Текст книги "Я дварф! Невозможная руна (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

И всё же, даже если Сердца окажутся и в самом деле мусором, зашли мы в Фейтхолл не зря. Нас тут ожидали письма из дома. Не всех: Стур не писал, Гриму не ответили. Я даже не помню, кто отдал нам письма. Схватив своё, я отошёл в сторону. Высокие белые арки гостевых палат выходили в небольшой, очень богато отделанный тоннель, который вполне возможно кто-то смог бы назвать «рекреационной зоной». Я прочитал письмо там.

Это было письмо от отца. Мне было странно и очень неудобно читать квадратики аккуратных рун, вышедших из-под руки мастера-гравёра. Он писал... нормально. Где-то даже недварфийски заботливо. Он ничего не требовал. Ни в чём не обвинял. Просто писал так, словно я ушёл по делам в другую цитадель.

Это делало всё только хуже.

И всё же в рунах отца чувствовалось что-то ещё. Там была и тревога за меня... и гордость. И осторожность, чтобы не мешать.

Мы не стали обсуждать содержимое наших писем, кроме одной детали. Камнежоров. Пока с ними всё не до конца ясно. Личинки, которых начали кормить «своим сырьём» в разных крепостях, не болеют, но надо подождать, пока они подрастут и дадут потомство: в этом основная проблема с заражёнными, их потомство нежизнеспособно.

Строки писем разбередили нам душу. Мы с Торвом стали вспоминать цитадель. Чего не делали никогда. Какой-то мелкий, но, видимо, запутавшийся в бороде его памяти случай вспомнил Грим.

И тут мы обратили внимание на Дрогна.

Чёрный как уголь каменный хлеб, который нам выдали в Фейтхолле, в этот раз никто есть не захотел: обошлись запасами из Раудмаля. Но одну «буханочку» всё же размочили в бурде, которую они выдавали за пиво. Чтобы не пить это самое «пиво», как я серьёзно подозреваю.

Дрогн затих в углу, отщипывая от каменного хлеба куски. Каменный хлеб, явно вступив в химическую реакцию с пивом, превратился в пластилин. Даже на вкус, похоже. Отщипнув кусок, Дрогн довольно ловко лепил из него фигурку. Человечка или камнежора. А потом отправлял в рот.

Заметив наши взгляды, он смутился. Прорычал в бороду:

– Мы делали так в детстве.

И набычился.

Все отвернулись, понимающе переглянувшись. Такой хлеб мог лежать... Да хрен его знает сколько. Высыхая, он всё равно оставался тяжёлым как кирпич и таким же по съедобности. В отдалённых складах, где мы с Торвом добыли сердца големов, этих буханок были сотни кубометров. Не удивлюсь, если им лет сто. В воде он не размокает, только в дварфийском пиве. А вот оно столько не хранится. По разным причинам. В первую очередь из-за ежедневного расхода, разумеется.

Но кормить этой штукой детей...

Дрогн рос в тяжёлое для его цитадели время. Но об этом он расскажет сам, если захочет.

Вскоре мы легли спать. Засыпали плохо. Всё же Грим решил нас ограничить, поэтому часть еды за ужином пришлось добирать тем, что дал Хальд. Жидкое пиво, каменный хлеб... Это делало настроение... слегка человеческим. Плохим. Навалилась какая-то усталость.

Мы все некоторое время ворочались, но только Стур захрапел, как в палаты ворвался Дорн Меднорук. Вскочили мы ещё до того, как он до нас добрался: грохот разносился по галерее впереди него. И не столько из-за него, сколько из-за огромной свиты: пяток дварфов в доспехах и с оружием, десяток каких-то очень дорого одетых, в диковинные ткани, вдвое больше всевозможных хранителей и смотрителей. Среди последних – испуганная борода Хальда.

Меднорук почти бежал к нам во главе целой армии. Но ворвался в наши палаты, к счастью, только с двумя аристос Фейтхолла в кольчугах, со щитами и, внезапно, мечами на поясах. Я заметил, что у них на шлемах жёлтые полосы. Подражают избранным Раудмаля?

Меднорук, тяжело дыша после быстрого шага, вихрем пронёсся мимо нас к Гриму. Схватил того за плечо. Придвинулся. Излишне грубо, как по мне. И сунул ему что-то в руку.

