Текст книги "Я дварф! Невозможная руна (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Всё уже было готово. Из тени вынесли бочонок для пива.

– Там девяносто восемь белых камней. И в два раза больше чёрных. Вытянувший белый встаёт к той стене, – распорядился Орвек.

Тем самым он с головой выдал, что сам уже был в курсе того, что будет происходить. По крайней мере, мне и Орму это было очевидно. Мы понимающе переглянулись.

– Зачем жребий?! – не по-дварфийски громко возмутился Торв.

Его злой бас прокатился по Великому Чертогу, заставляя дварфов оборачиваться.

– Разве не очевидно, что...

– Чтобы никого не оскорбить отказом, – шикнул на него Грим. – Молчи.

Аристос потянулись к жребию. Они шли по одному, выстроившись в быстро движущуюся очередь. Опускали руку в бочонок, отходили на несколько шагов, разжимали кулак и смотрели на камень.

Потом кто-то, радостно улыбаясь, шёл туда, куда ему показывал Хродн. Сотники понимали, что имеют дело с дварфами, и дварфы оправдывали их ожидания: слишком зацикливались на жребии и забывали, куда надо идти после него.

Вытянувшие чёрный не стеснялись проявлять недовольство. Первые ограничивались возмущённым ворчанием. Потом один испустил сдавленный крик злого разочарования и с такой силой бросил черный камень о пол, что тот раскололся с треском и разлетелся как шрапнель. После чего так стали делать все, кто вытягивал черный жребий.

– А почему девяносто восемь? – вдруг встрепенулся Браск.

Он всегда лучше видел цифры, чем дварфов за ними.

– Ведь надо сто!

– Потому что, кажется, очевидно: оба сотника пойдут в бой. Ни один из них никогда не согласится остаться, – неожиданно рассудительно ответил Стур.

Тут очередь дошла до нас, но Орвек внезапно преградил нам путь. Вежливо, но непреклонно.

– Мы уважаем и ценим вас, хирд Грима. И не сомневаемся в доблести каждого из вас так же, как в своей. И всё же подумайте. Как мы можем допустить к такому делу не хеймаров Раудмаль-хейма?

После недолгого размышления все, даже Торв, признали очевидную правоту сотника.

Хотя я вот, например, поспорил бы.

К одному из аристос, вытянувший белый жребий, судя по бороде совсем молодому, выбежала дварфийка и, зардевшись почти до помидорного цвета от стыда, вдруг надела на него ожерелье.

Женское украшение. Под бородой его всё равно не видно.

Она спряталась в толпе, но почти сразу из толпы появились другие. Они подбегали к вытянувшим белый жребий, снимали с себя украшения, чаще всего ожерелья из самоцветных камней, надевали на воинов и убегали прочь, гонимые ужасным смущением.

В поход мы выступили через три дня.

Всё это время аристос тренировались и ели.

Тренировались и мы, но не с ними: под начало Грима встало сто двадцать клееваров. И уважаемые седобородые мастера, и совсем короткобородые юнцы.

Трудно сказать, чего в этом было больше: уважения или пренебрежения. С одной стороны, несомненно, доверить нам столько хеймаров – уважение.

Но это были клеевары.

Они ужасно пахли. Хотя это не главное, но важно.

Один из этапов производства хитинового клея выглядел так: в каменный чан кладут дроблёный панцирь, заливают кислым грибным рассолом и добавляют «кислушку» – закваску из слизистого гриба, который растёт на отходах пивоварения. Такие чаны стараются ставить подальше от Великого Чертога и родовых галерей. Вскоре чан начинает громко шипеть: внутри кислота ест минеральную часть панциря.

Важно сделать хорошую вентиляцию и правильно установить над чанами уловители газа, потому что запах он даёт не только ужасный, но и опасный для жизни в сильных концентрациях.

К запаху мы привыкли быстро. В конце концов, в Медном Горне было много камнежоров. И мы делали много клея. Для этого, помимо долгого, примерно в год, «маринования» переработанного панциря в специальной плесени, где важно следить за влажностью и равномерностью её роста, мы использовали ещё и аммиачные башни.

