Текст книги "Я дварф! Невозможная руна (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Он коснулся другой нити. Она была тёмнее, плотнее.

– Это заберёт другой. Может быть, Кхар-Гхрим. Может быть, Драгнур. Может быть, сама тьма, если нить слишком долго лежала в ней. Часть уйдёт в места. Часть в вещи. Часть в клятвы. Часть вплетётся в тех, кто помнит.

Я подумал. И сказал:

– Значит, он всё-таки остаётся.

– Нет.

Бурдар сказал это спокойно. Без жестокости. Но и не уступая.

Я проснулся рывком, с уже занесённой рукой, будто искал пол. Потом лихорадочно схватил стилус, нацарапал первую линию прямо на камне у ног Бурдара, вторую, третью, и замер. Руны стояли в голове ровно, тяжело, намертво, как статуи предков на страже священной половины Великого Чертога. Я понял, что не забуду ни одной.

Глава 13

Грим организовал штаб в противоестественном для дварфа стиле. Дело не в том, что он напоминал «опенспейс», где начальник сидит вроде как вместе со всеми, особо не выделяясь. Нет, на самом деле выделяясь. Дело в том, что мы разместились на участке внутри стены, где с одной с трех сторон вовсе не было. Очень неуютно. Не потому, что вокруг постоянно ходили дварфы. Это как раз даже хорошо. Просто слишком уж мало стен. И без свода. Неуютно.

Я вернулся, как раз застав утреннюю планерку. Разумеется, это так не называлось, но по сути этим и являлось. Все собирались, пили утреннее пиво, одевались и готовились к новому дню. Разве что Торв уже стоял полностью готовый, держа на плече кайло. Он потерял свой искусно откованный двуручный топор в Раудмале. И хотя он ни разу не выказал мне неудовольствия, мне стало стыдно, что я не вынес из боя вместе с ним и его двуручный топор.

Торв явно тяготел больше к тяжелому двуручному оружию, но среди дварфов такое было редкость В конце концов, он нашел огромное кайло с широким тупым колуном на одной стороне. Таким которым работали против упрямой породы как заступом, и легко рубили мягкую, как топором. Специфичный инструмент, похоже сделанный для дробления породы с приводом от водяного колеса, но возможно кто-то просто любил махать в тоннеле чем-то большим. В отличии от оружия, эта вещь была груба, проста. Даже древко, то есть рукоять, была неудобно толстая и совершенно ничем не украшена. Но Торв теперь ходил с ним, излучая веселую уверенность. Были еще молоты, которыми дробили камни в тоннелях для удобства транспортировки – и Торв присматривался к ним. Но они все же были слишком тяжелы, как оружие, даже для него.

Нельзя сказать, что Грим многое успел за то время, пока мы были здесь. Тут и без нас прекрасно справлялись, застроив стеной проход к Эйдскелю почти до самого верха. Всё же слегка пренебрегая основательностью: башни и стрелковые галереи сзади оставили открытыми.

Но Грим остановил доработку укреплений вверх и втолщину, направив все усилия на... расширение прохода. Так могло показаться в первый момент. Да и во второй. Дварфы имели прекрасное пространственное мышление, но тут была ловушка на самом видном месте. Грим велел откалывать гранит на уровне стен, по возможности большими кусками. Эти глыбы падали вниз, крошились, их грубо обтёсывали и обкладывали ими и без того усиленное основание крепости, намертво скрепляя раствором на основе хитинового клея.

Эта дополнительная броня из твёрдого камня должна была серьёзно усложнить штурм. Поскольку десяток дварфов с тяжёлыми заступами, как я предполагал, за день вполне смогли бы пробить в мягкой породе тоннель под одного дварфа длиной метров в пять. При некотором умении. А если это такие, как Стур, то и все двадцать.

Стур руководил камнеломными работами и делал это талантливо. Он вбивал железные костыли в породу, умудряясь откалывать здоровенные глыбы. Но вместо того чтобы углубляться, клал на костыли настил и двигался дальше. Таким образом он создавал по обе стороны тоннеля ничем не прикрытые, но всё же места для стрелков.

