Текст книги "Имперская слава (СИ)"
Автор книги: Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
– Две тысячи легионеров убитыми и тяжело ранеными, – доложил старший префект. – Триста всадников из пальмирской ауксилии. Потери среди клибанариев минимальны. Парфян полегло не меньше десяти тысяч. Мы взяли много лошадей и провианта.
– Разумная цена за открытую дверь в сердце их империи, – спокойно резюмировал проконсул, откладывая таблички. – Боги любят нас.
Он поднялся, глядя на восток, где садилось багровое солнце.
– Пусть люди отдыхают до рассвета. Выставьте усиленные дозоры. Утром мы выступаем. Ктесифон ждет.
Римская военная машина переварила свою первую крупную жертву в этом походе, и теперь, лязгая железом, готовилась двинуться дальше, чтобы пожрать всё Парфянское царство.
Глава 14. В гостях у Нага и Нагайны.
Две жизни Мурены сплелись в один тугой, опасный узел. Большую часть времени она проводила в Пренесте, вбивая воинскую науку в три десятка строптивых рабынь, превращая их из запуганных девчонок в смертоносных гарпий. Но раз в несколько дней, повинуясь безмолвному приказу, она сбрасывала пропахшую потом кожаную тунику, облачалась в шелка и возвращалась в Рим, в покои императорского дворца на Палатине. Октавия всегда ждала ее с нетерпением, и эти визиты были необходимы Мурене не меньше – через постель принцессы она держала руку на пульсе всей Империи.
В этот день, миновав посты преторианцев, Мурена шла по залитой солнцем открытой галерее внутреннего сада, когда из-за мраморной статуи смеющегося фавна ей наперерез выскочила девочка лет восьми.
Мурена знала, что у Октавии и Постума двое детей – мальчик пяти лет и старшая дочь, – но до сих пор их пути во дворце не пересекались. Девочка была миниатюрной копией матери: те же густые каштановые кудри, та же алебастровая кожа и огромные, умные темные глаза, в которых не было ни капли страха. На ней была дорогая детская туника, расшитая золотой нитью.
Девочка преградила ей путь и с детской, очаровательной бесцеремонностью уставилась на шрам, пересекающий щеку Мурены.
– А я тебя знаю! – звонко заявила она. – Ты – та самая Юлия Доната. Знаменитая гладиаторша, Золотая Богиня Смерти! Моя нянька говорит, что ты убила десять мужчин на арене. Это правда?
Мурена замерла, с интересом разглядывая ребенка.
– Чистая правда, маленькая госпожа, – мягко ответила она. – Только твоя нянька немного ошиблась. Их было одиннадцать.
Глаза девочки округлились от восторга.
– Ух ты! – она подошла еще ближе, разглядывая сильные, загорелые руки воительницы. – А меня ты тоже научишь сражаться? Я не хочу вышивать крестиком и играть на кифаре. Я хочу настоящий меч, как у брата!
Слушая этот звонкий лепет, Мурена вдруг почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она смотрела в это невинное, восторженное личико и видела в нем черты Децима Клодия Альбина. Это была его кровь. Кровь убийц ее семьи.
А ведь мне, возможно, придется убить этого ребенка, когда наступит час, – отстраненно, с пугающей ясностью подумала Мурена. Когда легионы поднимут бунт, когда дом Альбинов должен будет исчезнуть, чтобы освободить место для истинной династии… Смогу ли я перерезать это тонкое горло? Или отдать такой приказ своим девчонкам из лудуса? Оставить в живых внуков Альбина – значит оставить искру, из которой разгорится новый пожар мятежа. Внутри нее на мгновение столкнулись женщина и холодный, расчетливый мститель. Мурена моргнула, усилием воли прогоняя эти мысли в самый темный угол сознания. Когда придет время, тогда и будет видно. Жалость – непозволительная роскошь для тех, кто играет в престолы. А пока она должна безупречно играть свою роль.
Она присела на корточки, поравнявшись с девочкой, и ласково потрепала ее по шелковистым кудрям.