– Эйдскель. Ты идёшь туда. Теперь ты хирдман над всеми, кто держит Кхар-Дун.

Ещё до того, как Дорн Меднорук успел закончить, Грим демонстративно взглянул на брусок золота, который ему сунули в руку. Так, чтобы мы тоже увидели. А потом взял руку Дорна и вложил золото обратно тому в ладонь. И громко произнёс, глядя прямо в глаза:

– Таких нужно две!

Повисла небольшая пауза. Дорн выпучился на Грима. Похоже, он так удивился, что даже рассвирепеть забыл. Паузу нарушил густой, как из бочки, бас Торва:

– Две кружки!

Дорн Меднорук потратил немало времени, чтобы прожевать и проглотить то, что рвалось из него наружу. Потом он наконец выдавил:

– Это задаток.

И выронил золото на ложе Грима.

– Остальное получите после работы.

После чего развернулся и сбежал с той скоростью, с какой мог бы убегать от подступающей воды.

– Надо бы сказать «каждому», – подумал я вслух, проводив взглядом Дорна.

Топот множества ног быстро удалялся. Даже быстрее, чем приближался. Догонять будет трудно. Мне следовало думать быстрее.

– Никто не сможет сказать, что ожидал, что он согласится и на предложение Торва, – машинально поддержал меня Грим.

Он поднял золотой слиточек и протянул его Стуру. Очень похожий на «батарейку» Раудмаля, только украшенный немного по-другому. Похоже, тут уже есть какая-то стандартизация драгоценных металлов. Стур спрятал его в больше похожий на сундучок кармашек на поясе.

Спать и вовсе расхотелось. У нас ещё осталось немного жидкого пива, что многое говорит о его качестве, поэтому все решили выпить и обдумать произошедшее.

К счастью, долго ломать голову не пришлось. Явился Хальд Ключник с сообщением, что он выделяет нам носильщиков до границ каверны и вообще готов помочь со всем, чтобы мы выступили как можно раньше, ведь время не терпит.

Мы попросили пива получше, но в этом он отказал, сославшись, что указаний на смену ступени снабжения Дорн не дал. Впрочем, это не вызвало у нас особого возмущения: Хальд присел к нам и объяснил произошедшее.

Свартскард подступил к Кхар-Дуну. Строит лагерь. Подтягивает войска. Не иначе, готовится к штурму.

Сообщив эту новость, Хальд тут же скрылся, предвидя новые просьбы. Но и за эти сведения можно быть ему благодарным.

К Эйдскелю мы шли быстро. Нормальной еды в Фейтхоле с собой нам так и не дали. Чёрный каменный хлеб, слабое пиво. Что хуже, приходя в цитадели, мы теперь уже были не охотниками, а вроде как «хеймарами Фейтхолла», и это меняло к нам отношение. Многие цитадели встречали нас заметно хуже, чем просто охотников, пусть даже и идущих мимо по своим делам. В одной даже начали требовать плату за еду, которую мы брали с собой.

Охотников кормили, одевали и даже чинили по обычаю, сейчас же нам прямо сказали: «Ваш хейм богат, вот пусть вас и кормит». Нам на помощь приходили лагвёрды. Очень похоже, что если бы не они, в некоторых цитаделях с нас бы попытались стрясти и плату за еду на столах.

Мы успели. Свартскард, похоже, не торопился. Они строили лагерь. Дварфийский: судя по рассказам нескольких отчаянных дварфов, подошедших посмотреть поближе, они возвели долбаную крепость на своём конце Кхар-Дуна.

Грим недолго слушал новости, рассматривая подсвеченные фонарями чёрные штандарты вдалеке. Зато нетопырей не видно. Много арбалетчиков у Свартскарда. Научили летающих тварей повышенной осторожности по отношению к бородатым пешеходам.

Грим оказался кстати. Похоже, его встретили как старейшину, завалив своими проблемами. Он просто слушал, прерывал, уточнял, шёл смотреть. Никаких пафосных церемоний: Грим просто стал главным. Такое ощущение, что до него главных толком и не было. Впрочем, вполне возможно: принцип единоначалия на войне, при всей своей очевидности, дварфами, похоже, использовался ситуационно. И гарнизон Эйдскеля состоял как бы из множества отправленных сюда из разных цитаделей отрядов.