Когда я пришёл, тут уже шло очередное обсуждение будущей обороны. Грим не раскрывался при чужих, ограничиваясь только короткими указаниями, но среди нас не раз и не два, пусть отрывисто и с долгими паузами, проговаривал свой план. Чтобы выслушать критику и замечания.

Первой линией нашей обороны была стена, которую построил Меднорук посередине Кхар-Дуна. Разумеется, дварфы уже довели её до состояния сносного укрепления, даже возвели вполне узнаваемые башни. Трудно сказать, знали они, как это делается, или на месте придумали.

Грим считал, что пытаться её удержать – глупость. Раз свартскардцы пришли, значит, у них есть план, как её взять. Такой же план у них есть и на стены у Эйдскеля, однако тут Грим уже собирался дать серьёзный бой.

И тогда длиннющий Кхар-Дун станет для Свартскарда огромной проблемой: всё, что им понадобится, им придётся таскать вверх по нему. Это долго и утомительно.

Само по себе этого мало, но должно было серьёзно осложнить им жизнь.

Первый штурм Грим планировал отбить с помощью неожиданных атак с боков, поставив дварфов на настилах в стенах тоннеля. Он уже готовил сделанные из хрупкого камня ёмкости для жар-желе, никому, кроме нас, не говоря, что это и для чего.

Грим предполагал, что свартскардцы построят машину, которая укроет их солдат или будет разрушать стены, и вот её он планировал закидать жар-желе и сжечь.

Если не получится, у него был готов второй план. Самые хорошо вооружённые дварфы, под предводительством Уля, который сидел тут безвылазно в надежде поучаствовать в битве, тренировались быстро выходить, строиться и, разумеется, биться хирд против хирда. Они делали это в глубине крепости. Только тренировались выходить и строиться ровно такие же две скрытые двери, какие были в стене рядом с Эйдскелем.

Опять же, основная задача Уля и его хирдманов – отогнать Свартскард, пока другие дварфы с кирками будут ломать машины и даже укрытия у стены, если свартскардцы смогут их построить.

У нас было мало арбалетов, а мастерские Эйдскеля и близко не были похожи на раудмальскую промышленную мощь, поэтому Грим полагался именно на жар-желе, которого в Эйдскеле оказалось очень немало запасено: всё же треножники перед богами требовали его постоянно в заметных количестах.

Грим предполагал, что сыпящиеся на голову камни и горящее под ногами жар-желе не дадут Свартскарду построить свой хирд, и это позволит сорвать Улю им штурм, и даже сломать весь план вместе с машинами, заставив снова долго готовиться.

Главную свою задачу он видел в том, чтобы не дать Свартскарду захватить Эйдскель до того, как Дорн Меднорук приведёт подкрепление.

Победу же он обозначил так: если Уль сможет разбить машины и отогнать свартскардцев пользуясь их ошеломлением от неожиданной атаки с боков тоннеля, это сделает все их труды тщетными, и им снова придётся кормить свою армию следующие пару урожаев толстошлемников, пока они строят новые. Ведь просто утащить их обратно по Кхар-Дуну или чинить под стенами Грим им давать был не намерен.

Хотя это уже было делом будущего, и тогда надо будет исходить из того, как будет колоться порода. То есть развиваться ситуация.

Мы некоторое время размышляли над его планом и не смогли найти особых изъянов, учитывая обстоятельства. Не было даже вопросов, не считая довольно косвенных.

Вот и сегодня, когда я пришел, Грим с Браском обсуждали достаточно ли высоко настилы, чтобы добросить до середины прохода кменные чаши с жар-желе. И не стоит ли делать ограждение получше, или это уже привлечет излишнее внимание и "сюрприз" не удастся. Тут вдруг вопрос задал Торв.

– Странно, – сказал Торв. – Как же свартскардцы так легко решились на новую битву? Ведь они уже потерпели поражение тут, на Кхар-Дуне. И победа в Серой Полости не далась им легко.

– Сложно назвать это поражением, – ответил Грим. – Вы не видели, но я был среди тех, кто хоронил павших. В Эйдскеле нет достаточно чанов с мелкими камнежорами, чтобы положить туда все тела, освободить от плоти, а потом захоронить как подобает.

Это в каменных урнах, наподобие тех, что стояли рядом в гроте с каменным големом.