– Сражаться – это тяжелый труд, маленькая госпожа. От него бывают синяки и мозоли. Но если ты действительно этого хочешь, сначала нужно получить разрешение у мамы. Таков закон.
– О, закон разрешит, если я хорошо попрошу! – уверенно заявила девочка.
– Клавдия! Не докучай гостье!
Тяжелый, властный мужской голос раздался из-за спины Мурены. Она мгновенно выпрямилась, обернулась и почтительно склонила голову. По галерее, сопровождаемый двумя гвардейцами, шел Марк Кассий Постум – префект Рима и наместник Императора на Западе.
Мурена должна была быть с ним крайне осторожна. Она давно поняла, что в их браке Октавия играет первую скрипку, вертя мужем как ей заблагорассудится, но Постум не был идиотом. Он был опытным, жестким генералом, закаленным при Лугдуне. Мурена ничего не знала о том, насколько он ревнив, и что именно ему известно о пристрастиях его жены. Разозлить префекта Города означало бы подписать себе смертный приговор, который не смогла бы отменить даже Октавия.
Но Постум, подойдя ближе, заговорил вежливо и на удивление непринужденно.
– А, золотая богиня! – префект окинул ее оценивающим взглядом. – Моя жена весьма благоволит к тебе. Что ж… друзья моей драгоценной супруги – желанные гости в этом доме.
Мурена не могла понять, говорит ли он это абсолютно искренне, или за его словами скрывается тонкая, ядовитая ирония. Его лицо оставалось маской радушного хозяина. Кто знает, что творится в голове у человека, которому оставили величайший город мира, пока вся слава достается его тестю на Востоке?
– Для меня это великая честь, господин, – смиренно ответила Мурена, не поднимая глаз.
Постум ласково погладил дочь по голове.
– Беги к няньке, Клавдия. Мне нужно идти.
Он сделал было шаг в сторону своих покоев, но затем остановился и обернулся к Мурене.
– Да, пока я не забыл. В конце месяца мы празднуем Флоралии. Я собираюсь провести новые игры в цирке. Конечно, они будут не такие роскошные, как юбилейные Игры Божественного Августа в феврале, но чернь требует хлеба и крови, а богиня Флора любит яркие представления. Надеюсь, твой лудус и лично Макрин примут участие? Мне бы пригодилась свежая кровь на песке.
– Это будет большая честь, господин. Я передам ланисте вашу волю. Мои ученицы будут готовы.
– Прекрасно, – кивнул Постум и, развернувшись, торопливо зашагал прочь по галерее, сопровождаемый звоном доспехов своей охраны.
Оставив девочку на попечение подбежавших служанок, Мурена наконец добралась до покоев Октавии. Принцесса уже ждала ее, возлежа на широкой тахте, усыпанной лепестками роз, и лениво перебирая струны маленькой золотой арфы.
Мурена скинула плащ и, сев рядом, в точности пересказала Октавии оба состоявшихся разговора.
Октавия запрокинула голову и бархатисто рассмеялась, отложив арфу в сторону.
– Знаешь, а ведь это мысль! – глаза принцессы лукаво блеснули. – Может, и в самом деле стоит научить мою маленькую Клавдию махать кинжалом? В этом мире, и особенно в этом Риме, такое умение точно не будет лишним. Пусть девочка учится постоять за себя, чтобы не зависеть от мужской глупости и медлительности преторианцев.
Она потянулась, словно сытая кошка, и ее лицо стало чуть более серьезным.
– Что же касается игр… О, мой дорогой муженек просто дрожит от страха. Он чувствует, что его положение непрочно. Отец забрал с собой на Восток лучшие легионы, а здесь, в Сенате, полно старых, прогнивших патрициев, которые до сих пор мечтают о возвращении Республики и ненавидят нашу семью. Постуму нужно задобрить как чернь, так и сенаторов, чтобы они не взбунтовались в отсутствие Императора. А масштабные игры – это один из самых древних и надежных способов закрыть пасти недовольным.
Октавия презрительно фыркнула, грациозно скользя руками по плечам Мурены, распуская застежки ее туники.
