Текст книги "Я дварф! Невозможная руна (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Вот как, – сказал Рун.

Кельд и Хар переглянулись и словно бы отодвинулись от нас.

– Дорн Меднорук хитёр, подл и проиграет, – сказал я, наблюдая за их реакцией. – Свартскард возьмёт Кхар-Дун.

– Не стоит говорить так об уважаемых дварфах, – наклонился ко мне Кельд.

Я наклонился к нему в ответ, звякнув кольчугой, и с интересом заглянул ему в глаза. Он смутился и отвёл взгляд.

– Каждому дварфу нужно заслужить уважение. А не просто родиться в нужной семье, – неожиданно вставил Ниск.

Все посмотрели на него с удивлением. Я лично потому, что уже забыл, что он рядом. Ниск смутился и опустил нос в кружку.

В общем, беседа не задалась.

Впрочем, у кого как. Я с отцом отошёл на священную половину Великого Чертога, и мы провели прекрасное время до длинного периода сна. Я рассказывал ему разные вещи, что увидел. Он мне – про то, что произошло в Медном Горне за время моего отсутствия. Странное дело, но у него рассказ выходил интереснее.

На следующий день вернулись те, кто относил медные треножники в Эйдскель, и принесли первые новости. Они рассказали, что сами видели со стены, как свартскардцы разобрали стену своего лагеря и выкатили осадные машины. Три большие башни на колёсах и много приспособлений, похожих на проходческие щиты для опасных пород. К несчастью, их, то есть носильщиков, прогнали со стены и отправили домой, потому что они были плохо вооружены. Но это глупость, потому что они бы и своими легкими небоевыми кирками смогли наколотить с десяток свартскардцев, как мы в прошлый раз.

Это были совсем короткобороды.

Я в тот день с утра отправился в мастерскую гравёров и начал показывать им руны. Мне хватило ума не тратить свои силы чтобы пробудить в них магию, но многие пробовали. Конечно, это и близко не было великолепием Раудмаля. В Медном Горне, считая отца, было всего шесть гравёров и столько же подмастерьев, которые сейчас были в Эйдскеле.

Это был хороший день.

Глава 15

Новые новости пришли на следующий день. Они тянулись к нам вместе с носильщиками посообразительнее, которые вдруг поняли, что они лишние в крепости, которую осадили. И хотя Медный Горн находился как бы на отшибе, заметно ниже других крепостей, и обычно тоннели, ведущие к нему, были пустынны, поскольку там ходили только те, кто шёл именно в Медный Горн, сейчас большинство других путей было занято подходящими хеймарами подкреплений и вереницами носильщиков с едой. Поэтому некоторые шли нашими тоннелями.

Скажите, мне стоит заморачиваться с иллюстрациями?

Если стоит заморочиться, но делать их получше, тоже скажите.

Свартскардцы подогнали свои башни к стене Меднорука на середине моста. Меднорук решил удерживать её и выставил там могучий заслон. Но свартскардцы не пошли на приступ. Они стояли и просто стреляли с башен по тем, кто находился на стене. Башни были слишком высокие, явно построенные для приступа стен Эйдскеля.

– Неужели никто не сказал Меднорукy план Грима? – поразился Торв.

– Уль и другие сказали, – ответил Грим.

– Я тоже передал описание плана одному из людей Меднорука, – вдруг вставил Ниск.

Все хмуро посмотрели на него. Он, несомненно, слишком много себе позволял. Вечно влезал в разговоры старших, что-то записывал, куда-то ходил, с кем-то говорил. Иногда я вообще забывал, что он не просто ходит за нами с грифелем, а слушает вообще всё.

Но сейчас его поступок был кстати.

Грим только медленно кивнул.

– Значит, Меднорук всё знает, – сказал Грим. – И всё равно решил держать свою стену...

На следующий день к нам принесли и первых раненых. Все они были ранены из арбалетов. Принесли и первые тела.

После этого поток новостей пошёл плотнее.

Уль сделал то, к чему готовился. Когда свартскардцы подвели свои укрытия к самой стене и начали не торопясь разбирать её, Уль повёл свой хирд в атаку. Они дошли до самых башен, уверяли израненные выжившие.

– Их там ждали, – только и обронил Грим.