– Потому мы использовали не самый безопасный способ.

У дварфов своя градация по опасности. «Не самый безопасный тоннель», например, это тот, в котором периодически заводится всякая живность. Делать там ферму, пастбище или даже ходить меньше чем втроём-пятером попросту опасно.

Применительно к захоронениям это означало, что тела просто складировались в тоннеле, уже приспособленном под ферму толстошлемников. Тела клались прямо на грибнину. Тоннель обустраивался дополнительной вентиляцией, что было довольно заморочно, а проход в него запечатывался. Через пять-шесть сезонов сбора толстошлемников, то есть пару-тройку месяцев, по моим прикидкам, тоннель открывался, и там оставались лишь фрагменты костей. Грибнина съедала почти всё. Бурно разрастаясь.

Первый урожай этих толстошлемников обычно шёл на корм камнежорам, пиво из него не варили. Такие тоннели назывались словом, ближе всего к русскому «склеп».

– Сначала по одну сторону мы клали своих, по другую свартскардцев. Тогда мы заполнили весь склеп телами тех, кто бился за Фейтхолл, – сказал Грим. – Но тел Свартскарда было меньше в четыре раза. Нам пришлось класть тела и на стороне свартскардцев.

– Разве могло быть так, чтобы мы потеряли настолько больше? – удивился Торв. – Только мы убили не меньше полусотни!

Он явно преувеличивал. Но я не стал спорить, как и остальные. Мы просто сдвинули кружки и выпили. Потом Грим сказал:

– Конечно, многих свартскардцы унесли. Среди наших павших каждый второй умер от ран после битвы. Думаю, у свартскардцев было так же, но этих павших мы не увидели. И всё же, я думаю, на сотню свартскардцев, павших в бою, и сотню умерших от ран, Фейтхолл потерял не меньше четырёх сотен.

– Как так могло произойти? – уже без возмущения сказал Торв. – Я ведь помню, как я... мы! Крушили их одного за другим!

– Ты так говоришь, – сказал Стур, – потому что это ты крушил их. Остальные платили не одним и не двумя за каждого убитого.

– В прошлой битве здесь, на Кхар-Дуне, мы многих изранили, и оттого они обессилели, – подтвердил Браск.

– Или просто обессилели в своей броне. Они слишком устали, чтобы продолжать. Хотя, конечно, они пытались. И пытались достойно, – сказал вдруг Дрогн, обычно сидевший тихо.

Все обдумали это и согласились. И в самом деле, большую часть битвы, уже когда мы отступили к стене Меднорука, на нас нападали всё больше хуже одоспешенные, с малыми, привычными круглыми щитами.

– Потеря двух сотен для армии, в которой не пусть даже две тысячи бород, – сказал я, – это всё равно очень много. Странно, что они решились на большую битву в Серой...

Мы не говорили про битву в Серой Полости. Я нарушил негласное правило и замолчал на полуслове. Грим подумал и уже открыл было рот, чтобы, как всегда, сгладить ситуацию, но первым сказал Стур:

– Потому-то они и устроили эту ловушку. Они знали, что Фейтхолл будет хвалиться своей победой. Будет говорить, что многие сотни свартскардцев убиты и изранены. Даже мы, кто был там, удивлены. Так же думали и старейшины Раудмаля. Они были уверены, что Свартскард не рискнёт устраивать ловушку, боясь открытого сражения.

– Ловушку? – переспросил Торв.

Стур подумал.

– Я могу ошибаться. Но я думаю, это очевидно: очень трудно убить целую сотню хорошо одоспешенных дварфов так, чтобы вырвался лишь один. Хоть я и не сомневаюсь в их смелости, но все мы бывали в бою. Видели, как ужас побеждает и мысли, и сердце, и душу. Они бы побежали раньше, чем пали все. И уж всяко было бы больше раненых.

– Скорее, – сказал Грим задумчиво, – они бы сплотились и медленно отошли назад, ко входу. Да. Как странно, что я никогда не думал об этом. Сейчас я вижу всю невозможность такого исхода. Получается, Берн...

– Да, похоже, что к этому ведут все тоннели. Но зачем это говорить вслух? – прервал его Стур.