В общем, там моча и гуано.

Получали едкую щёлочную жидкость. Она явно слабее хорошей промышленной щёлочи моего мира. Зато она есть. Это даёт Медному Горну медленный, грязный, но массовый процесс. Когда я был короткобородом, меня иногда звали туда на помощь. Так что меня ужасным запахом было не испугать.

Похоже, и у остальных с этим проблем не было.

Нет, что заставляло нас иногда морщиться в клееварах, так это то, что в их бородах угадывался сероватый оттенок из-за вездесущей пыли от панцирей камнежоров. Самый первый этап – смолоть их в муку.

Впрочем, через три дня мы привыкли и к этому. К тому же, в отличие от многих, у всех наших клееваров были очень хорошие щиты: шесть слоёв грибнины и прочного волокна, выделенного при ферментации из хитина, проклеенные твёрдым хитиновым клеем. Сравнительно лёгкие, хоть и маловатые на мой взгляд, круглые щиты, окованные по ободу полосой железа.

А у десятка мастеров были даже сделанные из такого же композита грибные доспехи. Большие доски-нагрудники, похожие на чешую дощечки, защищающие плечи, живот и ноги до середины бедра, и даже наручи.

При всей своей сомнительности такие доспехи были красивы. Клей мог быть разных цветов, а поверху они покрывали свои доспехи слоем, похожим на лак. И прочным, как какой-то пластик.

Мы выпросили одну дощечку на пробу и после нескольких экспериментов убедились, что пробить её явно труднее, чем бронзовую кирасу Свартскарда.

Вот только эта штука была легче минимум в два раза.

На вопрос, могут ли нам сделать такую броню, мы получили ответ, что это возможно. Но займёт время, за которое камнежор вырастает из только что вылупившейся личинки до полностью взрослого. В основном потому, что для этого нужно было собрать волокна, остающиеся после ферментации хитина, а они нужны всем. Я немного разозлился при этих словах. Не на клееваров, а на Свартскард. У меня тут сроки, а он со своей войной.

Но мастера пообещали, что подарят нам свои доспехи, если мы победим.

В общем, мы подружились.

Глава 5

Грим пользовался уважением среди хеймаров. Орм говорил, да и я слышал от дварфов – рассказывая о битве на Кхар-Дуне дварфы называют Торва, как самого сильного бойца, и Меднорука как удачливого хирдоводца. Потом называли другие имена, в зависимости от крепости самого рассказчика. Часто тех, кто вел их хирдманов в той битве. Но продолжая разговор, можно было выяснить, что все слышали о Берне Одноглазом, и о Гриме. Со стороны Свартскарда тоже иногда называли имена, но всегда разные.

К нашей общей радости, хеймары Раудмаля не пренебрегали тренировками так, как в Фейтхолле. Все они могли сносно работать боевыми кирками, умели действовать щитом и даже ходили в строю, что и вовсе редкость. Я вот этому научился уже попав к Гриму.

Дело, видимо, в том, что в Раудмале очень много дварфов работает в смежных мастерских, и тренировались они одновременно. Очевидно, что они пробовали ходить строем. У нас гравёров было всего шесть, и столько же учеников. И старые мастера вообще не ходили на тренировки. А вшестером... В общем, мы просто весело дубасили друг друга грибными палками.

Хорошее было время.

Грим на тренировках выставил вперёд двадцать самых одоспешенных хеймаров и учил их ходить так. Когда мы сказали ему, что, может, нам стоит встать впереди, Грим рявкнул на нас так, как обычно орал в бою:

– Я скажу, что делать!

Но потом, видимо смутившись своей вспышки, добавил:

– Вы будете нужны мне рядом со мной.

Не сразу, но со временем мы поняли.

Грим тоже решил не вставать в первых рядах. Видимо, он много думал о Дорне Медноруке. И пришёл к мысли, что, оставаясь сзади и видя битву, он сможет сделать больше.