Свартскард выставил своих достаточно далеко от стены, чтобы до них не добивали метатели копий, которых привёл Дорн Меднорук. Да и арбалеты едва доставали.

Уль пал.

Как и многие другие.

Они разрушили несколько укрытий. Много, как говорили выжившие.

– Недостаточно, – буркнул Грим.

Потеряв лидеров и истекая кровью под штурмовыми башнями Свартскарда, с которых на них сыпались арбалетные болты, как щебень из опрокинутой вагонетки, фейтхолльцы отошли к стене. Во вторую вылазку идти было уже некому.

Свартскардцы не торопясь разбирали стену Меднорука на Кхар-Дуне, пока кто-то всё же не решил, что надо отходить. Сначала отошли метатели копий. У них не было щитов, и они особенно страдали от постоянного обстрела со штурмовых башен. За ними начали отходить другие.

– Скорее всего, всё было иначе, – сказал Грим. – Те, кто рассказывают, сами верят в то, что говорят. Но на деле слишком многие были ранены. Чтобы отнести их назад, потребовалось слишком много бород. Кто-то обернулся и увидел, как множество дварфов уходят к Эйдскелю. И решил, что началось отступление. Ведь трудно оставаться спокойным и разумным в такой обстановке. К тому же Меднорук сидел в Эйдскеле, а все храбрецы пали в вылазке.

Так или иначе, но фейтхолльцы бежали, оставив стену на Кхар-Дуне.

Само по себе это мало что значило. Таков и был изначальный план Грима.

Вот только этим всё не ограничилось.

Свартскардцы заняли стену, укрепились на ней, остановились на долгий отдых. А потом, частично разобрав укрепления, чтобы сделать проходы, подтащили свои башни к стенам Эйдскеля. Тем самым, что не уступали им высотой, а местами, благодаря мосткам Стурa, даже превосходили.

А когда они пошли на штурм, никто им не сопротивлялся.

Меднорук, увидев, как мало у него осталось воинов, ушёл за подмогой. Зачем-то забрав с собой и аристос.

Остальные же дварфы, уже знавшие о том, что сделал Дрогн с треножниками, и вымотанные обороной стены на Кхар-Дуне, впали в уныние и не хотели больше сражаться. Нашлись те, кто призывал к бою. Но всё больше и больше отрядов уходили, а в ответ на упрёки просто показывали свои раны. Или тела своих хирдманов.

Таким был и отряд из Медного Горна.

Из тех, кого я знал... хорошо, потому что работал вместе с ними, погиб мой племянник. Я сам вырезал его имя на Стене Памяти в родовой галерее.

У дварфов не было человеческого способа времяпрепровождения вместе. Мы или работали, или пили. Поэтому потеря близких, возможно, всегда оставалась скорее личной трагедией. Остальные старались жить дальше.

Правда, иногда, в особые дни памяти, женщины собирались вместе и рыдали. Мы, мужчины, могли при этом присутствовать. Это считалось чем-то вроде официального выходного. Если ты не мог сдержать эмоций, разрешалось побыть одному. Или просто отвернуть бороду к стене.

Четыре имени добавились на нашу родовую Стену Памяти в тот день.

Двое погибли за стеной, и их тела не смогли вынести.

Ещё восемь были ранены. Из них двое тяжело. Одному разрубили нижнюю челюсть, потому что его шлем был не боевой, с плохой защитой лица. Второму попали копьём чуть ниже нагрудника и пробили бок почти насквозь. Было трудно поверить, что он сможет выжить.

Это был мой двоюродный племянник.

Всего же в тот день в крепости нанесли на Стены Памяти шестнадцать имён.

Для Медного Горна это было очень давно забытым ужасом. Последний раз подобное случалось лет двадцать назад, когда из вылазки не вернулось двенадцать короткобородов. Но это было ещё до Уля. И после такого больше никогда не происходило.

Цитадель окутала мрачная тишина.

Мало кто смеялся.

Зато часто можно было услышать женский всхлип.

Это был плохой день.

А потом пришли свартскардцы.

Подгоняемые бронзовым звоном тревоги, мы одоспешились, собрались, попили пива, поехали на вагонетке к выходу в тоннель, ведущему в Эйдскель, снова попили пива, построились, вышли в предбанник. Встали у внутренней двери на небольшом пятачке так, чтобы валун упал перед нами и покатился по жёлобу, не задев, и стали ждать.