Мы с Торвом нашли земляков из Медного Горна. Вернее, они нас нашли, увидев и узнав в лицо, разумеется, Торва.

Их было четверо. От них мы и узнали, что это теперь было что-то вроде помощи на сборе толстошлемников или в пробитии новых тоннелей. Этакая командировка на шесть дней. Потом их сменяли другие. Остальные были примерно так же, за исключением нескольких крупных отрядов, по пару десятков дварфов. И каждый отряд столовался сам, со своих запасов. Уж не знаю, как Меднорук собрал такую нелепо сложную систему, но вопреки всему она работала.

Первые дни были наполнены напряжённым ожиданием, подошли даже какие-то подкрепления, но... ничего не происходило.

Браск неожиданно обрёл счастье в этой довольно угнетающей обстановке. Он оказался самым квалифицированным механиком. И очень быстро занял место заместителя Грима непосредственно по укреплениям, которые были сделаны хорошо. Но можно же и улучшить. И теперь он командовал, куда камень, куда балки, кому тачки, как сделать рычаги и всё такое.

Стур неожиданно легко стал одним из руководителей, задвинув всех тех, кто был до прибытия нас с Гримом. Отчасти из-за своего протеза. Он не только делал его заметным, но и сама сложность работы и талант мастеров, сделавших его, автоматически внушали уважение. Это как если бы это был айфон, но таких айфонов только один. Стур, впрочем, оказался на месте: всегда немногословный, он стал неожиданно требовательным и ловко тасовал дварфов, будто нутром чуя, кому и что поручить.

Ну, Торв у нас был вроде знамени, штатного шутника и просто души армии.

Одному мне места не нашлось. Хотя я не прав. Едва стало понятно, что немедленного штурма не будет, я вновь углубился в размышления о своих рунах и о том, как же заставить Сердца Големов работать. Поэтому, честно говоря, я большую часть времени проводил в Эйдскеле, разрисовывая столы в Великом Чертоге, стирая, разрисовывая снова. Немного нахватавшись, я уже нутром чуял, что работает, а что нет. И ни одна из рун и близко не просилась на медь. Просто каракули.

Однажды за вечерним пивом, видя мои мучения, возможно, я даже раздосадовался и опустился до жалоб, Торв посоветовал:

– Переночуй у ног Бурдара.

Все засмеялись. Но они недооценили степень моего отчаяния. Именно так я и поступил. Взял у Торва и Стура походные одеяла, свой мешок, устроился у ног статуи бога мастерства. Положил мешок под голову. Но что-то мешало.

Мы вообще спим, положив голову на каменную подставку. Но она изящно сделана, на ней удобно. Привыкнуть просто надо. А тут прямо неудобно. Я полез и нашёл кружку Орма. Переложил всё внутри мешка получше. Посмотрел на статую Бурдара.

Бурдар – бог мастерства и кузнечного дела. Он стоял опираясь на свои аспекты: плавильная печь и форма для отливки. Бурдар – покровитель кузнецов и ремесленников, он вдохновляет на создание непревзойденных изделий, от оружия до доспехов и инструментов. Его аспекты работает только с медью и бронзой. Теперь кажется понимаю, почему. Потому что это реальный бог, который оперирует магией. Я повернулся так, чтобы не видеть скрытый во тьме угол с уткнутой в угол статуей Хецди. Потом наоборот, развернулся так, чтобы видеть. Поворочался немного и уснул.

Я отчётливо запомнил момент засыпания, когда всё вдруг стало очень отчётливым. Мешок с моими вещами всё так же давил в скулу. Где-то рядом пахло старым пивом, дорожной пылью, железом от моего доспеха и даже чуть кисловато – кружкой Орма, которую я упаковал довольно тщательно. Да и не пахнет кружка толком, кроме как бронзой... Так я понял, что эти запахи мне уже снятся.

Потом камень подо мной стал ласковым. Не качнулся, не треснул, не ушёл вниз. Просто на одно мгновение стал мягким, как горячая медь перед ударом молота. Я хотел подняться, но не успел. Камень раскрылся подо мной, как раскрывается форма для отливки, и я провалился не вниз, а внутрь.

Я стоял в мастерской.

