Текст книги "Я дварф! Невозможная руна (СИ)"

Автор книги: Владислав Добрый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Они отбросили Орма в сторону. Схватили одну из тачек, набитую каким-то хламом, дёрнули, но верёвки держали крепко. Всё это время жар-желе разгоралось. Как древняя лампа накаливания, наливаясь светом. И жаром.

Свартскардцы рубанули по верёвкам топором, но снова схватить и дёрнуть уже не смогли. Жар не давал им подойти, заставляя испуганно прикрывать руками бороды. Жар-желе уже занялось сразу по всей куче. Оранжево-белый свет ударил в глаза. Огонь полез вверх и в стороны, липкий, яркий, злой. Обработанная грибнина давала густой, едкий дым. Свартскардцы отшатнулись, и на мгновение я увидел Орма в этом свете. Чёрный силуэт, широкий, упрямый, всё ещё навалившийся вперёд.

Потом пламя скрыло его.

Жар ударил мне в лицо так, что я попятился. Потом ещё. Воздух стал густым и злым, как кипящая смола. Я закашлялся, прижимая к груди кружку Орма. Кто-то сзади схватил меня за плечи и потащил. Я, кажется, сопротивлялся. Или просто плохо шёл. Ноги не понимали, что пол уже не качается. Это я качаюсь.

Я вывалился из прохода последним.

Сразу за мной дварфы навалились на каменную дверь. Огромная круглая плита пошла по желобу, закрывая проход. Из щели ещё било светом и жаром, а сверху по своду ручьём тёк густой дым. Рядом уже работали десятки дварфов. Кирки били по заранее намеченному выступу. Кто-то тащил клинья. Кто-то орал, куда ставить подпорки, чтобы потом выбить. Камень хрустел, как сахар на зубах. Вкусно.

Они собирались обрушить часть прохода за дверью. Сделать то, что дварфы умеют лучше всего: превратить дорогу в стену.

Так закончилось то, что после назовут Битвой Лучших.

Глава 8

Мы добрались до Раудмаля недели спустя. Я несколько запутался в течении времени. Нас лечили в цитаделях, за нами ухаживали. Молчаливые и хмурые клеевары везли и несли тех, кто не мог ходить. В том числе и нас.

Все были ранены.

Кроме Грима.

Торв был изранен сильнее всех. И он же быстрее всех пошёл на поправку: раны его не воспалялись и затягивались стремительно. Поэтому под своды Раудмаля он вошёл своими ногами. Как, впрочем, и все остальные.

Меня дважды ткнули копьём в спину. Удар в спину – потенциально самый опасный удар. Но раны от них остались неглубокими. Спас доспех.

Так же было и с остальными. Мы ослабели. Потеряли много крови. И всё же никто не получил ранений внутренних органов. Невероятная мощь наших организмов ставила нас на ноги быстрее, чем можно было ожидать.

Жаль, руки у нас не отрастали.

Какой-то ловкий свартскардец умудрился отсечь Стуру кисть правой руки. И хотя он не истёк кровью, а рана быстро перестала кровоточить и стала затягиваться, подобное увечье делало дварфа менее полезным.

И это будет угнетать любого дварфа.

– Зато теперь мне не придётся объяснять, почему я пошёл в охотники, – пошутил однажды Стур.

Мы сделали вид, что смеёмся.

В Великом Чертоге Раудмаля мы сели за длинный стол, за которым когда-то могли сидеть разом четыре сотни дварфов. Когда-то тут мы сидели со всеми аристос. Каждый сел там, куда привык садиться прежде.

И оказалось, что за столом не достаёт не меньше двух сотен едоков.

Это был молчаливый пир.

Поэтому мы с облегчением встали, когда подошёл короткобородый и сказал, что Грима зовут старейшины. Мы, разумеется, пошли с ним.

Нас встретили в маленьком зале. Старейшины. И, как я уже привык к такому, кроме старейшин тут были вооружённые хеймары с щитами в руках.

Встал один из старейшин. Дварф этот был ненамного старше меня и даже близко не седобородым. Пора бы им уже придумать другие названия для своих главных.

Он представился усталым тоном дварфа, который уверен, что все должны знать его в лицо и по имени, но почему-то не знают:

– Харн из Железобородов. Многие в Раудмале прозывают меня Харном Скупым, но вам такого не скажут. Если вообще слышали обо мне.

Мы молчали.