Старейшины, как это у них принято, залезли в стрелковые галереи.

Наконец наружную дверь открыли.

Свартскардцев было всего шестеро. Очевидно, переговоры. В принципе, можно было бы поговорить с ними и через стрелковые щели у входа, но, видимо, старейшины надеялись, что наши хорошие доспехи и массовка из сотни дварфов позади нас будут весомым аргументом.

Свартскардец был немолод. В его чёрной бороде серой пылью проступала седина. Широкий даже для дварфа. Очень спокойный. Его броня выглядела так, будто её не чинили уже много сезонов: с вмятинами и даже прорубами, но глубоко чёрная и поблёскивающая бронзой в нужных местах. Щит за спиной был чёрный, с бронзовым фонарём. Не нарисованным. Настоящим. Должно быть, какой-то знак ранга.

Борода у него была заплетена короткими толстыми косами и удерживалась широкими бронзовыми кольцами, но без особых украшений. Мы в Фейтхолле делали заметно вычурнее.

И ещё я заметил, что вошёл он так спокойно, будто был уверен: уйдёт, когда захочет.

За ним двое несли скрижаль.

Здоровенную.

Похожа формой на распашную дверцу из американского салуна, только цельную, с желобом под линию разлома посередине. Вся густо исписанная мелкими рунами. Похоже, на каждой половине текст был одинаковый.

Свартскардец дождался, пока её прислонят к стене. Потом сказал, повернув голову к стрелковым галереям, что выдало в нём некоторый опыт:

– Свартскард предлагает Медному Горну мир.

Старейшины молчали.

После напряжённой паузы Рун Хранящий Память наконец спросил:

– На каких условиях?

– Медный Горн признаёт власть Свартскарда.

За нашими спинами никто не возмутился. Никто не заворчал в бороду. Просто тишина стала тяжелее.

Свартскардец продолжил всё тем же ровным голосом:

– Нам нет дела до ваших дел внутри ваших тоннелей и залов. Ваши старейшины останутся старейшинами. Ваши законы останутся вашими законами. Ваши мастерские продолжат работу. Мы не требуем подарков и доли на «общее дело».

Произнося «общее дело», он сделал рукой едва заметный знак насмешки.

– Нам не нужны ваши женщины. Не нужна ваша руда. Даже ваше пиво вы сможете оставить себе.

Он оскалился какой-то ему понятной шутке. Потом чуть повернул голову в нашу сторону. Я почувствовал тепло с той стороны, где стоял Торв.

– Нам нужны вы сами. Сорок восемь бород. Двадцать четыре в броне. Со щитами и хорошими шлемами. Остальные попутчики. Нести щиты, пиво, еду. С запасом на шесть дней пути. Советую дать каждому хорошую тачку.

– Для чего?

Судя по голосу, это был Кельд Печать. Он спросил медленно и осторожно, будто провёл пальцами по бороде.

– Стоять и ходить с нами в строю, – спокойно ответил свартскардец.

На этот раз за спинами всё же прокатился тихий гул.

Свартскардец повысил голос:

– Покажете себя достойными, шестерым лучшим позже дадут хорошие щиты. Шлемы. Кирасу.

Торв рядом со мной тихо выдохнул сквозь зубы, и меня окатила волна жара, будто кто-то махнул в мою сторону опахалом над углями.

– На сколько сроков?

Это был Хар Белобород. Он тоже спросил осторожно. Но чувствовалось, как в нём кипит раздражение.

– Сначала на три срока роста толстошлемников.

Мой отец тут же спросил:

– А потом?

– Пока Свартскард ведёт войну. Всё есть в скрижали.

– То есть навсегда, – сказал отец тихо, но так, чтобы свартскардец услышал.

Свартскардец снова усмехнулся. Не зло. Скорее как мастер, которому указали на очевидное. Мол, приятно иметь с тобой дело, схватываешь на лету.

Но слова его были совсем не добрыми.

– Откажись, – спокойно сказал он. – И следующий разговор мы будем вести на языке железа и бронзы.

Он обвёл взглядом наш хирд.