В этот раз Грим изменил подготовку. Он сосредоточился лишь на том, чтобы дварфы научились ходить строем. Отдавать команды голосом и знаками рук для более чем ста дварфов было трудно. Даже в тренировочных залах, достаточно больших, чтобы вместить всех, слышно было плохо. Когда же начиналось движение, то и вовсе не слышно. Тогда он раздобыл малый сигнальный гонг. Полую склеенную из грибнины трубку, дающий громкий сухой звук если по ней ударить. Такие ставились в маловажных местах и отдалённых мастерских. Но слышно было хорошо. И Грим часами заставлял построенный глубиной в шесть дварфов хирд идти вперед под размерной отбивающий такт гонг. Звучало похоже на барабан. Сдвоенный удар был приказом отходить назад. Пятиться. На второй день Грим попытытался ввести приказы для разворота хирда, но это оказалось сложно, и он сломил свое упрямство об колено, сосредоточившись только на том, чтобы хирд мог быстро идти вперед и не разваливаться. И назад. Причем, когда хирд двигался, мы вшестером яростно атаковали его спереди, стараясь нарушить строй. Сначала это было просто. Потом сложно. На третий день нам удавалось только "выковырять" из строя одного-двух щитоносцев. Хорошо это продолжало получаться только у Торва, да и то, потому что Грим периодически менял местами передних и задних, чтобы они тоже привыкли к нападениям.

А еще, в этот раз Грим не стал раздавать нам по десятку. Он оставил главными тех, кто уже был ими: мастеров и старших. Лишь разбил их на десятки и полусотни. Нас же он оставил подле себя.

В Раудмаль постоянно приходили союзники, постепенно заполняя столы в Великом Чертоге. В хейме доставало обеденных залов поменьше, и вскоре пришлось сажать хеймаров и туда. В основном это были хеймары союзных цитаделей, расположенных вокруг Раудмаля. Но пришли и из дальних хеймов.

Из Фейтхолла пришёл Бьёрн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров.

Он объявил старейшинам Раудмаля:

– Я пришёл поднять щит в одном строю с братьями. Отплатить вам тем же, чем одарили меня вы: вместе рубить наших общих врагов. И я не вернусь в Фейтхолл, пока Свартскард не прекратит вести тоннели к вашим скалам!

То есть он пообещал остаться, пока Свартскард не станет безопасным соседом.

То есть надолго.

Это, и то, что с ним пришло меньше сотни человек, только пара десятков из которых были одоспешены как аристос, заставило меня подумать, что у него не всё хорошо в Фейтхолле.

Старейшины и сотники Раудмаля очень обрадовались Берну. И тут же предложили ему возглавить войско на то время, пока они уйдут биться в числе сотни белых.

Тогда Берн и сказал:

– Это высокая честь для меня. Я дорожу такими предложениями от славных хеймаров Раудмаля. Однако не могу не сказать: разве у вас уже нет в рядах многоопытного Грима? Он долгое время водил отряды по диким ходам. Разве не стоило ему первому предложить стать третьим среди вас?

И тут все замолчали.

Берн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров, только что назвал третьего.

И потому третьим стал он. Так исполнилось пророчество Оракула.

Хотя эта должность всё так же называлась сотником, вёл он огромное войско.

Мы выступили из Раудмаля под песни дварфиек. Впереди шли белые аристос, с гордостью неся вплетённые в бороды ожерелья самоцветных камней. Как знак их избранности, на их шлемы были нанесены белые полосы.

Мы шли не торопясь, подолгу останавливаясь в цитаделях. Кроме того, почти сразу разделились на несколько частей и пошли разными потоками. Это было мудро, потому что даже наш хирд растягивался на марше так, что, будь я в Великом Чертоге, успел бы не торопясь выпить полкружки, пока они все пройдут мимо. По моим прикидкам, это минут пятнадцать.

Я пытался подсунуть Гриму идею маршевых колонн, поскольку быстро понял, что даже дисциплинированные дварфы, когда маршируют в таких количествах, неизбежно превращаются в толпу и растягиваются в нитку. Он согласился, что это может помочь. Но сказал, что теперь уже поздно так делать.