– Но давай оставим это. Политика, муж, Сенат, скучные игры… Всё это может подождать. Иди сюда.
Она властно потянула Мурену на себя, опрокидывая ее на шелковые подушки, и мир за пределами императорской спальни вновь перестал для них существовать.
Глава 15. Голубая родина Фирдуси.
Ктесифон, великая столица Парфянского царства, раскинулся на восточном берегу быстрого Тигра, словно россыпь драгоценных камней на выцветшем ковре пустыни. Это был город ослепительных контрастов, где эллинистические колоннады соседствовали с циклопическими кирпичными сводами зороастрийских храмов, а дворцы знати утопали в густой зелени висячих садов. Стены царской цитадели были облицованы глазурованным кирпичом глубокого синего и золотого цветов, складывающимся в гигантские фигуры крылатых быков и львов. Но сегодня красота Ктесифона померкла перед липким дыханием страха. Воздух улиц был пропитан запахом пота, пыли и надвигающейся катастрофы.
Внутри Большого Айвана – исполинского тронного зала со сводчатым потолком, уходящим, казалось, в самые небеса – царила удушающая атмосфера паники.
Царь Царей, Владыка Ирана и не-Ирана, уныло сидел на своем золотом троне, украшенном львиными головами. Его лицо, обрамленное густой, тщательно завитой бородой, казалось серым и постаревшим. Он тяжело опирался подбородком на кулак, храня угрюмое молчание, в то время как у подножия его трона бушевала настоящая буря.
Сатрапы, марзбаны и полководцы Парфии кричали друг на друга, брызгая слюной. Половина из них блистала свежими шелками и золотыми цепями, но другие представляли собой жалкое зрелище. Это были те самые военачальники, чья конница была перемолота римскими скорпионами и клибанариями Аполлинария в недавней битве. Их чешуйчатые доспехи были измяты, лица покрывала въевшаяся кровь и рыжая пыль, а в глазах всё еще стоял ужас перед невозмутимой римской пехотой.
– Вы высокомерные глупцы! – брызгал слюной тучный сатрап Мидии, потрясая унизанным перстнями кулаком перед лицом израненного командира катафрактов. – Вы поперли вперед, как стадо слепых баранов, надеясь на легкую победу! Вы думали, римляне побегут от одного вашего вида? Вы погубили лучшую конницу царства!
– Легко судить, отсиживаясь во дворце, попивая вино и щупая наложниц! – вяло, но злобно огрызнулся командир, сплевывая на мозаичный пол сгусток крови. – Римляне ударили в спину нашими же восточными наемниками! А когда мы сошлись, их пехота стояла, как каменная стена! Это не наша вина. Вините тех трусов, что сломали строй и не вернулись! Они подставили нам фланги!
– Довольно искать виноватых! – перекрыл их голоса старый, убеленный сединами полководец. – Римляне идут сюда. Мы должны решить, что делать! Выведем остатки армии в поле и дадим им новый бой у стен?
– Безумие! – взвизгнул другой вельможа. – У нас нет тяжелой конницы, чтобы пробить их строй! Мы должны закрыть ворота и держать город. Пусть римляне сломают зубы о стены Ктесифона. У них не хватит припасов на долгую осаду.
– Они выстроят осадные машины и сровняют наши стены с землей! – возразил третий. – Нужно сдать город! Оставим им пустые дома. Мы должны отступать на восток, в горы Загроса, на Иранское нагорье. Там мы заманим их в ущелья, заморим жаждой и соберем новую, непобедимую армию из кочевников!
Споры вспыхнули с новой силой. Вельможи толкались, хватались за рукояти кинжалов, перекрикивая друг друга. Тронный зал величайшей империи Востока превратился в какой-то дешевый базар в Антиохии.
Внезапно тяжелые резные двери Айвана с грохотом распахнулись. Спорящие на мгновение замерли, обернувшись на звук.
В зал стремительным шагом вошла младшая сестра царя – принцесса Ширин. Она не была закутана в шелка, как подобает женщинам царской крови. На ней была поверх тонкой туники надета превосходной работы кольчуга, а на бедре висел короткий акинак. Ее глаза метали молнии, а черные волосы, небрежно перехваченные кожаным ремешком, разметались по плечам.