– Гриму отказано в праве стать частью Раудмаля, – сказал Харн. – И тем, кто с ним.

Все молчали.

Харн покраснел. Опустил взгляд в пол и начал говорить, сжав руки в кулаки. Грубым, громким голосом. Словно обвиняя. Но на деле – оправдываясь.

– Потому что многие погибли. Нет рода в Раудмале, который бы не оплакивал родича. Нет цитадели вокруг, где бы не смотрели на Стену Памяти, ожидая вестей. Ведь на ней несомненно надо будет выбивать новые имена. Дварфы не простят такой крови. Такого...

Не выдержал первым, разумеется, Торв. Он шагнул вперёд, заставив хеймаров напрячься.

– Разве не Берн вёл войско? Отчего же он...

Харн рявкнул:

– Потому что нужен тот, кому верить! И Берна видели многие. Видели, как он бился, как останавливал бегущих, сплачивал их вокруг себя и вёл в бой. Видели, как он сражался, и пока он сражался, мы стояли. И когда ему разрубили шлем и он пал, заливая камень кровью, его родичи вынесли его, думая, что спасают тело. Но он жив. И все верят: пока он жив, он сможет снова повести за собой.

Я понимающе оскалился в неприличной улыбке и сказал:

– Раз есть... – Я запнулся, подбирая слово, близкое по смыслу к слову «герой». – Раз есть замеченный богами, значит, должен быть и виновник его поражения.

– Да, – после долгой паузы ответил Харн.

Он не поднимал глаз. Отводили взгляд и другие старейшины.

– Всё больше дварфов говорят, что если бы хирд Грима не остановился у входа, а пошёл на левый фланг, мы бы легко победили. Ведь мы же потеснили их на правом.

– Это глупость, – возмутился Торв. – Если бы не Грим...

– Я знаю! – заорал Харн.

Он ударил кулаком по столу. Но глаз так и не поднял.

– Потому я призвал вас. Уходите. Залечите раны, возьмите всё, что нужно, и уходите из Раудмаля. Не знаю, сколько у вас времени. Не больше, чем до нового урожая толстошлемников. Так будет лучше для вас.

– Что с клееварами? – впервые нарушил молчание Грим.

– Они тоже виновны, – сказал Харн. – Ведь они послушались тебя.

– Тогда и ты виновен, – Грим говорил спокойно. Обвёл взглядом других старейшин. – И вы все. Ведь это вы велели им слушать меня.

– Ты прав, – легко согласился Харн.

А потом он выхватил из ножен на поясе нож. По-дварфийски основательная штука, вполне могущая сойти за кухонный топорик. Нащупал в бороде толстую косу с массивным железным кольцом, символом старейшины Раудмаля.

– И потому я ухожу во тьму первым.

С этими словами он с яростью стал кромсать косу чуть выше вплетённого в неё символа. На это потребовалось время: волосы дварфов явно толще обычных, человеческих. Но сила и упорство помогли. Скоро коса упала на стол перед остальными старейшинами.

Они смотрели на Харна с ужасом.

Мы, впрочем, тоже.

Прореха в его бороде воспринималась не как какой-то чисто внешний недостаток, вроде отсутствующего зуба, а как ужасное уродство, вызывающее отталкивающее и пугающее чувство. Однажды, в своём мире, я видел человека с огромной вмятиной в голове после какой-то травмы. И испытал схожее ощущение.

– Больше мне нечего вам сказать, – сказал Харн и направился к выходу.

Грим ещё немного постоял и тоже развернулся.

– Раз мы снова охотники, так соблюдайте традиции, – сказал я оставшимся старейшинам. – Нам нужно оружие, доспехи. Еда и пиво в дорогу. Всё, что мы потребуем. Мастерские и мастера, если понадобится. Мне потребуются механические мастерские. Остальным что-то ещё.

Старейшины переглянулись. Некоторое время думали. Потом один встал.

– Мы дадим вам всё, потому что видим долг, которого не видят другие. И всё же с одним условием. Вы уйдёте не позже, чем через десять долгих периодов сна.

На этом разговор окончился.