Что удивительно, несмотря на все опасения Грима, в пути на наше войско почти никто не нападал. С одной стороны, нам предоставляли проход по относительно безопасным тоннелям. Но так получалось не всегда.

Стур предположил, что живность Подземья просто видит в нас особенно огромного большого и старается убраться с дороги. И даже большие не рискуют связываться, не понимая, что это за страшной длинны ползун гремит множеством ног и железом внутри стен, и тоже не приближаются.

Эта мысль пришла в голову не только ему. И никто не смог убедительно сказать, почему бы ей не оказаться правдой.

То, что это нас теперь боится тьма, воодушевляло дварфов так, как может понять только тот, кто таится выйдя за стены, разрываясь между желанием прибавить свет и необходимостью скрываться, каждые несколько десятков шагов останавливаясь, чтобы слушать тишину. Ведь из тьмы постоянно лезло что-то, что видело в нас только добычу.

Всё же, потратив ещё четыре дня, если судить по периодам сна, мы вышли к границе со Свартскардом.

Тут была большая, ничем не занятая полость. Называлась она Серая Полость. Дварфы любят имена, отражающие суть.

Пол её образовывал твёрдый серый камень, в котором я подозревал гранит. А потолок из сравнительно мягкого камня находился на высоте примерно метров в пять. Видимо, выточенная за столетия потоком, который потом сменил русло, эта полость лишь слегка поросла светящимися мхами по потолку и была довольно тёмной.

Длиной и шириной она была не меньше чем в две тысячи шагов, что очень много. Нет, каверна рядом с Медным Горном была как минимум в сто, если не в тысячу раз больше. Просто Серая Полость была безопасной: выход воды находился высоко в стене каверны, вход, видимо, завалило. Дварфы пробили в неё два прохода, которые, так получилось, один вёл в Свартскард, другой в Раудмаль-хейм. И закрыли их дверьми, получив безопасную, но почти бесполезную полость.

Мы с Гримом, он как хирдоводец, мы на правах помощников хирдоводца, тоже немного осмотрелись в ней, пока шла подготовка.

Мы расположились на небольшом уступе, выдававшемся из стены каверны. Тут было сравнительно безопасно, хотя среди дварфов говорили, что в этой каверне водятся каменные пчёлы.

Мы встали так, чтобы нас было видно от противоположной стены. Не нас, а наши фонари.

Свартскардцы тоже пришли не сотней, а армией. Их нашлемные фонари были приглушены, и лишь изредка удавалось увидеть узкие щели света. Зато на их знамёнах горели большие фонари, подсвечивая стяги, висящие на Т-образных флагштоках. Их были десятки.

– Что за нелепая вещь, – сказал Торв. – Зачем они носят большие фонари с собой на крепях? Неужели они настолько боятся темноты?

И он оскалился в беззвучном хохоте.

Никто не поддержал. Неудачная шутка.

– Это чтобы ориентироваться в пылу битвы, – зачем-то сказал я.

– Ещё большая глупость, – сказал Торв.

Он раздражался, что не идёт в бой вместе с белыми аристос, и оттого был сегодня не так вежлив, как обычно.

– Да нет, это мудрый ход, – сказал Грим.

Торв презрительно фыркнул, но больше ничего не сказал.

Я понимал их обоих.

Внутреннее чувство направления дварфа позволяло мне прямо отсюда провести воображаемую линию и до Фейтхолла, и до Раудмаля, и до Медного Горна. И даже примерно понимать расстояние. Это не было особым магическим даром.

Когда европейцы колонизировали полинезийские острова, они однажды взяли в рабство двух полинезийцев и привезли на свою базу. Те украли лодку и сбежали, вернувшись на свой остров за сотни километров. А потом вернулись обратно, приведя с собой сотни друзей, и разграбили порт. Всё это – ориентируясь на внутренний компас и внося поправки на течение, которое они определяли, просто опустив руку в океан.

У дварфов примерно так же.