– Тряпки! Слепцы! Евнухи! – ее звонкий, полный презрения голос разнесся под сводами зала, хлестнув мужчин, как удар плети. – Я стою за дверями и слышу не голоса воинов, а кудахтанье перепуганных баб на рынке!
– Принцесса! – возмущенно задохнулся сатрап Мидии. – Как ты смеешь врываться сюда? Здесь идет военный совет! Убирайся на женскую половину, твое место в андаруне, среди шелков и благовоний!
– Если мужчины моего рода прячутся за стенами и спорят о том, как бы ловчее сдать столицу, то женщинам впору надевать броню! – не осталась в долгу Ширин, шагнув прямо в толпу вельмож, которые невольно расступились перед ее яростью. Она повернулась к трону.
– Вы все знали! – выкрикнула она, обводя сатрапов гневным взглядом. – Мы знали, что римляне идут! Наши шпионы докладывали о каждом их шаге. Об этой войне говорили на всех рынках, от Афин до Антиохии, от Иерусалима до Александрии! Вся Ойкумена знала, что Альбин собирает армаду, а мы всё равно сидели, пили вино и не смогли достойно их встретить! Вы позволили им пересечь Евфрат, как будто они пришли к нам в гости!
– Ты слишком торопишься с выводами, царственная госпожа.
Этот голос был негромким, мягким и вкрадчивым, но он чудесным образом прорезался сквозь общую ругань. Из тени колонны выступил высокий вельможа. От его одежд исходил едва уловимый, знакомый аромат розового масла и сандала – тот самый человек, что несколько месяцев назад сидел в темной римской таверне Субуры и бросал золото на стол Мурене.
– Война только началась, – продолжил Фархад, царский мастер над шпионами, сложив руки на груди. Его лицо оставалось почтительно-невозмутимым. – У нас в запасе еще есть несколько сюрпризов для Божественного Альбина и его легионов. Змея часто позволяет наступить себе на хвост, чтобы вернее ужалить в пятку.
Ширин открыла было рот, чтобы ответить ему очередной резкостью, но тут Царь Царей внезапно ожил.
Словно очнувшись от долгой, тяжелой спячки, он резко выпрямился на троне. Его рука в золотом браслете с силой опустилась на подлокотник. Звук удара был сухим и громким.
– Молчать! – рявкнул монарх. Его голос, обычно ленивый, сейчас вибрировал от проснувшейся ярости и власти.
В Большом Айване мгновенно воцарилась гробовая тишина. Даже принцесса замолкла, удивленно глядя на брата.
– Мы не побежим в горы, как побитые псы, – чеканя каждое слово, произнес царь, обводя своих полководцев тяжелым взглядом. – Мы не отдадим Ктесифон на разграбление этим западным варварам. Мы будем оборонять столицу.
Он поднялся с трона, его фигура в расшитом жемчугом халате казалась сейчас по-настоящему величественной.
– Мы закроем ворота и будем ждать подхода моего зятя, Ардашира, сатрапа Персиды, мужа моей старшей сестры. Он собирает огромную армию на юге. Его тяжелая кавалерия и слоны нетронуты. Когда римляне увязнут под нашими стенами и истекут кровью, штурмуя башни, Ардашир ударит им в спину и раздавит их между нашими стенами и своей конницей. Ардашир не подведет. Он – вернейший клинок нашей династии.
Парфянские полководцы растерянно переглянулись, обдумывая слова царя. Постепенно на их лицах начала появляться уверенность. План действительно звучал здраво.
– Да, Владыка, – почтительно склонился старый полководец. – Стены Ктесифона крепки. Мы сможем держать их месяцами.
– А верность Ардашира и мощь Персиды известны всем, – подхватил сатрап Мидии, облегченно вздохнув. – На том и порешим. Мы заставим римлян умыться кровью под этими стенами!
Собрание наполнилось гулом согласия и возвращающейся надежды. Приказы об укреплении ворот и распределении провианта посыпались один за другим.