Не в зале. Не в кузнице. Не в храме. Именно в мастерской. Такой, какую мог бы построить дварф, если бы ему дали весь мир, все реки, все горы, всю бронзу и сказали:

– Сделай, как почитаешь нужным.

Пола почти не было. Под ногами лежали переплетённые жилы света, тёмного камня и тускло-красной меди. Они уходили во все стороны, вглубь, вверх, сквозь меня, мимо меня, так что я на мгновение понял: это не пол. Это разрез. Меня поставили не на землю, а на чертёж мира.

Вместо стен висели формы.

Не готовые вещи, а именно формы. Пустоты, ожидающие, что их заполнят. Форма для топора. Форма для чаши. Форма для шлема. Форма для кости. Форма для зуба камнежора. Форма для маленького дварфийского молота гравёра. Форма для огромной, недварфийской двери.

В мастерской шла работа. Молоты били без рук. Они поднимались сами, медленно, торжественно, будто всякий удар требовал разрешения у древнего закона, и падали на невидимые наковальни. От каждого удара взлетали искры. Искры падали вниз, сквозь пол, сквозь жилы мира, и я видел, как далеко внизу они загораются маленькими синими огоньками в подземных кристаллах.

Так вот откуда берётся свет в камне, подумал я.

И тут же понял, что подумал глупость.

Воздух пах горячей медью, пивом, грозой и мокрым камнем. Где-то шумели мехи. Где-то текла расплавленная бронза. Не золото. Не серебро. Не железо. Именно бронза. Она здесь была не металлом, а... вокруг всего. Как воздух.

У дальнего верстака стоял дварф.

Я понял, что это Бурдар, ещё до того, как увидел его лицо.

Он не был стариком. И не был молодым. Он был таким, каким бывает мастер. Без возраста, без лишних движений, без нужды кому-то что-то доказывать. Широкий, тяжёлый, с бородой, заплетённой так сложно, что каждая коса казалась отдельным произведением искусства. В бороде тускло светились бронзовые кольца, но не украшениями, а метками меры.

За его спиной высились две громады. Одна была плавильной печью. Огромной, дышащей красным жаром, с горлом, в котором не горел огонь, а созревало решение. Вторая была формой для отливки: чёрной, раскрытой, терпеливой. В ней можно было отлить кинжал, дверь, чашу, судьбу или даже новую жизнь. Я понял это после всего одного взгляда, как это иногда бывает во снах. И всё это было Бурдаром. Не отдельно от него. Не рядом. Просто так бог занимает больше места, чем тело.

Он смотрел на меня.

Не ласково. Не грозно. С интересом.

Так мастер смотрит на странный инструмент, найденный в чужой мастерской. Непонятно, кто сделал, зачем сделал, почему оно вообще работает, но выбрасывать рано.

– Скьель, – сказал он.

Голос у него был негромкий. Но молоты вплели в слова удары, будто сливаясь в одну мелодию с его голосом. Или его голос был частью их звона?

– Я сплю? – спросил я.

– Конечно.

– Значит, это не настоящее?

Бурдар взял с верстака маленький бронзовый нож, провёл пальцем по лезвию, недовольно цокнул и снова положил. Нож исчез.

– Если мастер во сне понял, где ошибка в форме, утром отливка станет лучше или хуже?

Я помолчал. Ответил:

– Лучше. Если он исправит ошибку.

– Значит, не задавай глупых вопросов.

На верстаке перед ним лежало сердце голема.

Не синее. Не похожее на те кристаллы, что мы достали на складе. Вернее, похожее, но так же, как живой глаз похож на стеклянный. Внутри него шевелились тёмные нити. Они сплетались, расходились, снова цеплялись друг за друга, дрожали, будто пытались вспомнить форму тела, которого у них больше не было.

– Это сердце? – спросил я.

– Нет, – сказал Бурдар. – Это то, что вы называете сердцем.

Он коснулся кристалла ногтем. Внутри вспыхнула маленькая чёрная буря.

Бурдар бросил на меня спокойный понимающий взгляд. Он знал о чем я думал все последнее время. И даже когда не думал, все равно думал, но на заднем плане. Как висящая в трее задача в компьютере. Я не слышал слов, промахивался кружкой мимо рта, просто тупил. Бурдар это знал, и пришел дать мне ответы.

Определенно я становлюсь приверженцем местной религии. Приятно, когда тебе помогают конкретно и по делу.