Мы медленно переводили взгляд друг на друга, по мере того как до нас доходило: Берн повёл войско внутрь Серой Полости, уже зная, что отряд белых аристос попал в засаду. И Хродн, который всё же умер от ран позже, так и не придя в сознание, прошептал ему не «победа», а «западня».

– Ты не можешь обвинять себя в неосторожности, если толстошлемник на твоей тарелке вдруг ударит тебя ножом, – сказал Стур. Он был на удивление разговорчив сегодня. Или он становился таким всегда, когда речь заходила о политике? – Это явная подлость. Возможно, то, что некоторые говорят, правда.

– О чём? – заинтересовался я.

– О том, что Свартскарду помогает Трус, – сказал Стур.

Все задумались.

– Если бы это было так, – вдруг сказал Дрогн, – то Свартскард бы не бился в честном бою. А он, несмотря на все ваши... наши предположения, делает именно это.

Все обдумали и это. Потом Торв снова сказал:

– Хорошо. Пусть так. Но в Серой Полости мы бились храбро. Неудивительно, что раудмальцы говорят о близкой победе. Я видел, что Свартскард и в самом деле понёс урон. Я даже видел, как некоторые из них бежали, бросив щит. Да и до того белых шлемов на земле я видел не меньше, чем бронзовых.

– Значит, – сказал Грим, – этот урон оказался недостаточен. И их больше, чем мы думали.

– Их хорошо спасает броня, – сказал Браск. – Не раз я видел, как мой болт после выстрела застревал в бронзе, в лучшем случае нанося рану, но чаще лишь будя в них ярость. Хоть мой старый арбалет и сильнее обычного. Потому я и желаю, чтобы все наши перешли на такой, какой мне подсказал сделать Скьель.

И он с неподдельным уважением посмотрел на меня, прижав руку к груди.

– Я?! – искренне удивился я. – Когда?

– Ещё в Раудмале! – расхохотался Браск. И вместе с ним остальные. – Ты уже дважды удивлялся этому. Стоит один раз тебе показать его как следует, чтобы ты впустил в свои мысли хоть что-то, кроме рун.

С этими словами он вытащил из мешка за спиной, с которым не расставался, арбалет. Я тут же узнал его: однажды видел такой в книжке про средневековое оружие. Такие были у китайцев. Только, тот был, кажется, заметно меньше. С другой стороны, мы сильнее людей.

– Жаль, что даже в Раудмале не могут сделать больше одного за раз, – вздохнул Браск. – Нет из чего делать дуги, для этого нужна особым образом обработанная грибнина. Но думаю, они уже занялись этим. Пройдёт не так много времени, и ещё до того, как камнежор успеет вырасти в полную величину из малой личинки, у Раудмаля таких будет много. Может, даже больше сотни.

– Кстати, о рунах! – вспомнил Торв. – Скьель! Скажи же, явился ли тебе во сне Бурдар? Показал и рассказал, как мать ребёнку, что надо делать? Заплёл бороду?

Все беззлобно расхохотались, кроме Ниска и Дрогна. Они были на правах младших, и им над старшими смеяться было нельзя. Поэтому они отворачивались и прятали усмешки в бороды.

– Явился, – тяжело вздохнул я, заставив Торва подавиться пивом и закашляться.

Второе удивительное происшествие с утра.

– Надо сказать, дело, которое я замыслил, трудное. Нужно будет не меньше десяти пудов меди или бронзы. Золота чем больше, тем лучше. Также нам нужна хорошая мастерская, чтобы отлить многие детали, и Эйдскель тут совсем не подойдёт, потому как тогда времени на это уйдёт столько же, сколько на выдержку грибнины для арбалетов. А мне надо лишь отлить передаточные механизмы. Но много и хорошо. Хуже же всего с рунами. Один я буду резать их слишком уж долго. Нужен ещё хотя бы подмастерье, а лучше несколько...

– Постой, – сказал Торв. – Ты не шутишь?

Я обвёл взглядом их потрясённые лица.

– Это следовало ожидать, – вдруг сказал Ниск. И что-то записал. – Скьель ведь начертал не одну руну, что творит волшебство. Конечно же боги увидели его.

– Какой он? – произнёс Браск.

Конечно, я понял, о чём он. О боге.