Мы ушли, но в коридоре нас догнал один из старейшин. Седобородый. Очень несолидно, воровато, оглянувшись по сторонам, он заговорил:

– Мы гоним вас, чтобы сохранить мир в хейме. Дварфы жаждут крови и мести. И раз Свартскард далеко они легко могут согласиться найти врагов рядом. А некоторые желают воспользоваться этим. Мы же хотим спасти вас для будущих битв. Вам следует идти в Фейтхолл. Потому что Свартскард сейчас, после той крови, силён. И он захватит многие цитадели. Мы думаем, под его лагвёрдов перейдут или падут не меньше двадцати. Мы же встанем в трёх узких проходах, укрепим цитадели в них, соберём там войска и удержим их. Плохо другое: именно тем путём шли торговцы в Гриндмунн-хейм.

Он немного помолчал. Глянул в пол, подобно ушедшему Харну.

– Из Гриндмунн-хейма шла ткань и вкусная еда. И многие другие излишества. Вот чего вам на самом деле не могут простить.

После этого он развернулся и заторопился прочь.

– Я займусь едой и пивом, – сказал Грим. – Вернее, попутчиками для них. Мы слишком тяжело вооружены, чтобы нести ещё и это.

– Я отправлюсь к кузнецам. Я недоволен их работой. Посмотрим, смогут ли они сделать лучше, – сказал Торв.

– Браск, ты со мной. – сказал я. И протянул руку, чтобы положить ему на плечо, но зашипел от боли. Вот интересно: в бою я по-настоящему помню только боль от арбалетного болта, промявшего мне шлем и всего лишь рассекшего лоб. А арбалетный болт, пробивший кольчугу и пронзивший мне бицепс почти до кости, оставался незамеченным до самого конца. Правда, сейчас всё наоборот.

– Стур, – повернулся я.

Стур, кстати, понурившись, шёл прочь.

– Нам потребуется и твоя помощь.

Он раздражённо посмотрел на меня. Чем может помочь дварф без руки? Но промолчал.

Сейчас главное – не оставлять его одного.

Дварфы любили радикально окончательные решения.

Впрочем, попасть сразу к механикам мы не смогли. Пока Стур тащился за нами, пряча левой рукой культю правой и явно находясь в ступоре, мы с Браском, не особо от него скрываясь, обсудили мою идею.

Браск отнёсся к ней со скепсисом. Но дварфийским. Что-то вроде: надо сделать вот так, а не как ты говоришь.

Он меня выбесил, и я отправил его вместе со Стуром искать механические мастерские. А сам пошёл забрать свои инструменты у гравёров.

Там я обнаружил, что мой стол по-прежнему мой.

Так как у нас тут немного пыльно, да и сама мастерская предполагает много металлической стружки, нужно эту пыль вытирать. Мой небрежно брошенный любимый инструмент валялся ровно на том же месте. Пыль вокруг была сметена, а под ним скопилась. Протирали вокруг, чтобы не сдвинуть с места.

Я посмотрел на незавершённую линию на пластинке. Вздохнул и вынул её. Мне уже было не до того. Сейчас меня вела другая идея.

И всё же я заставил себя сначала поговорить с мастером. Нашёл того, который не был занят совсем уж делом, а как раз внимательно проверял инструменты, видимо готовясь их править, и подошёл к нему. Представившись, показал ему руну, которую придумал в Семидесятидвухвратной.

Он отнёсся с сомнением.

Я пожертвовал лампу со своего стола. Подозванный короткобород вырезал руну на шарнире. И лампа согнулась. А разжать её оказалось немного трудно: чувствовалось ощутимое сопротивление.

Что меня изрядно удивило, моя руна на меди не работала без контакта с золотом. А тут меди было заметно меньше, только сам шарнир, остальное грибнина.

Но лыбящийся мастер расхохотался. Оказывается, сила руны зависела от размера. Хорошо работали руны размером в ладонь. Дварфийскую. Такие, как на нагревательных табличках. И ещё размером с ноготь. Человеческий. Остальные слабовато тянут.

Я немедленно заподозрил в этом признак некой симметрии. Как Максвелл вывел уравнения всяких невидимых полей, увидев симметрию в распределении железных стружек в полях магнита. Просто кажется очевидным, что этот мир определяется определёнными законами. И магия – часть его.

Я тут же поинтересовался, пробовал ли кто-то делать руну больше, чем в ладонь. В такой же пропорции, в какой маленькая меньше.

Мне ответили: нет. Это сложно. Таких больших листов меди никто и не делает. Зачем?

Прежде чем я как следует упоролся, меня отвлекли, расспрашивая о руне и заставив переключиться на мой план по её применению. И очень хорошо, потому что я явно не Максвелл и, скорее всего, просто провалился бы в тёмный тантрум.