Глава 12

Дварфийский бог знаком указал мне присмотреться к Сердцу Голема. Я присмотрелся. Увидел трещину вдруг побежавшую по камню. Обвал. Чью-то руку, зажатую между валунами. Темноту. Страх, который стал злостью. Последний толчок тела, которое уже не могло двигаться, но ещё хотело вырваться.

Я отшатнулся.

– Големы не рождаются из магического камня или странного кристалла, – сказал Бурдар. – Плохой мастер любит простые объяснения. Хороший мастер знает: если вещь кажется простой, значит, ты плохо её понимаешь.

Он поднял сердце двумя пальцами. Тёмные нити внутри потянулись к его руке, но не коснулись.

– В материи должны сложиться связи. Мелкие. Упрямые. Невидимые. Как нити грибницы. Сама по себе глыба мертва. Но если форма сошлась правильно, если удар пришёл туда, куда надо, если рядом был сырой жар мира, сила найдёт, за что зацепиться.

Я хотел переспросить про «сырой жар», но вместо этого кивнул. С богами лучше просто соглашаться, это я понял по разговорам с их последователями еще в своем мире. Уж точно не стоит раздражать тупыми вопросами, если они говорят с тобой лично. Хотя это дварфийский бог, может, тут всё устроено иначе?

– Сила цепляется за форму, – продолжил Бурдар. – Река без русла топит всё вокруг, пока не найдет новые берега. Потеряв цельность, свод осыпается в тоннели не из злобы, а потому что там есть пространство что можно заполнить. Тут же форму даёт воля рядом умершего. Последний страх. Последняя боль. Последняя злость.

Сердце голема потемнело.

Теперь я видел не нити, а лицо. Не настоящее лицо. Отпечаток лица. Как след ладони в мягкой глине. Оно кричало, но звука не было.

– Поэтому они нападают, – сказал я.

Бурдар положил сердце обратно на верстак.

– Они не думают: «Я хочу убивать». Это слишком чистая мысль. Голем чаще грубее. Боль. Теснота. Удар. Враг рядом. Всё, что похоже на того, кто был рядом в миг страдания, становится частью страдания. Разумные особенно. Потому что отпечаток помнит: я был таким. Или почти таким. Значит, они виновны. Значит, бей.

Мне стало на секунду холодно. Хотя даже в мастерских, куда проще и меньше этой, редко бывает холодно.

– А потом? – спросил я. – Они могут... стать собой?

Бурдар посмотрел на меня внимательнее.

– Иногда. Если их не разбивают. Если форма держится. Если сила течёт долго. Если отпечаток обрастает новыми слоями. Десятки лет. Сотни. Тогда из последнего крика может вырасти голос. Из рефлекса – привычка. Из привычки – мысль. Из мысли – имя.

– И часто так бывает?

– Вы обычно разбиваете их раньше.

Это прозвучало не как обвинение. Просто факт.

Я посмотрел на сердце голема. Нити внутри медленно шевелились, как черви под камнем.

– Я хочу сделать не это, – сказал я. – Не самородного голема. Не злую каменную дрянь, которая прыгает в воде и пытается нас убить. Я хочу сделать... медного человека. Из шестерёнок, рычагов, усилений. Чтобы он двигался по моей воле. Чтобы его можно было остановить. Чтобы он не был безумным.

Бурдар чуть наклонил голову.

– Автоматон.

Он произнёс это слово так, будто оно давно лежало у него на верстаке, просто я наконец ткнул в него пальцем.

Бурдар провёл ладонью над верстаком, и рядом с сердцем голема возникла фигура. Сначала пустая. Потом в ней проявились бронзовые кости, шарниры, кольца, зубчатые передачи, толстые пластины, каналы для усилия, места под руны. Она была грубее человека. Шире. Тяжелее. Почти дварф.

Потом на ней загорелись точки.

Двенадцать. Смахивает на схемку чакр в какой-то дурацкой книжке про йогу, только еще суставы до кучи помечены.

– В живом теле сила не идёт куда попало, – сказал Бурдар. – У неё есть дороги. В мёртвом их нужно сделать. Двенадцать главных узлов. Меньше – будет плохо двигаться. Больше – сожрёт работу мастеров и не даст заметной пользы. В каждый нужен кристалл.