Принцесса Ширин, наблюдавшая за этим, презрительно скривила губы. План брата был хорош, но она не собиралась сидеть сложа руки.
– Прекрасно, – бросила она, разворачиваясь к выходу. – Обороняйте свои стены, если в вас еще осталась смелость. А я не буду сидеть здесь, как птица в золотой клетке, и слушать стук римских таранов. Я поеду на юг. Навещу сестру в Персиде… и лично потороплю Ардашира. Посмотрим, чья армия доберется сюда быстрее.
Не дожидаясь ответа Царя Царей, она стремительно вышла из Большого Айвана, оставив мужчин готовить столицу Востока к величайшей осаде в ее истории.
Глава 16. Кровавая оргия в африканском аду.
Ночь тяжело навалилась на Александрию, укрыв великий город влажным, душным покровом. В покоях древнего дворца Птолемеев, отведенных наследному Цезарю, воздух был густым от запаха благовоний, пролитого вина и мускусного пота.
Здесь не было места утонченной эротике или сложным любовным играм. На широком, застеленном шелками ложе царила грубая, животная похоть. Публий Клодий Альбин, сбросив с себя тяжесть государственных дел и броню, вминал в подушки молодую египтянку из дворцовой обслуги. Она была гибкой, как тростник, с кожей цвета темной меди и глазами дикой кошки. Публий брал ее жестко, с первобытной яростью полководца, берущего штурмом непокорную крепость. Египтянке, похоже, эта римская грубость была по вкусу: она извивалась под ним, впиваясь короткими ногтями в его мускулистую спину, и отвечала на каждый его толчок гортанными, прерывистыми стонами. Их тела блестели от пота в тусклом свете масляных ламп. Темп ускорялся, дыхание Публия перешло в рычание, и, с силой вжав девушку в матрас, он глухо зарычал. Она вскрикнула, выгибаясь дугой, и они достигли предела одновременно, содрогаясь в долгом, изматывающем экстазе.
Тяжело дыша, Публий перекатился на спину. Его грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал себя превосходно – опустошенным, расслабленным и абсолютно всесильным. Довольный собой, он лениво шлепнул египтянку по круглому бедру.
– Вина, – хрипло бросил он. – Неси вино, девка.
Египтянка покорно сползла с ложа, ее гибкое обнаженное тело мелькнуло в полумраке. Она подошла к серебряному кувшину, стоявшему во льду, и наполнила тяжелый кубок. Вернувшись, она присела на край постели, мягко вложила кубок в руку Цезаря и принялась нежно поглаживать его по влажной от пота груди.
Публий сделал жадный, глубокий глоток. Местное вино было сладким, густым, с легким привкусом каких-то незнакомых пряностей. Он сделал еще один долгий глоток, опустошив кубок наполовину, и сыто, раскатисто отрыгнул, откидывая голову на подушки.
И тут что-то неуловимо изменилось.
Сначала это было похоже на усталость. Губы слегка онемели. Публий моргнул, но пламя масляных ламп вдруг начало двоиться, расплываясь в желтые пятна. Глухой шум прибоя, доносившийся из открытых окон, внезапно превратился в пронзительный, нарастающий звон прямо внутри черепа. Сердце, еще минуту назад бившееся ровно и мощно, вдруг забилось тяжелыми, болезненными толчками, словно пытаясь пробить ребра.
– Что за… – пробормотал он, и с ужасом понял, что язык еле ворочается во рту, словно распухший кусок вареного мяса.
Опираясь на локоть, Публий попытался сесть. Комната накренилась. Внутренности скрутило ледяным спазмом. Он попытался встать на ноги, но колени подогнулись, лишенные всякой силы. С глухим стуком, увлекая за собой шелковые простыни, Цезарь рухнул с ложа на толстый персидский ковер.
Инстинкт воина, вбитый на бесчисленных тренировках, взвыл об опасности. Меч. Его спата лежала на резном стуле всего в нескольких шагах. Хрипя и задыхаясь, Публий пополз по ковру, цепляясь непослушными пальцами за ворс. Он дотянулся до ножки стула, попытался подтянуться, но пальцы разжались, и он снова тяжело рухнул лицом вниз.