– Тогда в вашей крепости станет меньше бород. И мы пришлём сюда сотню бород, которых вы будете кормить.

Небольшая пауза.

И уже без улыбки:

– Вернее, ваши вдовы.

После этого он положил ладонь на скрижаль.

– Тут всё записано.

И сделал шаг назад.

Пришедшие с ним развернулись и ушли во тьму.

Уже почти скрывшись, свартскардец остановился и повысил голос. Меня машинально потянуло шикнуть на него. Он же почти за стенами! Но потом я вспомнил, что они в почти безопасном тоннеле.

– После следующего длинного периода сна, если никто не придёт от вас, я буду знать ответ.

Он ушёл.

На стрелковых галереях вдруг послышалась возня и крики. Мы бросились наверх, не понимая, что произошло. Оказалось, Кельд Печать и Хар Белобород пытались заставить стражу выстрелить свартскардцам в спину. Но мой отец и Рун Хранящий Память запретили это делать. Тогда Кельд и Хар попытались отнять арбалеты сами. К счастью, вход на галереи был совсем рядом, и мы успели вовремя. До драки дело не дошло. Почти.

Кельд и Хар протиснулись мимо нас и ушли.

Вскоре мы собрались снова. Такое дело нельзя было решать малым кругом. Но четыреста дварфов Великий Чертог уже не вмещал, поэтому собрались в большом гродсале. То есть на пастбище. Каверна там поднималась уступами, напоминая амфитеатр, и места хватало с запасом. Возможно, поэтому туда набилось и множество дварфиек. Такого давно не было, но никому и в голову не пришло их выгнать.

Многие поверхностные люди, то есть те, что с поверхности, да и я сам поначалу, сказали бы, что общество дварфов устроено просто. Мужчины работают, воюют, сидят в советах, спорят о руде, бронзе, пиве и стенах. Мужчины заключают сделки, ведут караваны, командуют хирдами, держат щиты в проходах. Снаружи всё выглядело именно так.

Но чем дольше я жил среди дварфов, тем яснее понимал: снаружи и внутри у нас были разные миры.

Снаружи родовую галерею представлял мужчина. Внутри же родовая галерея принадлежала женщинам. Не по закону, не по рунам на медной пластине, не по старому зароку, который можно зачитать перед всеми. Просто принадлежала. Как верстак принадлежит мастеру, даже если стоит в общей мастерской. Как кружка принадлежит тому, чьи пальцы годами держали её за ручку.

Дварф мог быть старейшиной, мастером, хирдоводцем, знаменитым охотником, хоть трижды отмеченным богами. Но, вернувшись в родовую галерею, он оказывался там не хозяином, а тем, кто пришёл домой. А домом управляли дварфийки.

Они знали, где лежит каждая вещь. Кто с кем поссорился, и как ведет себя с женой. Кто врет, что ходил в Великий Чертог пить, а сам работал у соседей. Кого можно женить, кого нельзя подпускать к чужой дочери, кому пора дать отдельное ложе, а кому ещё рано иметь даже собственную кружку с крышкой.

Мужчины могли сколько угодно грозно сидеть в Великом Чертоге и принимать нерушимые решения, но если родовая галерея отворачивалась от решения, это решение начинало хромать. Сначала незаметно. Потом очень заметно. Хлеб оказывался не там. Пиво выдавалось не вовремя. Двери почему-то были заперты и все тетушки заняты. Нужные люди вдруг ничего не слышали. А ненужные слышали всё.

Именно поэтому с дварфийками спорили осторожно.

Туда же принесли скрижаль. Мы с отцом стали по очереди читать её вслух. Как осторожны и тихи были Хар и Кельд при встрече со свартскардцем, так же грубы и громки они были теперь, поливая руганью почти каждую строку. Нам удалось прочитать хоть сколько-то только после того, как Грим поднялся и подошёл к нам.

Это было грубо. В центре сидели старейшины. Хранитель Памяти указал ему на это.

– Я ничего не слышу, – ответил Грим.

Вместе с ним подошли Торв, Стур и Браск. Теперь они молча и хмуро смотрели на Кельда и Хара всякий раз, когда те пытались нас перебить. Да еще и как-то так получилось, что мы пришли с оружием. И не мы одни.

Свартскардец всё же соврал.