К тому времени вокруг меня уже собрались все мастера, а на вежливом расстоянии – вся остальная мастерская, от подмастерьев до разносчиц пива и помощниц. Гравёры были слишком ценным ресурсом. Они выставили в хирд только короткобородов и, хотя тоже потеряли нескольких, всё равно чувствовали стыд, что поучаствовали мало.

И когда они услышали, что я хочу сделать, загорелись.

Они и до этого были в максимальном восторге. Ну как же: новая руна. Хотел бы я сказать, что они визжали от счастья. Но нет. Это же были дварфы. Поэтому бурное веселье вне Великого Чертога ограничилось в основном тем, что они стояли и лыбились довольные. Правда, некоторые от избытка чувств обменялись сокрушительными ударами друг другу в грудь. Достаточно сильными, чтобы свалить человека на пол, и достаточно осторожными, чтобы не задеть бороду.

Вооружённые инструментами и материалами, мы направились в мастерскую механиков. Для этого пришлось воспользоваться механической вагонеткой. В Раудмале они были несколько другие, чем в Фейтхолле, что, несомненно, заинтересовало бы Браска. Надо будет ему на это указать.

Там нас встретили с некоторым скептицизмом. Браск смог выцарапать себе только чертёжный стол: штуку с приспособлениями для чертежа, к которой крепится лист кожи. Но, увидев сгибающуюся лампу, механики заразились энтузиазмом.

Мне нашёлся верстак, подходящий для гравёра. Принесли всё необходимое, и я засел за то, без чего мой замысел не выгорит.

Новую руну.

Мне нужна была кнопка. Кнопка активации и деактивации. Хотя просто кнопка, конечно, было не то. Руна активации.

С одной стороны, нет ничего проще. Мы тут, на минуточку, воду и воздух гоняем вперёд-назад. Чего проще: магический рубильник. Проблема в том, как это нарисовать.

С одной стороны, это же магия, делай что хочешь. С другой – не всё так просто. Очевидно, что нельзя нарисовать что-то вроде кружка, умноженного на два. Кладёшь в кружок толстошлемник, получаешь два. Удобно. Практично.

Увы, мир тут стремился к балансу, и была нужна энергия. Откуда бы ни черпала силы магия, способная нарушить местные физические законы, источник её был ограничен. Полагаю, медь и золото, служащие топливом для рун, по уровню лежат в самом низу энергопроизводительности, вроде дров для костра. Но для моего замысла должно было хватить и этого.

В Основах я не нашёл ничего подходящего. Разве что там были руны, среди значений которых были «чёрный» и «белый». Нет, всё не то.

Я вдруг обнаружил, что у меня кончилось пиво. Встал, чтобы пополнить запас для производственной необходимости, и очень вовремя.

Вокруг кипела работа.

Из тонкой кожи уже кто-то собрал первый грубый макет. Гравёры трудились, резали руны на готовых деталях. Мастера не торопились, пока этим занимались ученики, и я видел, как от тщательной, но достаточно простой работы по вырезанию в металле семи линий и кружка молодые здоровые дварфы вырубались от усталости. Их подхватывали и уносили в комнату отдыха за стенкой. Подавальщицы не успевали открывать бочонки.

Работа кипела. Уже были готовы первые тестовые узлы.

Я думал, что мы просто сделаем несколько шарниров, и всё.

Ха. Ха. Ха.

Я попал к дварфам.

Сочленение, которое я видел просто как вставленную в трубу конструкцию, механики видели как набор хитрых шестерён с ручным стопором и степенями усилия. Прямо на моих глазах дварфы пытались остановить бешено вращающуюся шестерню. Шестерёнку, точнее, размером с диаметр запястья. Для этого потребовалось достаточно значительное усилие. Мастер остался недоволен: он хотел, чтобы было сильнее. И чтобы потребовался рычаг.

Все задумались, как лучше расположить усиливающие руны. Я присоединился, и вскоре мой арсенал пополнился четырьмя новыми рунами. Странно, что в Семидесятидвухвратной мне о них не сказали. Видимо, я уснул, а потом было не до этого. Но теперь мастера очевидно приняли меня за своего и охотно делились знаниями.

Я вернулся к своему столу.

Итак, вот мой воображаемый толстошлемник. Я мог повлиять на него многими способами. Например, заставить его плотнее лежать. Не сделать тяжелее, а будто бы слегка прилипнуть к столу. Могу заставить наоборот, скользить легче, отчего даже от лёгкого толчка он соскользнет с руны, как нога со льда. А могу сделать его тяжелее или легче.