Над его головой раздался тихий, бархатистый смешок.
Египтянка грациозно перешагнула через него. В ее движениях больше не было ни капли покорности. Она подошла к стулу, легко подхватила тяжелый римский меч и вытащила его из ножен. Сталь зловеще лязгнула в тишине.
– Что такое, мой римский жеребец? – промурлыкала она, подходя к нему. В ее глазах плясало холодное, смертоносное пламя. – Куда делась твоя сила?
Она встала над ним, занося спату. Она не собиралась ждать, пока яд окончательно остановит его сердце. Удар должен был стать верным.
В этот миг желудок Публия свело чудовищной судорогой. Его вырвало – желчью, ужином и густым, сладким отравленным вином. Зловонная лужа растеклась по дорогому ковру. Но эта яростная, болезненная судорога дала ему секундную ясность. Яд не успел впитаться полностью.
В ту секунду, когда египтянка опустила меч, Публий, движимый инстинктом самосохранения, резко перекатился на спину. Лезвие глубоко вспороло ковер там, где только что была его шея. Не дав ей поднять оружие для второго удара, Публий выбросил руку вперед и мертвой хваткой вцепился в ее тонкое запястье.
Началась грязная, первобытная драка. У безоружной девчонки не было бы ни единого шанса против римского генерала, но яд превратил мышцы Публия в воду. Он задыхался, перед глазами всё плыло. Египтянка визжала, царапаясь свободной рукой, пытаясь вырвать меч. Они катались по полу, измазанные в блевотине и поте.
В коридоре послышался топот тяжелых сапог.
– Цезарь! – раздался тревожный крик дежурного преторианца. Дверная ручка дернулась. – Господин!
Но массивные, окованные бронзой дубовые двери были заперты изнутри на толстый засов.
– Ломай! – рявкнул голос за дверью, и в створки с глухим гулом ударили закованные в броню плечи.
Внутри покоев египтянка, поняв, что время на исходе, дотянулась свободной рукой до тяжелого серебряного кубка, валявшегося на полу. Со всего размаху она обрушила его на голову Публия. В глазах Альбина-младшего вспыхнули искры, кровь залила лицо. Она ударила снова, целясь в висок.
Но он был Альбином. Кровь Лугдуна, кровь победителей бурлила в его затуманенном ядом мозгу. С утробным, звериным рыком он перехватил ее руку с кубком, резко выкрутил ей запястье с мечом так, что хрустнули кости, и, вырвав спату, одним неловким, но чудовищно сильным ударом снизу вверх вогнал широкое лезвие египтянке прямо в горло.
Кровь ударила горячим, пульсирующим фонтаном, заливая его лицо и грудь. Девушка захрипела, ее глаза закатились, и она обмякла, навалившись на него мертвым грузом.
Публий отшвырнул труп в сторону и зашелся в новом, мучительном приступе кровавой рвоты.
Дверные петли наконец-то поддались. С оглушительным треском распахнулись бронзовые створки, и в покои ворвались преторианцы с обнаженными мечами. Увидев залитого кровью и рвотой Цезаря на полу рядом с трупом наложницы, они оцепенели, а затем бросились к нему.
– Господин! Боги, с вами всё в порядке?! – центурион упал на колени, помогая Публию приподняться.
В этот момент в разбитые двери протиснулся еще один гвардеец. Его доспехи были в саже, глаза безумно вытаращены.
– Центурион! – закричал он, задыхаясь. – В городе восстание! Александрия горит! Толпа режет наши дозоры, в порт прорвались вооруженные люди!
Публий, опираясь на руки преторианца, поднял окровавленное, мертвенно-бледное лицо. Его губы дрожали, глаза закатывались.
– Срочно… – прохрипел он из последних сил, цепляясь окровавленными пальцами за панцирь центуриона. – Отыщите моего отца… Все ли… с ним в порядке…
Его глаза закрылись, пальцы разжались, и наследный Цезарь провалился в темную, липкую бездну спасительного беспамятства.