И пиво, и руду от нас требовали. Но только если в Медный Горн приходило войско Свартскарда. Его следовало чинить и кормить. Впрочем, отдавать нужно было лишь половину того, что есть на складах.

Отец дважды прочитал вслух строчку о том, что каждый, кто примерно три года (опять эта дрянь с взрослением камнежора) был в войске Свартскарда, или бился вместе с ними пять раз, или участвовал в большой битве и проявил себя достойно, становится соратником. А соратники имели право на торговлю с любым другим соратником или свартскардцем. Я не понял, почему это важно.

– Потому что в Фейтхолле торговать может только фейтхоллец. Почему ты думаешь, мы не снаряжаем караваны никуда, кроме Фейтхолла? – ответил отец.

– Или почему мы не таскаем с собой плоты и тачки с добром на обмен? – добавил Грим.

Хм. Действительно. Мы продолжили чтение. И хотя Кельд и Хар заметно притихли, теперь всё громче повышали голос уже их родичи.

Из-за того, что я отвлёкся, я пропустил момент, когда началась драка.

Кельд и Хар уже давно не слушали нас и призывали не слушать других. Они говорили разумные вещи: что Свартскард наш враг, что нельзя ему верить, что свартскардцы алчны и сами первыми это признают.

И что нет чести в предательстве.

Им следовало бы говорить только последнее. И этого было бы достаточно. Но они зачем-то говорили и всё остальное. Может, потому что многие из женщин, пришедших сюда и привыкших к женским сборищам, слишком глупо и смело отвечали. Кельд уже давно орал на тётушку Торва. А это была не просто тётушка. Мать Торва умерла родами, так что она была ему вместо матери. Тётушка была боевитая, и, пожалуй, можно понять, почему Торв такой, какой он есть.

Трудно сказать, что именно случилось. Некоторые говорят, что тётушка Торва дёрнула Кельда за бороду, но так говорят те, кто и про Кельда говорит, что он хороший дварф, а я думаю, что это не так. Я больше верю в то, что говорят другие.

А другие говорят, что старушка тыкала пальцем в него и Кельда и говорила, что список на их Стене Памяти за всё это время не удлинились ни на одну строку.

А потом она сказала, что он хочет втравить весь Медный Горн в войну, потому что у него слишком много «общих дел» с Фейтхоллом, а до дел Медного Горна ему дела нет. И что он готов за эльфийские тряпки и золото рискнуть всеми в Медном Горне.

А третьи говорили, что она вовсе даже не с Кельдом говорила, а сказала все это его матушке, а потом толкнула её так, что она упала на руки золовок и закричала.

Все сходятся в одном: Кельд выхватил из рук стоящего рядом с ним родича богато украшенный боевой топор и ударил тётушку Торва.

Все тогда замолчали, только несколько дварфиек испуганно завизжали. Все и так давно отошли подальше от скандала, а тут и вовсе отпрянули. Некоторые, в основном дварфийки помоложе, бросились к выходу.

Тётушка Торва пронзительно и страшно, булькая кровью, закричала, будто ей прыгунок в лицо вцепился. И тогда Кельд ударил снова, оборвав крик.

Позже, думая об этом с отцом, мы решили: Кельду могло бы всё сойти с рук. Он бы, должно быть, отдал много добра в виру за её жизнь.

Да и, как говорит отец, было уже пару раз что-то похожее. Ничего не предвещало произошедшее дальше. Кельд Печать мог бы кричать на Грима. Мог бы спорить со мной. Мог бы обвинять Свартскард, Фейтхолл, Меднорука, богов и саму породу под ногами. Но он ударил женщину, которая была для Торва почти матерью. Больше того, он слишком давно был старейшиной, чтобы остановиться на этом. Чтобы даже в ослепляющем гневе помнить о границах допустимого. Возможно, он полагал что не перешел их. И он убил её.

Не в тёмном углу. Не в семейной ссоре. Не там, где потом можно заплатить виру и сделать вид, что трещина в своде затянулась.

Он убил её при всей цитадели. Возможно, так он хотел показать, что его следует слушать, а не говорить одновременно с ним. Трудно сказать. Однако Кельд забыл важную вещь.

Сегодня тут был Торв. И это был не тот Торв-ткач, кем он был раньше.