– Он... – И я понял, что вот тут-то воспоминание ведёт себя так, как и должно вести себя воспоминание о сне. Я помнил лишь смутные образы и впечатления. – Бурдар великий мастер. И мудрый.

Тут мне захотели задать вопросы сразу несколько дварфов, но Грим впервые на моей памяти вне боя вдруг воспользовался своим положением лидера.

– Тихо, – сказал он.

Этого было достаточно, чтобы все замолчали. После чего он посмотрел на меня и спросил:

– Ты видел Орма в его Цитадели?

Я опустил взгляд в кружку. Подумал. Сказал:

– Моя память расплывается и ненадёжна во всём, кроме рун и механизмов, которые Бурдар пожелал, чтобы я запомнил. Будто высек перед моим взором. Не думаю, что он хотел показывать мне большее.

А потом я поднял голову. Обвёл всех взглядом.

– Но я точно знаю, что какой-то своей частью Орм рядом и улыбается каждый раз, когда мы сдвигаем кружки.

Торв помолчал. Потом придвинулся к нам и поднял кружку. Мы встали и придвинули свои. Одновременно, хором зарычав:

– Скьель!

Едва мы успели выпить, как увидели, что к нам спешит Уль в окружении нескольких своих десятников. Ещё до того, как он добрался до нас, он закричал:

– Дорн Меднорук! Дорн Меднорук пришёл!

Глава 14

Дорн Меднорук ворвался в Эйдскель, как ураган. Промчался мимо, закрутил всё вокруг себя и начал бросать всё не прибитое туда-сюда. Добрался до Великого Чертога Эйдскеля, обнаружил, что там уже давно не то сердце крепости, к которому он привык, очень удивился и вернулся обратно к стенам в проходе.

И уже там забрался на здоровенный кусок камня, которым планировали в случае чего подпереть выходы. Он как раз стоял готовый: опутанный медными пластинами с уменьшающими вес рунами, на специальных каменных катках, покрытых рунами, заставляющими легче катиться. Меднорука подсадили на булыжник с помощью щитов, и он на удивление неловко для дварфа взобрался наверх.

Грим наблюдал за этим с нашего места, которое давало неплохой обзор, и молчал, никак не реагируя на наши комментарии.

– С ними, похоже, всего несколько сотен хеймаров, – сказал Браск.

– Но там много аристос, – сказал Торв.

По голосу было слышно, что он просто говорит очевидное, не пытаясь защитить Меднорука, но скорее надеясь на лучшее.

– Возможно, они просто вышли вперёд, и остальные подойдут позже.

– Скоро мы всё узнаем, – сказал Стур. – Он не зря собирает вокруг себя всех остальных. Посмотрите, вон и Уль бежит со своими. Не иначе, как за ними послали.

– Зачем нам здесь Уль? – спросил я.

– Хороший вопрос, – сказал Стур. – Нам незачем. А вот Медноруку зачем-то понадобился.

Наконец, когда Меднорук убедился, что вокруг собралась достаточно большая часть тех, кто был в крепости... А может быть, и почти все, если считать тех, кто смотрел со стен и стрелковых галерей, Дорн Меднорук выхватил из сумки что-то, блеснувшее в свете направленных на него нашлемных фонарей.

Он торжественно повертел предмет в руках, давая всем рассмотреть его получше.

– Золотая табличка Оракула, – сообщил очевидное Торв.

Впрочем, не совсем очевидное. Меднорук стоял метрах в пятидесяти от нас, и я, например, отсюда видел не очень хорошо. Возможно, в темноте мы и правда видим лучше людей, но, похоже, работа гравёром всё же сказалась на моём зрении. Я плоховато видел вдаль. Мелкие линии я различал прекрасно. А вот Дорн сейчас был скорее большим шумным пятном с бородой.

Так или иначе, догадку Торва почти сразу подтвердил сам Дорн Меднорук.

– Знаете, что это?! Знаете, что это?! Это победа! Я принёс вам победу! – прогремел Меднорук незнакомым зычным, суровым голосом. – Я! Я, Дорн Меднорук, отправил посланцев к Оракулу Семидесятидвухвратной Цитадели! И Оракул дал ответ!