Видимо, именно тут крылись некоторые непривычные мне возможности местного транспорта и подъёмников, основанные на механике и чистой мускульной силе. Часть работы делала магия. Впрочем, не факт. Я где-то слышал, что рабочую самодвижущуюся повозку, приводимую в движение мускульной силой, сделал, вдохновившись чертежами Леонардо да Винчи, русский механик-самоучка лет за сорок до изобретения парового двигателя. Может, и врут, конечно.

Итак, что с моим виртуальным толстошлемником? Вот он. Я могу сделать его тяжелее. Могу легче. Что делать, если мне нужно, чтобы он был то легче, то тяжелее?

Размыкание цепи?

Да, это работало. Вот зачем у нас столько рычагов: они смыкали и размыкали пластины с нарисованными на них рунами. Тем самым разъединяня или соединяя в целое рисунок. Но мне нужно было именно желание, а не физическое усилие.

Несомненно, это была трудная задача. Я составил список подходящих рун, а потом... А что, если я переусложняю?

И вот эти руны – это образы того, как видят мир боги? Может, у них чуть больше измерений или типа того. Они оставили дварфам набор смайликов для взаимодействия со своим интерфейсом, а я пытаюсь создать из них осмысленную фразу? А суть именно в доступе к интерфейсу.

С огромным сомнением я нарисовал руну, которую про себя называл руной энергии. И замер.

Внутрь неё я хотел просто тупо вписать слово «желание».

Вот так.

Ну а что, можно же попробовать.

Проблема в том, что «желания» в дварфийском не нашлось. Это как с «тоской» в русском. Можно подобрать похожее по смыслу слово, в зависимости от контекста. У дварфов тоже не было тоски, зато было то, что я называю «тёмный тантрум», и слово, означающее грусть от несовершенства мира вокруг. Предполагалось необжитое пространство без прямых углов, но это не совсем то. Там глубже...

Так, ладно. Что у нас близко к желанию? Долг. Необходимость. Мысль. Воля.

О! Пойдёт. Кстати, тоже коротко.

Я вписал.

Выпил пива.

Встал, подошёл к лежащей как образец лампе с руной на шарнире.

Ничего не произошло. Но я что-то почувствовал. Похоже на то, как будто ты смотришь на свою лежащую на столе руку, и желаешь чтобы она сжалась в кулак. Одного желания недостаточно. Нужно именно послать сигнал. Я взбесился. Ах ты, в бороду тебе насрать, сгибайся! Короткая вспышка ярости слегка отогнала накатывающую сонливость. Но не надолго. Я так устал, что даже разозлиться надолго не мог. На чистом упрямстве я снова попытался заставить руну работать. Внутри себя. Как разжал бы собственный кулак. Уже закрывая глаза я заметил, как лампа разогнулось. Она разогнулась.

И только после этого я опустился на пол, устроился поудобнее и захрапел.

Глава 9

Я проснулся как раз вовремя, чтобы присоединиться к завтраку. Ну, или ужину. Похоже, я не ел примерно день. Может, чуть меньше. Помимо пива, разумеется, но пиво у дварфов не еда. Ну, то есть еда. Но не настолько, чтобы бабки из кухни засчитали.

Судя по всему, здесь забыли про еду и все остальные, потому что по мастерской бегали дварфийки постарше, возможно специально призванные именно для этого, и заставляли дварфов присоединиться к столу.

Именно заставляли.

Не звали, не приглашали, не просили. Одна такая широкая, как хороший верстак, дварфийка ухватила молодого механика за ухо и повела к столу, пока тот пытался объяснить, что ему осталось всего две линии наметить. Другая просто забрала у мастера инструмент и положила его себе в карман. Мастер проводил инструмент взглядом, полным такой тоски, что я едва не прослезился.

Но к столу пошёл.

Во главе стола, словно виновник торжества, сидел Стур.

И он был абсолютно счастлив. На его культе красовался новенький, блестящий протез с бронзовыми гранями и рунными орнаментами. Стур сжимал и разжимал кулак, потом проворачивал руку с вкусно хрустящим звуком хорошо работающего механизма, фиксировал запястье, опускал, брал кружку, отпивал, потом разворачивал руку вниз, брал что-нибудь со стола и подносил ко рту. Рядом сиял улыбкой Браск.