– Сердце голема?

– Нет. Кристалл.

На верстаке появились синие огни. Обычные. Те самые, которыми освещали тоннели. Я почти разочаровался.

Бурдар усмехнулся.

– Ты слишком любишь редкое. Это болезнь в вас от Драгнура. Иногда хорошая вещь лежит под ногами так долго, что её перестают видеть.

Он взял один синий кристалл. Тот в его пальцах стал прозрачнее. Внутри вспыхивали крошечные искры и тут же исчезали.

– Кристалл не отдаёт силу. Он её ест. Медленно. И растёт. Как личинка камнежора на мягком камне. Отличие в том, что он тянет к себе еду. Поэтому рядом с ним хорошо растёт то, что тоже любит сырой жар мира. Поэтому он светится. Поэтому вы не смогли ничего с ним сделать и решили, что он бесполезен.

Бурдар взял бронзовый стилус. На воздухе появились руны. Не одна. Не десять. Сразу много. Они не висели, а становились на места, как детали механизма. Последняя руна была какая-то мерзкая. Красивая, но мерзкая. Как изысканно сделанный капкан.

– Грубой силой кристалл не заставишь отдавать, – сказал Бурдар. – Он даже не зверь. Он просто голод. Но голод можно обмануть. Показать ему такую форму, в которой отдача похожа на питание. Он будет думать, что втягивает жар в себя. А часть жара пойдёт в узел. В движение. В бронзу.

Бурдар хмыкнул и указал глазами. Я повернулся и обнаружил рядом с собой чертёж. Чертёж того, что давно крутилось в моей голове. Механический дварф. С выделенными узлами, где и какие руны гравировать.

Бурдар сказал:

– Самородный голем может ходить днями, если хорошо зародился. Потом уснёт, пока снова не напьётся силы. Твой автоматон, если мастера не испортят дело, будет жить полную кружку.

– Что?

– Ты успеешь не торопясь выпить полную кружку в Великом Чертоге. Может быть, две, если пиво или компания действительно хороши.

Да блин, а можно конкретнее? Полчаса? Час?

– Потом недели покоя. Если не сломается. Если кристаллы не треснут. Если руны не пожрут сами себя. Если бронза не поведёт. Если тот, кто им правит, не окажется дураком.

Я хмыкнул. Что-то ни о чём. И всё же...

Я смотрел на чертёж, но видел бронзовую фигуру. Видел, как она идёт. Тяжело ступая, но двигаясь быстро. Не медленнее, чем живое существо. Как маленькая крепость размером с дварфа. Перед строем. В узком проходе. Под арбалетными болтами. Под ударами. Не вечная. Не непобедимая. И на одну полную кружку.

– Можно сделать его больше, – сказал бог. – Больше бронзы, меди, вдвое больше рун. Добавить золота как источник. Так будет дольше. Намного дольше. Но иногда одной полной кружки хватает, чтобы изменить всё.

– А что будет, если они бросятся на нас? – спросил я. – Как их направить? Не злостью же. Как он поймёт, что от него нужно? Как его учить? Сможет ли он вообще ходить?

Бурдар помолчал.

– Форма сама найдёт, как стоять. Но ты прав. Нужна связь.

– Какая?

Бурдар протянул руку.

И в его ладони оказалась кружка Орма. Во сне она была чище, чем наяву. Бурдар взял стилус и провёл по боку кружки. Руна появилась не вырезанной, а как будто всегда была там, просто я раньше не умел смотреть. Руна сопряжения. Не управления. Не власти. Именно сопряжения. Две формы, которые не становятся одной, но начинают работать вместе.

Он вставил кружку в грудь автоматона. Я и не заметил, когда из чертежа тот превратился в готового, выполненного из блестящего металла.

Туда, где у живого существа должно быть сердце. Тут оно тоже было. Сердце голема в зажимах. И рядом, на держателе, так похожем на те, что делают для кружек у верстака, только намертво вплавленном в стенки, оказалась кружка Орма.

Я понимал, что подойдёт любой предмет, в котором осталось тёплое веселье, с которым связаны хорошие воспоминания, песни, смех. Что может быть ярче любви к своим? Что лучше удержит руку от неверного удара? Что вернее поведёт бронзу вперёд, когда вокруг страх, дым и крики? Ненависть? Приказ? Золото? Да, похоже, у дварфийских автоматонов будут кружки в груди. Только они хранят то, ради чего дварфы и сами вообще поднимаются каждое утро.