Он демонстративно развернул табличку, показывая, что читает прямо с неё.

– «За тем останется Кхар-Дун, кто первым поставит шестьдесят четыре треножника перед статуей Видры в Эйдскеле!»

Разумеется, народа собралось слишком много, и как бы хорошо дварфы ни слышали, задние ряды разобрали далеко не всё. Но, похоже, это тоже было предусмотрено. Расставленные в толпе аристос тут же повторили формулу за Медноруком, будто раскаты грома после удара молота.

– «За тем останется Кхар-Дун!..»

– «Шестьдесят четыре треножника!..»

– «Перед Видрой!..»

По проходам прокатился тяжёлый гул голосов.

Меднорук победно вскинул руку с табличкой.

– Я уже привёз больше пятидесяти! Осталось всего несколько! Их доделывают прямо сейчас! Завтра они будут здесь! Победа уже у нас в руках!

Ну, выразился он, конечно, более по-дварфийски. Не «в руках». Скорее что-то вроде: «Мы уже держим победу за бороду». Или «она уже стоит у нашего стола». Но смысл был именно такой.

К моему удивлению, к его словам отнеслись серьезно. Я как-то пропустил, когда это дварфы стали такие суеверные стали. И тем неменее, Дорн будто уже принес победу. Я видел это по лицам. По тому, как дварфы начинали переглядываться. Как кто-то выпрямлялся. Как тяжелела поступь. Как будто после долгой осады в проход вдруг дохнуло свежим воздухом. Как будто скидывали с плеч невидимый камень, который тащили долгое время и выдыхали с облегчением.

Даже здесь, на стенах Эйдскеля, все уже устали бояться. И, хотя, Меднорук не привел большое подкрепление, он принёс уверенность.

Совершенно не случайно именно в этот момент начали появляться волокиты с тачками, на которых медными и бронзовыми боками блестели треножники.

Впереди несли вычурные, старые, явно вытащенные со складов. Тяжёлые, украшенные чеканкой, с потемневшими от времени рунами и зелёными пятнами старой бронзы. Но большая часть была совсем другой: грубой, недварфийски простой. Если не сказать примитивной. И, что и вовсе меня поразило, местами ещё с заусенцами после отливки. Их явно делали наспех.

Вперемешку с треножниками на тачках везли и бочонки.

Даже отсюда мне было понятно по одному виду бочонков: пиво фейтхолльское. Хорошее.

– Так давайте же отпразднуем нашу победу! – закончил Дорн Меднорук.

Толпа загудела уже совершенно иначе.

Следующие несколько часов мы потратили на то, чтобы добраться до Меднорука. Сначала было не протолкнуться в Великий Зал. Потом нас всё же пропустили, даже проводили к столу. Но слишком далеко. Потом сначала Грим один, потом мы все вместе пытались пройти к нему. В этой толчее мы где-то потеряли Дрогна.

Дорн постоянно оказывался занят, или мы не могли пробиться через аристос. То вдруг поднимался и уходил куда-то ровно в тот момент, когда мы с Гримом почти до него добирались. Один раз я был готов поклясться, что он нас заметил, замолчал на полуслове и немедленно свернул разговор, а потом умчался в боковую дверь, утаскивая за собой свиту.

Так или иначе, поговорить нам всё не удавалось.

Что, несомненно, выводило Грима из себя.

Не потому, что Меднорук избегал именно его. Хотя и поэтому тоже. А потому, что Грим явно хотел сказать что-то насчёт пророчества.

И тут где-то впереди, со стороны храмового прохода, раздался крик. Потом ещё один.

А потом в толпе началось движение.

Не паника. Для паники дварфы слишком упрямы. Но очень похожее на неё состояние, когда сотни бород вдруг одновременно решают идти в одну сторону, и при этом каждая уверена, что именно она сейчас там нужна.

Грим выругался и резко пошёл вперёд.

Мы за ним.

– Расступись! – рявкнул Торв.

И от него ощутимо пахнуло теплом.

– Расступись, или я начну бить лица!

Дварфы задирали бороды, одновременно хмуря брови. Разворачивались, собираясь дать отпор, кто бы там ни был этот наглец, но, видя Торва, всё же после некоторого размышления отступали.