Впрочем, похоже, мы двое были единственными, кто радовался за Стура. Не считая его самого. Все остальные были абсолютно недовольны его протезом. Только об этом и шли разговоры за столом. Надо было сделать вот так. Нет, вот так. Здесь слишком тонко. Здесь слишком толсто. Пальцы сгибаются плохо. Рука проворачивается не так. Никуда не годится. Камнежоры испражняются тщательнее и умнее. Надо переделать.

Похоже, моя руна, которую я создавал именно для шарнира, по по каким-то причинам не оказалась чем-то вроде крутящего момента. Её даже уже гравировали на шестерёнках. С этим были какие-то сложности, и лучше выходило именно работа на сгиб. Из-за этого тот, кто разрабатывал сочленение, вернее, даже механический сустав для запястья Стура, малость задушнил и завозился, а потом вырубился после нанесения руны. В общем, то ли она не подошла по размерам, то ли ещё что. Короче, производственные проблемы.

Было очевидно, что они сделают всё заново и лучше. А я подумал, что не стоит вставать на пути поезда из бешеных дварфов, стремящихся к совершенству. Как, впрочем, и садиться в его вагон я тоже пока не собирался.

Мне было интересно другое.

Я подсел к Браску. Я не раз видел, как он украдкой рисует что-то на том листе, который у него был. И сейчас я хотел предложить ему... Воспользоваться случаем. А что? Имеем право.

И я спросил:

– Уж прости, но я заметил, что ты что-то чертишь у себя на листе. Что же там было? Может быть, сейчас самое время показать?

Браск внимательно посмотрел на меня, а потом полез в сумку на поясе, с которой никогда не расставался, достал оттуда лист и развернул его. Очень скоро нам начали заглядывать через плечо.

Браск прекрасно рисует, первое о чем я подумал. Потом, что это же прекрасный чертёж. Несколько дварфийский, то есть весьма годный чертёж, дающий внятное представление о том, как и что нужно сделать, чтобы построить изображённое. С дварфом для масштаба. И всё же отчасти это был скорее рисунок, как у Леонардо да Винчи.

Все смотрели. Не могу сказать, что в немом восхищении, но несомненно были впечатлены. Устройство было, по меньшей мере, немаленьким, если не сказать огромным. Размером, ну, похоже, с Эйфелеву башню. Ладно, меньше. Но здоровенным.

– Что это? – наконец не выдержал я.

– Дробилка, – ответил мне кто-то из механиков. – Ведь верно? Это же дробилка!

– Впечатляюще, – выдохнул кто-то.

Честно говоря, несмотря на все механизмы, на весь очевидный прогресс, руду здесь зачастую мололи сами. Молотами. Особенно камни помельче, когда находились достаточно упоротые дварфы и достаточно злая необходимость.

В основном, конечно, большую часть работы делали здоровенными каменными молотами, которые поднимались с помощью водяного привода от колеса. Молот поднимался, падал, бил. Поднимался, падал, бил. Было в этом что-то от самих дварфов. При достаточном упорстве такие молоты могли раскрошить всё в пыль.

Но были и проблемы. Надо было везти руду туда, где рядом есть достаточно мощная горная речка. Потом везти обратно то, что получилось. Потом чинить молоты. Потом ругаться с теми, кто чинит молоты, доказывая, что нормально ты в дробилку руду засыпал. В общем, логистика.

Устройство Браска не имело с этим почти ничего общего. За исключением того, что привод тоже был от воды. То есть проблемы-то оставались те же.

В центре чертежа стояла здоровенная каменная башня. Воронка сверху. Внутри, если верить разрезам, находилось что-то вроде вложенных друг в друга зубастых колец, каменных щёк, бронзовых валов и хитрой системы наклонных плит. Руда должна была сыпаться сверху, проваливаться ниже, застревать, крошиться, снова проваливаться, снова крошиться, пока не превращалась в достаточно мелкую массу, чтобы уйти в нижний жёлоб.

Вот только из-за размеров это была уже не просто механика. Это была политика, экономика и даже, возможно, религиозный подвиг. Рунные пластины, которые можно пустить обустройство целой цитадели, Браск предлагал поставить внутрь огромной каменной дробилки. Не говоря уже о том, сколько меди и бронзы на это уйдёт. Возможно, годовая добыча, например, Медного Горна. Ради того, чтобы молоть больше руды. Только где её столько взять?