Бурдар снова коснулся воздуха, и руны вспыхнули вокруг автоматона сотнями бронзовых линий.

Они были прекрасны.

И ужасны.

Каждая линия переплеталась с другими, и каждую держали руны. Каждая руна требовала руки мастера. Каждая требовала выложиться за двоих, я чуял это. Каждая могла испортить всё, если ошибиться. Десятки рун. Не меньше шестидесяти. С десяток разных видов. А по-хорошему, надо будет ещё наложить те, что знают дварфы. Я уже видел, где можно добавить крутящий момент, где руну облегчения...

– Я не запомню столько рун, – сказал я.

– Уже запомнил.

– Их слишком много, – сказал я. – Это слишком трудно сделать.

– Работа часто выглядит слишком сложной. Поэтому я люблю тех, кто просто начинает делать. Ведь в этом и есть самое большое удовольствие: сделать то, что казалось невозможным.

Бурдар вдруг, совершенно неожиданно и как-то небожественно хихикнул.

– Готов поставить свою печь на то, что не пройдёт и пары часов после того, как вы построите автоматона по моим чертежам, как уже начнёте вносить дополнения и исправления.

Я обдумал эти слова.

– Скорее всего, это случится раньше.

Бурдар кивнул.

– Но почему я? – не выдержал я. – Почему из всех ты выбрал меня?

– Ты ведь дал нашему народу две новые руны, разве нет? – ответил бог. – Очевидно, что ты будешь замечен. Правда, я думал, что ты преклонишь голову под стилусом Видры.

– Но за долгие годы... Неужели никто... – начал я с поистине дварфийской скромностью.

– Это сложно, – вдруг сказал Бурдар. – Дотянуться до вас, в Нижний мир, через Срединные миры... трудно. Не так трудно, как пробить ход в скале. А трудно...

Он кивнул на бронзовую фигуру рядом.

– Как создать такое. Нужно много всего. И всё равно будет сложно. Ты тут потому, что тебе повезло. У тебя редкий и странный дар, который, как мы все думали, вы утратили навеки. Тот, что сродни божественному. К тому же, насколько мы знаем, у вас всё хорошо. Старый Враг затаился во тьме, люди наверху заняты собой и своей вечной войной...

– У нас тоже война, – сказал я.

Бурдар кивнул. Снова так, как будто я не сказал ничего нового.

– Это часть нас? От Кхар-Гхрима? – мне стало отчего-то обидно. И я очень недварфийски пожаловался: – Дварфы убивают дварфов! Неужели нельзя явиться кому-нибудь и остановить это?

– Исправить механизм, в котором сотни тысяч шестерёнок, одним ударом? Это я могу. Остановить войну среди разумных? Да ещё тех, кто произошёл от людей? – Бурдар развёл руками. – Я всего лишь бог.

Я хмыкнул, едва сдержав улыбку. И тут до меня дошло.

– Ты сказал, что у меня талант, похожий на ваш?

Бурдар ответил:

– Да. Так умели все люди Срединного мира. Не местные поверхностные люди, у которых осталась в основном способность к исцелению. А те, прежние. И они научились пользоваться этой малой силой так ловко, что их заперли в мире без потока магии. Как в тюрьме.

Бурдар помолчал. И добавил:

– Теперь, должно быть, они все уже мертвы.

Я задумался.

И промолчал.

Потом Бурдар лукаво прищурился и наклонился ближе:

– Но Видра прозрела, что так будет. Потому мы взяли вас, тогда ещё просто людей, и сбежали в Верхние миры. Отняли у вас способность менять мир, чтобы никто не нашёл. Жаль, но нас всё же нашли. По вине Лжеца.

– Хейди, – сразу понял я. – А что он сделал?

Бурдар резко изменился в лице. Не разгневался, а стал будто тяжелее.

– Хейди пришёл позже. Из Нижних миров. Мы не разглядели, как искалечена его душа. Не поняли, что он безумен.

Говоря это, он небрежным взмахом очертил на листке легко узнаваемый лысый и безбородый силуэт. И снова пришло знание: это из-за него их изгнали в подземный мир. Это из-за него дварфийские боги не смогли забрать «нас».

