Текст книги "Трофейная банка, разбитая на дуэли"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Неверов отмерил привычную дистанцию – десять широких шагов. Подумал и отмерил еще пять – наверно, потому, что банка была крупная, не аптечный пузырек. Повернулся. Лодька замер. Он знал, что если вздрогнет, переступит или просто шевельнется, Фома завопит, что он, Севкин, струсил...

– И не жмурься, – сказал Фома издалека.

– Жмуриться можно, – сказал Фонарик. – Это ведь не мешает тебе стрелять.

– Ты, Батарейка-лампочка, не вякай под руку, – попросил Фома. – Ладно, пускай жмурится.

– Да не буду, успокойся, —хмыкнул Лодька осторожно, чтобы не качнуть банку. – Стреляй давай.

– И в штаны не напусти, – тонко улыбнулся Фома (вот гад!).

– А в штаны он тоже имеет право, – вдруг заговорил Толька Синий, в общем-то не склонный к юмору. – Тоже его дело, тебе оно Фома тоже не мешает. – И непонятно было: Фому он решил поддеть или Лодьку.

Лодька, закаменев плечами и шеей, спросил:

– Долго я так должен стоять? Я не нанимался, чтоб целый час...

Он теперь ни капельки не боялся. Не убьет же его Фома в конце концов, даже если промажет. Конечно, металлическая таблетка, когда врежет по лицу или по телу, может оставить крепкий шрам. Но это будет героическая отметина. И пускай Лодька не удержится от слез, никто его за это не осудит. А Фоме будет вечный позор: и за промах, и за его, Лодькину, рану. Так что промахиваться нет Фомочке никакого резона...

Лодька опять стал смотреть сквозь очки поверх голов, спокойно так, и жмурится ничуть не хотелось. Позади Фомы шел по верху березового штабеля котенок Зины Каблуковой, черный Боба...

Борька сказал:

– Ты, Фома, чё из себя строишь? Не вы...йся, а стреляй. Или сам затрепыхался?

И Фома сразу выстрелил. Почти не целясь.

И ничего не случилось. Только банка звякнула и  шевельнулась.

– У-у-у! – разочарованно пронеслось над Стрелкой. И Лодька сразу понял: Фома не промазал, но и не разбил банку. Видно, "пуля" задела посудину по касательной. Выстрел для чемпиона Неверова явно не лучший...

Лодька спросил с насмешкой и облегчением:

– Ну что? Можно уже шевелиться?

Подскочил Борька, схватил и катнул в траву банку, сдернул с Лодьки кемель и очки.

– Иди сюда, Фомочка, пощупай его штаны. Сухие...

– Верю, – усмехнулся Неверов, старательно пряча досаду.

– Тогда давай ножик, – не отступал Борька.

Фома подошел, поднял банку:

– Вот зараза. Я же ей точно в середку вляпал... Бронестекло, как в танке...

– Ты, что ли причину ищешь? – настырно спросил Борька. – Жалко отдавать, что проиграл?

Фома глянул на него, как на глупого младенца: за кого, мол, ты меня принимаешь? Вынул из кармана аккуратных (даже со следами стрелок) брюк похожий на зеленую рыбку нож.

– Пользуйся, Севкин.

Лодька взял. Ощутил скользкую тяжесть в ладони. И радость: такая вещь!

Но радость была лишь на миг. Лодька увидел  лицо Неверова. Не нынешнее, а то, каким оно было недавно: когда Фома, свистя проволочной шпагой прижимал Севкина к поленнице – прищуренный, ухмыляющийся, довольный...

В блестящее колечка ножа была продернута тесемка из сыромятной кожи – такая же, какой шнуровали мяч. Завязанная в петлю. Лодька надел ее на палец, покрутил нож в воздухе. Сказал задумчиво:

– Нет, Фома, не буду я им пользоваться... – Он с размаха пустил свой трофей высоко вверх и назад. Блестящая ручка изумрудом сверкнула в синеве. Нож улетел на территорию пекарни.

(Там он, конечно же, затерялся среди груд пустых ящиков и ржавых форм для хлебной продукции, сваленных у стены. Никто не найдет теперь, никто даже не проберется в "производственную зону", где полно сторожей...)

Это было самое правильное, что Лодька мог сделать. Так он считал и тогда, и потом. Все молчали. И ощущали, что авторитет Фомы плавно съехал на несколько делений вниз.