Вот только я помню суматоху битвы на Кхар-Дуне. Запутаться и потерять сторону, где свои, было очень легко. Спасало только то, что свартскардцы хорошо держались вместе и сильно отличались внешне.

Вскоре у входа в Серую Полость встали легко одоспешенные короткобороды из Свартскарда. Без щитов и доспехов, с легкими кирками и фонарями, прикрытыми узкими шторками. Не воины для битвы. Глаза и ноги.

Пара таких же, но наших наблюдателей заняла место у входа с их стороны.

После этого сотня белых аристос двинулась в Серую Полость.

Они шли спокойно. Даже весело, как ходят дварфы, которые просто идут на работу. Они поглядывали друг на друга, переговаривались и мы слышали их сдержанный смех. Белые полосы на шлемах и женские ожерелья в бородах ещё какое-то время поблёскивали самоцветами, ловя свет фонарей. Потом исчезли и они.

И мы остались слушать.

Вот тут и стало по-настоящему тяжело.

Дварфы умеют ждать тихо. По крайней мере, лучше людей. В таком количестве люди бы уже гудели и гуршали, как стадо жуков. И все же, мы тоже не каменные.

Кто-то сдвинул задел оружием щит. Где-то тихо звякнуло кольцо о кольцо на бороде. Один из клееваров шмыгнул носом и хмыкнул, и все посмотрели на него так, будто он только что помочился не просто не в тот чан, а в бочку с пивом.

Тишина тянулась.

Сначала настоящая.

Потом та, в которой начинаешь слышать собственное тело. Дыхание под шлемом. Стук сердца. Тихое поскрипывание ремня, когда чуть переносишь вес. Потом пришёл первый звук.

Далеко.

Так далеко, что я сперва решил: показалось.

Сухой удар.

Камень о камень? Щит о щит? Копьё о бронзу?

Никто не шелохнулся.

Потом ещё один.

И ещё.

Не звон битвы. Не крики. Просто отдельные удары, будто где-то глубоко в стене проснулась мастерская и кто-то начал проверять большой механизм.

Грим чуть наклонил голову.

Торв наконец перестал скалиться.

Берн Одноглазый вышел впереди всех и теперь стоял неподвижно, как поставленная у прохода статуя. Только пальцы на рукояти топора сжимались и разжимались.

Звуки стали чаще. Вот это точно глухой удар щитов. Короткий металлический лязг.

Потом низкий, отдаленный отзвук голосов, «хо!». Не крик боли. Команда. Или крик строя.

Наши. Точно наши.

Через несколько ударов сердца из глубины пришёл ответ. Другой. Чужой. Более низкий, рваный, с каким-то странным ритмом.

Свартскард.

Битва началась.

Но видеть её мы не могли.

Нам оставалось только слушать.

А звуки шли и шли.

Грохот.

Скрежет.

Слитный рёв.

Потом вдруг всё оборвалось.

На несколько мгновений стало так тихо, что я услышал, как далеко в каверне капает вода со свода.

Кто-то в строю Раудмаля позади нас сделал шаг вперёд.

– Стоять, – сказал Грим.

Негромко. Но этого оказалось достаточно. Мы стояли вслушиваясь в тишину.

Торв тихо выдохнул сквозь зубы. Он бросил взгляд в сторону свартскардцев, стоявших, как казалось, недвижно.

– Кхар-Гхрим...

Никто его не одёрнул.

Потому что теперь вся армия Раудмаля стояла у входа в Серую Полость и делала самое трудное, что только может делать дварф.

Ждала, пока за камнем умирают свои.

Трудно сказать, как долго мы слушали тишину.

Но когда во тьме показался свет и из тёмного проёма к нам навстречу шагнула фигура, мы не выдержали и встретили его гулом и лязгом металла. Словно прилив мы двинулись навстречу, сдерживаясь, чтобы не побежать и не потерять свои отряды.

Берн и аристос Раудмаля бросились вперёд бегом.