Глава 16

Позже произошедшее назовут Кхар-Мугом. Отчасти потому, что у дварфов вообще не очень хорошо с красивыми названиями. С другой стороны, слово подошло удивительно точно.

«Кхар» – гнев, с оттенком божественной кары. «Муг» – кружка.

Кружка в гневе.

Честно говоря, я думаю, что название родилось из-за того, что в тот момент Торв схватил первое, что оказалось у него под рукой. А под рукой у него, как всегда, была кружка. Точнее, он как раз из неё отпил.

Первый удар он нанёс ею.

Возможно, второй и третий тоже.

Трудно сказать.

Я малость пропустил начало. Да и вообще всё, что произошло перед тем, как полилась кровь, узнал потом уже из рассказов. В тот момент я просто вдруг увидел, что Торв кого-то ударил, кто-то уже лежит на полу, вокруг ревут, а к Торву со спины подкрадывается один из рода Белобородов, занося весьма изящно отделанный золотом бронзовый топор. Наверное, раритетная вещь. Досталась ещё от прадеда, не иначе.

Я пнул его в колено.

Он совсем не по-дварфийски вскрикнул от боли и завалился на бок. Я тут же вонзил клюв кирки ему в шею, чуть выше брони, провернул, выдернул и едва успел подставить щит под удар другого. Не опуская щита, развернул кирку и размозжил напавшему колено. Кто бы там ни был, он напал на меня, так что особых сомнений я не испытывал. Ещё прежде, чем он успел упасть, я обратным ударом снизу загнал кирку ему под бороду.

Я до сих пор горжусь этим ударом.

Кажется, в тот момент я даже взревел что-то. Не слова. Просто звук. От восторга. Тут же осмотрелся, не подкрадывается ли кто-нибудь ещё.

Подкрадывался.

Я зацепил его щитом, ударил в лицо бронзовым краем, просто чтобы ошеломить, а потом пнул в ногу. Уже не чтобы убить. Чтобы уронить. Обездвижить. Добить потом.

На удивление легко всё получилось.

То ли сказались мои постоянные тренировки, то ли отсутствие их у моих врагов. Хотя, конечно, всё равно приходилось с ними возиться. Белобородцы и родичи Хара Крепи, кинувшиеся им на помощь, были хорошо забронированы, оставляя открытыми только ноги выше колен и руки до локтей. Да ещё их щиты постоянно мешали. Приходилось отклонять их своим, сбивать вниз, пинать, ловить момент.

Но у меня получалось.

Схватка, как мне кажется, была довольно короткой.

Фактически я помню только одно: всё это время я старался держаться за спиной Торва, который шёл вперёд. Без особо хитрых тактических приёмов. Я вот разве что не танцевал, перемещаясь вокруг своих врагов. А это очень непросто для дварфа, мы предпочитаем упереться ногами в камень как следует и просто молотить всех вокруг. Но Торв просто пёр вперёд, и приходилось не отставать.

Вперёд он пёр как бульдозер. Щита со спины Торв так и не скинул. Просто сорвал своё уродливое кайло и пошёл с ним против толпы, расшвыривая дварфов ударами. Кружка, похоже, разбилась уже после первых нескольких ударов. Но легче от этого никому не стало.

Торв не орал.

Вот что было страшнее всего.

Он рычал. Глухо. Будто где-то внутри него открыли горн, и теперь оттуда вместе с жаром выходил звук.

Один из белобородцев попытался принять удар на щит. Торв вбил щит ему в лицо вместе с рукой. Второго он ударил рукоятью кайла, с хрустом вмяв бороду внутрь лица. Тот отлетел в сторону. Кто-то попытался ударить Торва сбоку киркой, но Торв повернулся, и удар скользнул по кольчуге. Не думаю, что прошло больше трети секунды, а Торв уже отдал долг, ловко успев обвести своим кайлом поднятый щит и вогнать толстый, тупой и грубый колун в изящный шлем, украшенный бронзовыми выпуклыми барельефами. Шлем разлетелся на куски, из дварфа брызнула кровь.

И всё это время я держался у него за спиной. Не потому, что боялся. Ну, может, слегка опасался, что он меня не узнает. Но в основном потому, что рядом с Торвом внезапно оказалось очень понятно, куда идти и кого бить. Он ведь всех знал в лицо.