Небольшая заминка случилась разве что у входа в половину Великого Чертога со статуями богов. Между колонн стояли рядом аристос, сдвинув щиты и отсекая толпу. Они некоторое время смотрели на нас, но потом Грим шагнул вперёд и раздвинул их строй одетым в кольчугу плечом. Сделал это довольно ловко: сказывались тренировки. Глупо бы было пропустить его и пытаться остановить нас, так что они расступились, и остальные прошли свободно.

В полумраке храма мы оказались почти одновременно с Дорном Медноруком, выбежавшим из бокового прохода. Он сразу же бросился к статуе Видры и застыл.

У неё стоял Дрогн. В одной руке у него был мой щит, который я оставил при входе в Великий Зал, и копьё Грима. Перед ним полукругом стоял десяток аристос, тоже уже вооружённых. Да когда они успели? Или они и не разоружались?

Эти мысли вылетели из моей головы, едва я заметил вокруг большого светильника Видры на полу множество маленьких огней.

Я плохо видел отсюда, но было легко догадаться, что это. Шестьдесят четыре треножника, сделанные из чёрного каменного хлеба, размоченного в пиве. В каждом горела капля жар-желе.

– Прекратить! – заверещал Меднорук.

И так же, как глубок и красив был его голос, когда он говорил с камня у стены, так же нелеп и тонок он был сейчас.

Никто не двинулся с места. Ведь никто ничего и не делал.

Грим медленно подошёл ближе, остановившись за спинами аристос, и посмотрел на Дрогна. Дрогн улыбнулся и крикнул:

– Я Дрогн. Бросивший Щит. И изгнанный во тьму. Потому что не может быть свартскардцем тот, кто бежит перед врагом.

Он обвёл присутствующих взглядом. Меднорук что-то хрипел, но спокойный, хоть и повышенный голос Дрогна легко перекрыл его.

– Так посмотрите же, дварфы Фейтхолла, на свартскардца, чью спину вы больше не увидите, пока он жив!

– Убейте же его, жопоголовые! – одновременно заверещал Дорн Меднорук.

Это послужило сигналом для Дрогна. Он перехватил копьё, прикрылся щитом и сделал ловкий, точный выпад в ближайшего аристос, попав ему в грудь, защищённую кольчугой и нагрудником из кожи. Удар был так силён, что заставил дварфа отступить на шаг. Броня выдержала. Дрогн успел взмахнуть копьём, целя в руки другого, потом ловко перехватил древко и попытался поразить третьего. Но тот пропустил наконечник мимо себя, после чего ловко перехватил копьё, зажав под мышкой.

Дрогн на долю секунды растерялся, не желая выпускать единственное оружие, и тут же поплатился за это: к нему зашли со стороны щита и вогнали боевую кирку в ногу. Дрогн вскрикнул и припал на одно колено.

– Не проливайте кровь перед богами! – заорал рядом со мной жрец.

Это было неожиданно, и я вздрогнул, на секунду отведя взгляд от Дрогна. Как этот седобородый тут оказался?

Когда я вновь посмотрел на Дрогна, он уже мертвый лежал на полу, и один из аристос, наступив ему на лицо сапогом, выдирал кирку из его шлема.

Мимо них пронёсся Дорн и начал расшвыривать, распинывать крохотные треножники в разные стороны.

– Никто не должен знать! Слышите, бороду вам в задницу?! Никто не должен про это узнать! – орал Дорн, бешено вращая глазами.

– Ты пытаешься удержать треснувший свод нарисованной крепью, – рявкнул Грим и шагнул вперёд. – В пророчестве сказано Кхар-Дун. Я...

Договорить он не успел. Дорн взвизгнул. Буквально подпрыгнул. Развернулся на голос Грима, метнулся к нему и прежде, чем кто-то успел что-то сделать, с размаху ударил Грима кулаком в лицо. Ловко у него вышло: Грим охнул и опрокинулся на спину.

– Ты-ы-ы! – заорал Меднорук. – Всё из-за тебя! Ты-ы-ы! Ты привёл сюда свартскардца?! Убейте его! Убейте!

Торв заступил дорогу Медноруку. И заодно задумчиво застывшим за его спиной аристос.

