалмошной римлянки преданный и надежный солдат?
Ведь Мурена не собиралась просто так тратить время в этом вонючем лудусе. Она собиралась сколотить из этих сломанных, отчаявшихся девушек нечто гораздо большее, чем просто труппу гладиаторов, дерущихся на потеху пьяной толпе. Она смотрела на них и видела ядро своей будущей гвардии. Армии преторианок, которые будут преданы только ей одной. Армии, которая однажды вонзит нож в спину узурпаторам и вернет трон истинной династии Северов.
То есть ей. Последней выжившей из крови пунийских царей.