В какой-то момент Торв стал ещё больше напоминать бульдозер: теперь попавшиеся ему на пути в основном не отбивались. От него разбегались, пытаясь выйти ему за спину. Но это самые сообразительные. Обычно просто пятились, стараясь уйти с дороги, спрятаться за другими. Ну а за спиной Торва уже были мы. Вначале я. Потом еще и Стур.

Грим что-то орал. Кажется, что-то про Хара.

Я остановился, огляделся и увидел Хара Белоборода. Его волокли прочь через весь грот пара его родичей. В спине между лопаток торчало копьё Грима.

Хар ведь был без брони. Массивное дварфийское жало копья, наверное, на человеческую ладонь вошло в его спину. Но у него были хорошие шансы выжить, если он уйдёт. И тут он вздрогнул, а в его спине будто внезапно вырос цветочек. Это меня весьма удивило. Я сощурился, присматриваясь. Тут Хар снова дёрнулся, и одновременно с этим появился ещё один цветочек. Арбалетный болт, дошло до меня. Глаз не успевал заметить его в полёте, фиксируя только оперение при попадании.

Напрасно он не надел броню.

В какой-то момент я остановился, уткнувшись в спину Торва. Перед ним стоял Кельд.

Несмотря на своё состояние, весьма болезненное и вообще со всех сторон неудобное, он стоял прямо, задрав голову, и смотрел на Торва с яростью. Торв тоже смотрел на него. Потом без замаха рубанул. Я пропутил момент, когда Торв сменил кайло на топор, подобранный у убитого. Ему всегда нравились топоры.

Я даже не сразу понял, что произошло. Просто Кельд вдруг стал ниже. А его голова почему-то отскочила чуть вверх, прежде чем упасть и подкатиться прямо мне под ноги. Проследив взглядом за ней, я вдруг обнаружил, что вокруг лежит полно убитых дварфов.

В том числе мать Кельда. Судя по страшным ранам, её убило кайло Торва. Должно быть, она пыталась закрыть собой сына, когда это не удалось другим родичам. Хороший ход. Я бы скорее убил себя, чем ударил одну из почтенных дварфиек своей крепости.

Если бы такое случилось до того, как я ушёл с Гримом. Торв их просто смёл. Теперь же он стоял неподвижно. Над телом своей тётушки. Будто не решаясь к ней приблизиться. Я осмотрелся вокруг.

Я, в общем-то, странный. Поэтому все эти человеческие штучки, когда за долю секунды понимаешь по выражению лица, по тону, по тому, как на тебя посмотрели, что ты сказал что-то не то, сделал что-то не так, что ты кому-то не нравишься или сейчас начнётся скандал, это всё не про меня.

Я больше полагался на другое. Я точно знал, что делать. Я точно знал, с кем я. И я точно знал, кто против меня. Например, тот, кто пытается убить Торва. Или осуждает нас. Или стоит с топором напротив. Очень рационально. Очень удобно. Мне раньше в жизни этого сильно не хватало.

Никаких колебаний.

Кристальная ясность.

Но вот прямо сейчас, прямо сейчас меня догнал ужас. Не мой обычный, дварфийский. Не тот, который приходит в тёмном тоннеле, когда слышишь в глубине скрежет множества лап. И не тот, который накатывает перед обвалом, когда свод вдруг начинает тихо потрескивать.

Нет.

Это был какой-то очень человеческий ужас.

Он пришёл внезапно. Будто меня догнал кто-то быстрый и тяжёлый. Чувство оказалось почти физическим. Как будто мне начали гравировальной стаместочкой скрести кости. Потому что я вдруг понял, что вокруг лежат не враги. Это Медный Горн. Моя цитадель. И мы только что устроили тут бойню.

К моему удивлению, на нас не глазели с явным осуждением. В основном все были заняты примерно тем же самым, что и мы.

Родичи Белоборода и Кельда были довольно многочисленны. Лучше вооружены, богаче одеты. Возможно, Торв даже мог бы отличить их лица от остальных лиц. Я – нет. Но я, видимо, всё же был на самом близком к аутизму дварфийском конце спектра, потому что остальные вычислили их легко.