Это был Хродн Тусклый Фонарь. Его доспехи были страшно изрублены. Он опирался на копьё при ходьбе, оставляя после себя дорожку крови.

Берн добежал до него первым, не считая проскользнувших мимо Хродна наблюдателей Свартскарда, которые скрылись во тьме прохода.

Берн схватил Хродна вовремя: тот почти упал. Потом наклонился к измятому шлему, вслушиваясь в тихий голос.

А потом посмотрел на нас.

Мы стояли, сдерживая напор задних, и смотрели, как он обводит нас взглядом единственного глаза. На месте потерянного глаза глазницу шлема закрывала железная пластина с красным камнем. И в свете наших фонарей оба глаза Берна блестели. Живой – тусклым, железным отблеском. Каменный – плясал живым огнём.

– Победа! – хрипло и негромко сказал Берн.

Все замерли, вслушиваясь.

И Берн, набрав воздуха, крикнул вновь:

– Мы победили!

Мы стояли и смотрели. Он успел набрать воздуха в третий раз, прежде чем навстречу ему рванулся рёв сотен голосов.

– Мы победили!

Аристос подхватили Хродна на руки, подняли над плечами и понесли его назад, в Серую Полость. А за ними целой рекой хлынули дварфы.

Все, кроме нас.

Сквозь повторяющиеся крики и обрывки песен, сквозь грохот и топот до меня донёсся характерный звук сигнального гонга. Гонг звал в сторону. Нехотя, с раздражением, я вывернулся из толпы и пошёл на звук.

В гонг бил Торв.

И он был в ярости. И будто на десять сантиметров выше.

А рядом орал Грим, заставляя всех строиться. Увидев меня, он крикнул:

– Скьель! Вытащи бороду из задницы и иди направо, следи, чтобы все встали верно!

Я заскрежетал зубами, схватился за своё боевое кайло и убил бы Грима на месте, если бы тело само не начало выполнять приказ назначенного старшим.

Мы занимались этим нелепым делом недолго. К моему удивлению, медленный ритм гонга так въелся нам в бороды, что собрались почти все.

Войско Раудмаля продавило себя сквозь узкий вход в Серую Полость с удивительной быстротой. Возможно, потому, что чуть ли не половина его оказалась носильщиками с большими корзинами за плечами и одноколёсными тачками в руках. Как бы им ни хотелось тоже присоединиться к остальным и посмотреть на поле битвы, у их старших были указания держаться позади. Да и лезть в довольно узкий проход с тачками не хотелось.

И младшие терпели своих старших так же, как мы идиота Грима.

Наконец Грим соизволил повести нас внутрь, когда почти все уже были там.

Мы вошли в проход по пять человек в ряд, повинуясь воплям Грима. Он что-то ухватил из моего сбивчивого рассказа о колоннах. Каждый знал, кто за кем идёт, и мы быстро прошли короткий тоннель за проходом.

И оказались в Серой Полости.

Тут было светло, как, должно быть, не было никогда. Отчасти потому, что дварфы раскрывали свой свет на полную. И мы, и свартскардцы. Ну а кто ещё мог держать далеко впереди длинный ряд чёрных стягов, подсвеченных большими фонарями.

Стяги разворачивались в линию. Войско Раудмаль-хейма тоже строилось.

Пыталось.

После того как мы прошли через проход, все перемешались, и дварфы, и без того не всегда ловко понимающие происходящее, когда вокруг много других дварфов, бестолково метались в поисках своего места.

А потом мы услышали рваный звук.

Трубы.

Совершенно точно, трубы.

У дварфов были музыкальные инструменты, и даже медные трубы. Они нам нравились за мощный, протяжный вой, который мы могли из них извлечь. Но это было что-то вроде игрушки, развлечение после пятой кружки.

Сейчас этот звук звучал совсем не весело.

Трубы ревели низко и глубоко, словно идущее в атаку чудовище.

Я обернулся на звук и увидел, что чёрные штандарты Свартскарда, выстроившись в линию, одновременно двинулись на нас.

Войско Раудмаль-хейма построилось едва ли больше, чем на треть.