Бурдар стёр изображение. И сказал:

– Он лжец. Всё, что он говорит, ложь. Даже если это правда. Особенно если правда. Потому мы запретили вам говорить с ним. И отвернули его статуи, чтобы он не мог обратиться к вам.

– Тогда зачем вы оставили его статую в Семидесятидвухвратной? – спросил я раздражённо.

Я собирался признаться этому богу в том, что этот подлец со мной беседовал, но надо было как-то взять разгон.

– Статуя Хейди оставлена не для почитания, а как ловушка, – ответил Бурдар. – Чтобы убивать каждого, кого он изберёт проводником своих планов.

Я задохнулся.

Так, откровенность пока откладывается.

– Слишком сурово? – понимающе кивнул Бурдар. – Давай я покажу тебе ещё кое-что, пока ты не ушёл. Это должно тебе помочь. Во всём.

– Смотри, – сказал Бурдар.

Он провёл ладонью над верстаком, и мастерская мира вдруг стала тише. Потом Бурдар взялся за одну из кос в своей бороде. Это было странно. Даже неприлично. Дварф не трогает бороду просто так. Даже бог, наверное. Особенно бог.

Но он не расчёсывал её и не поправлял. Он потянул за бронзовое кольцо, и коса легла на верстак.

Обычная коса. Толстая. Тугая. Сложно заплетённая. В ней были тёмные, рыжие, золотистые, медные, почти белые волоски. Некоторые казались толще других. Некоторые уходили вглубь плетения и пропадали. Некоторые, наоборот, выходили наружу, блестели, цеплялись за соседние пряди.

– Жизнь разумного, – сказал Бурдар.

Я хотел сказать, что не понял. Но не успел. Потому что коса вдруг перестала быть косой. Я увидел в ней дорогу. Дом. Чашу на столе. Детскую руку, вцепившуюся в бороду отца. Первый молот. Первую ошибку. Первую драку. Друга, которому не сказал нужного слова. Врага, которому сказал лишнее. Долг. Обиду. Работу. Песню. Страх. Смех. Кружку, поднятую над столом. Лицо, которое ждёшь увидеть после долгого перехода.

Волосы больше не были волосами. Не были они и вещами. И всё же я видел вещи.

Их было слишком много. Каждая жизнь, похоже, вообще состояла из слишком многого. Из того, что сам помнишь, из того, что забыл, из того, что сделал не думая, из того, что хотел сделать и не успел. Из чужих взглядов. Из чужой боли. Из того, кому ты помог, и того, кого подтолкнул в пропасть, даже если не заметил.

Нити связей. Вот что такое жизнь, понял я наконец.

– Смерть не рубит косу, – сказал Бурдар.

Он не поднял нож. Не ударил. Не оборвал. Просто коснулся плетения пальцем.

Коса начала распускаться.

Медленно. Не страшно. И от этого почему-то страшнее.

Волоски расходились в стороны. Не исчезали. Не падали пеплом. Не обрывались. Просто больше не держались прежним узором. То, что было одним, становилось множеством. Тёмная прядь ушла вниз, в камень. Рыжая потянулась к пламени. Тонкая белая нить зацепилась за край верстака. Несколько медных волосков взметнулись к невидимому потолку и там растворились в звоне молотов.

– Вот, – сказал Бурдар. – Это смерть.

Я смотрел, не моргая.

– И где он? – спросил я.

– Кто?

Я не ответил. И так было понятно.

Бурдар посмотрел на меня не ласково. Серьёзно. Даже сухо.

– Его нет прежнего.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы он начал утешать.

– Орм расплетён, Скьель. Не спрятан в соседней палате. Не пьёт лучшее пиво в моём чертоге. Не сидит у моего стола таким же, каким ты его помнишь. Прежняя коса распущена.

Бурдар указал на расходящиеся нити.

Некоторые из них вдруг загорелись мягким золотым светом. Не ярким. Не победным. Скорее тёплым, как бронза, которую только что вынули из формы и ещё нельзя брать голыми руками.

– Эти мои, – сказал Бурдар. – Работа. Упрямство. Радость хорошо сделанной вещи. Смех над дурной вещью, которую всё равно придётся чинить. Я сберегу их и направлю в новую жизнь здесь, в Верхнем мире.