Прямо сейчас их лупили.

И в самом деле часто кружками.

Рода Белоборода и Крепи сломались быстро. Не потому, что их было мало, и не потому, что они были трусами. Просто против них оказались охотники, привыкшие убивать дварфов. Против дварфов, не стоящих в хирде, мы были ужасно эффективны. Мы незаметно для себя привыкли к смерти и крови, хотя и не искали славы. Мы просто убивали вооружённых родичей Кельда и Хара одного за другим, без жалости, как в тоннеле против твари, которую нельзя оставить за спиной.

И тогда наружу вырвалась ярость Медного Горна. О которой Скьель даже не подозревал. Старые обиды, долги, унижения, голодные годы, торговля через Фейтхолл, чужие решения за весь хейм. Белобородов и Крепь били уже не только оружием. Кружками, отнятым оружием, камнями, голыми руками. Многих убили сразу. Остальные бежали в свои родовые галереи и заперлись там.

Грим самоустранился. Он больше не хотел командовать резнёй. Порядок навёл отец Скьеля. Он сумел усмирить толпу и предложил запершимся уйти из цитадели немедленно. Обещал им жизнь. Но удержать Медный Горн уже не смог. Когда двери открылись и изгнанники стали выходить с мешками и тачками, на них снова набросились. Формально из-за ключей, которые те пытались унести. На деле – потому что кружка уже перевернулась и пиво не собрать назад. Кхар-Муг уже начался.

Дварфы трудно поднимаются против своих. Очень трудно. Свод можно проклинать, старейшин можно ругать, родичей можно ненавидеть десятками лет, но всё это остаётся внутри стен обычая. Пока кружка стоит на столе, хейм ещё хейм.

Но когда кружка переворачивается, она уже не выбирает, на кого пролиться.

Кхар-Муг не был справедливым. Справедливость требует меры, свидетелей, виры, старых слов и холодных голов. А тут головы были горячими, руки сильными, и каждый помнил свою обиду так ясно, будто её только что вырезали у него на бородном кольце. Никто не считал себя первым. Каждый мстил. Может, даже не за себя. За тётку Торва. За погибших у Эйдскеля. За медь, уходившую через чужие руки. За пиво, которого не хватало. За годы, когда Белобород и Крепь говорили от имени Медного Горна громче самого Медного Горна.

И потому Кхар-Муг был не справедливым судом. Он был тем справедливым воздаянием. Воздаянием помноженным на дварфийскую ярость и упорство.

Кто-то из Белобородов и Крепи пытался отбиваться, или просто умирал молча, с достоинством. Кто-то кричал, бросал вещи и бежал. Не жалели никого. В конце концов оба рода выбросили во тьму, в почти безопасные тоннели. С пустыми руками. Даже без кружек. Многих ещё и полураздетыми. Только когда их крики стихли за дверями, Медный Горн начал думать, что делать дальше.

Отец Скьеля потребовал ключи, позвал Грима и пошёл смотреть запасы. С ним пошли почти все, кроме Торва, который остался сидеть у тела своей тётки. В складских выработках они нашли шесть штабелей медных слитков, каждый примерно на год добычи. Хороший запас. Достаточный, чтобы Медный Горн стал нужен всем.

Там было еще много всего. Чуть олова, чуть железа, куча рассортированных кусочков металлов, которые откладываются внутри камнежоров. В одной куче я заподозрил платину. Потому что е хрен расплавишь, выглядело эта штука максимально хреново, но не выкидывать же. И килограмм 200 серебра. Куда его девать – разве что на дешевую отделку кружек. Для отделки Великого Чертога серебра всегда маловато. Для инструмента оно мягкое. Даже для украшения – стирается. Бесполезный металл. Вот и копится.

Осмотрев все, мы созвали новый сход.

Там отец Скьеля сделал ход. Он вызвал каждого, кто теперь метил в вожди, и предложил идти с ним на переговоры со Свартскардом. Ведь было очевидно: после резни Медный Горн не сможет выставить требуемые сорок восемь дварфов. Все отказались. Он прямо назвал их трусами. Они вскинулись, но рядом стояли Я, Грим и остальные, ещё в крови, и их ярость отступила. Тогда отец Скьеля пошёл сам, взяв только Руна Хранящего Память.