– Сначала вам придётся убить меня, – прорычал Торв.

И его рык был сродни львиному. Мне показалось, что даже пламя в светильниках колыхнулось.

Торв и так выше большинства дварфов на ладонь, сейчас же он возвышался над остальными на две головы, и от него исходили волны жара, как от горна.

– Чтобы тебе Безымянный хер в рот положил, Дорн Меднорук, – выругался Грим, вставая с пола.

Он вытер кровь, обильно льющуюся из носа. Он ткнул в Меднорука и прорычал:

– Срал я в твою бороду, слышишь меня? Больше никогда ты не дождёшься, чтобы я взялся за любое дело, что тебе на пользу!

С этими словами он развернулся и двинулся прочь.

Некоторое время мы постояли. Я, кстати, обнаружил себя стоящим рядом с Торвом, чуть позади, прикрывая спину. Но потом мы развернулись и пошли за Гримом.

Я мельком заметил, как Ниск стоит в отдалении и что-то записывает.

Почему-то мне захотелось его ударить.

Редко мы собирались быстрее. В молчании дошли до штольни с лестницей, которая когда-то давно так меня напрягла. Тут было людно: навстречу торопились дварфы. В основном носильщики. Но были и хеймары со щитами. Встретили знакомых из Медного Горна. Те поприветствовали нас тепло и показали, что несут целых три медных треножника.

Грим сухо скомандовал большой отдых.

Мы ещё долго молчали, не считая реплик по делу. Разве что Стур, разглядывая свою медную руку, сказал:

– Если бы мне давали по одной медной руке каждый раз, когда нас изгоняют из хейма, у меня было бы их уже три. Это на одну больше, чем нужно.

– Странно, что это вообще случилось с вами больше чем единожды, – вдруг встрял в разговор Ниск.

– Строго говоря, дважды это было из-за Дорна Меднорука, – сказал Торв. – Может, дело скорее в нём, а не в нас?

– Мы идём в Медный Горн, – сказал я.

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Мы не сговариваясь пошли этим путём. Мы с Торвом там формально значились мёртвыми, и, согласно древним обычаям, даже в Великий Чертог к нам не выйдут родичи. На самом деле, конечно, охотники часто виделись с родителями и детьми, но было вежливо этого не замечать.

– Он по пути, – наконец сказал Грим.

Медный Горн встретил нас оживлённо. Слишком уж многое происходило рядом с ним, и потому в Великий Зал вслед за старейшинами высыпали и бывшие жёны Торва, и мой отец, и мои многочисленные тётушки, и обе бабушки, и даже прабабка. Жена не пришла.

Одна из тёток, обнимая меня на глазах у всех, будто я и не был официально мёртвым, шепнула на ухо:

– Вышла замуж за племянника Хара Белоборода. Перешла в его родовую галерею.

Это было нормально. У дварфов женщины переходили из рода в род, очень редко наоборот. К тому же в цитадели слишком тесно для ненависти и скандалов, потому часто случалось, что, пожив вместе, двое расходились и переставали быть парой. Жена у дварфов – временный статус. Так что я не особо расстроился.

Наконец старейшины путём неподвижного сидения с грозными лицами смогли внушить всем немного приличия, и родичи отсели от нас, оставив наедине с шестью старейшинами и Хранителем Памяти. Среди старейшин я с удивлением увидел своего отца и только сейчас понял, что его борода стала совсем седой.

– Твой свет подсвечивает и тех, кто рядом, – шепнул мне Торв.

И в самом деле, удивительно, что отец стал старейшиной в своём возрасте. Ведь ему нет и семидесяти. Не только же из-за ранней седины... Или дело вовсе не в седине?

Я задумчиво осмотрел старейшин. У меня накопился большой опыт общения с уважаемыми людьми. Хар Белобород и Кельд Печать – вот кто принимает решения. Остальные массовка. Разве что к древнему Руну, Хранителю Памяти, они прислушиваются.

– Расскажите же, что сейчас с Эйдскелем, – сказал Рун. – Там, рядом с Улем, будут держать щиты пять десятков наших хеймаров. Торв, Скьель, почему вы тут, а не с ними?

– Я увёл их, – сказал Грим. – Потому что Дорн Меднорук оскорбил меня.