Впрочем, Фома сделал вид, что ничего не произошло, только шевельнул бровями. Посвистывая, опять поднял банку. Стал разглядывать: почему же она, стерва, не разлетелась от попадания?

Появились Атос и Лешка Григорьев. Цурюк, Костик  и Фонарик тут же взахлеб поведали им, что произошло.

– Фома, тебя мозги на месте? – спросил Атос. – А если бы ты ему в лицо вмазал?

Фома пренебрежительно сообщил, что мозги у него на месте и руки тоже. И что этими руками он никак не мог вмазать Севкину в лицо, если целился в банку. А если бы и попал в нос или щеку, никакой беды бы не было.

– Я же не шайбочкой, а глиняным ядрышком бил. И натягивал вполсилы. Потому, видать, посудина и уцелела.

– Врешь ты! – взвинтился Борька. – Ты шайбочкой! Сам говорил!

– Мало ли что говорил! Это чтобы Севкина попугать. А по правде – сухой глиной. А если железом, разве эта склянка уцелела бы?

Фома прочно поставил банку на выступ поленицы, широко отмерил опять десяток шагов, вскинул рогатку. "Щёлк!" – это шайбочка ударилась о стекло. Банка уцелела.

– Вот сволочь, – сказал Фома. Он, кажется, всерьез растерялся.

Несколько человек разом выхватили рогатки – Синий, Рашид, Лодька, Борька, Фонарик и даже Лешка. Встали неровной шеренгой перед поленницей. Шайбочки нашлись у всех.

– Э! Банка-то моя, – снова напомнил Цурюк.

– Была банка, будут осколочки, – пообещал Лешка. И выстрелил первый. Его шайбочка рикошетом ушла от скользкого стекла. Тогда ударил общий хлесткий залп! Но зеленая банка выдержала и его.

Стреляли еще несколько раз. Банка звякала, подскакивала и наконец слетела в траву. Но по-прежнему не было в ней ни единой трещинки.

– Заговоренная, – решил Атос. – Ее надо увековечить.

– В тетради Шурика?! – обрадовался Фонарик.

– Это само собой... А еще как памятник. Синий, сгоняй домой, принеси молоток и большие гвозди.

Если бы это сказал Синему кто другой, тот послал бы такого известно куда. Но с Атосом нахальничать – себе дороже. Толька подхватил с травы свой кемель и рванул. И через три минуты вернулся с пучком длинных граненых гвоздей в кулаке, с молотком за поясом.

Атос достал с поленницы длинную жердь, которая лежала там с незапамятных времен. Банку надели на ее тонкий конец. А толстый – при общем старании и шумных советах – прибили над сараем. Для этого пришлось забраться на самую высокую точку дровяного штабеля, сложенного у бревенчатой стены. Теперь банка сверкала в полутора метрах над крышей двухэтажного сеновала.

По ней пальнули еще несколько раз, но без успеха (многие просто не попали).

– Будто главный камень в Изумрудном городе, – сказал Валерка Сидоркин, прочитавший недавно всем известную книжку.

– Ну что? – обратился ко всем, кто был на Стрелке, Атос: – Пойдем, погоняем мячик у цирка?

– Лучше на Пески, купаться, – проявил остатки самостоятельности Фома.

Играть в футбол и купаться, – хотелось почти одинаково.

– Давайте голосовать, – сказал любивший порядок Атос.

Проголосовали. Только Лодька замешкался, не поднял руку, считая чужие голоса. И оказалось, что теперь все зависит от него.

– Севкин, ты как? Давай, – поторопил его Атос.

– Я за футбол...

– Ну, конечно, – нанес последний укол Фома. – Севочкин не спросился у мамы. – Он никогда не ходит на Пески, если она не разрешит.

Это была жиденькая такая попытка мести. Лодька глянул на Фому прямо и ответил бесстрашно:

– Да, я всегда говорю маме, если иду купаться. Так мы с ней условились. И что?

– Я тоже всегда отпрашиваюсь у мамы, когда собираюсь на реку, – так же храбро сообщил Фонарик.

Все засмеялись, потому что велика была разница: похожий на одуванчика маленький Фонарик и вполне уже самостоятельный пацан Лодька Глущенко Но смех не был обидным для Лодьки. Скорее – это еще одна пилюля Вовке-Фоме...