– Будет ли это работать? – озвучил мои сомнения кто-то сзади.

– Будет, – мрачно сказал Браск.

– А если сначала сделать маленькую? – осторожно предложил я. – Ну, проверочную. С кружку. Или хотя бы с большую бочку. Посмотреть, как она ведёт себя, что там на валу, как порода входит между...

Браск медленно повернулся ко мне.

Вот именно медленно. Как каменная дверь, которую выдавил снаружи кто-то не просто большой, а огромный.

– Маленькую? – переспросил он.

– Для пробы.

– Для пробы, – повторил Браск.

Он ткнул пальцем в чертёж.

– В маленькой нет смысла!

Так мы и узнали, почему Браска попёрли из его цитадели. Он был несомненно талантливым механиком. Но совершенно не терпел полумер. Или просто тяготел к великому.

К моему великому счастью, он попал в нужное окружение: словно добрые и понимающие доктора, старые мастера его успокоили. Потом забрали чертёж, торжественно и даже с ударами в грудь, чтобы поместить его в сокровищницу знаний. Не Братска, чертеж. Уверен, такая тут была. Я поверил. Браск тоже.

Поев ровно столько, чтобы удовлетворить суровых старушек, мастера вернулись к работе. Некоторое время я ходил вокруг чертёжных столов и думал, что я самый умный.

Это было приятно. Даже очень. Редкое, тёплое чувство: вот сейчас я, человек из другого мира, принесу этим широким бородатым ребятам огонь Прометея, лампочку Эдисона и, возможно, даже айфон. Не, нахрен айфон. Я сделаю им огромного человекоподобного робота! Потому что если у нас есть руны, шестерни и дварфы, которые в состоянии сделать механизм размером с башню просто потому, что маленький им неинтересен, то почему бы не собрать огромного бронзового дварфа? Ну, или доспех. Или механического камнежора. Или что-нибудь, что будет идти впереди хирда и превращать врагов в кашу.

Потом я понял, что всё это уже придумали до меня.

Разумеется, придумали. Я же был среди дварфов. Упёртых, занудных, страдающих от нехватки ресурсов и способных до хрипа спорить о форме зубца на шестерне. Если какая-то идея могла прийти в голову мастеру, она уже приходила. Возможно, ещё триста лет назад. Возможно, её уже вычерчивали, обсмеивали, проклинали, забывали, снова находили и опять обсмеивали.

Оказалось, даже для того, чтобы протез Стура работал дольше, чем четверть периода нормальной работы, в него приходилось вкладывать небольшие бруски золота. Забавно, но формой эти цилиндрики были очень похожи на батарейки. Только дороже. Гораздо дороже. Один такой брусок позволял рунам держать усилие примерно около часа, если Стур просто ел, пил, сжимал пальцы и изображал счастье. Если же он попробует этой рукой держать щит или, к примеру, ударить молотом, запас уйдёт быстрее.

– Насколько быстрее? – спросил я.

– Быстрее, – ответил один из мастеров.

И все сочли ответ достаточным.

Вот поэтому над чертёжными столами и шла напряжённая работа. Отвергался один чертёж за другим. Не потому, что они были плохие. Плохие тут даже не успевали стать чертежами. Хороший дварфийский мастер мог посмотреть на первую линию, помолчать и сказать: «нет». И в этом «нет» уже содержались расчёты, опыт, память и заранее снисхождение к ученикам, которые всё равно попробуют.

Кто-то уже пытался создать подъёмник с механической клешнёй. Я увидел на листе две мощные лапы, поворачивающееся основание, рунические узлы возле суставов и место для оператора. Выглядело великолепно. Как вещь, с помощью которой можно поднимать каменные блоки, ставить крепи, раскапывать завалы и, если понадобится, хватать свартскардцев и бросать их об стены.

– Вот! – сказал я, ткнув пальцем. – Это же почти...

– Не выйдет, – сказал мастер рядом.

– Почему?

Он даже не посмотрел на меня. Только ткнул ногтем в места, где были обозначены рунические гнёзда.

– Золота нужно столько, что никто не даст.

– Сколько?

– С дварфа весом, – сказал он.

Другой мастер, стоявший рядом, хмыкнул.

– Весом с тебя.

Он не считал. Не выписывал формул. Не сверялся с таблицей. Просто видел. На глазок. Как хороший плотник видит, что доску поведёт. Как кузнец слышит по звуку, что металл устал. Как повариха понимает, что ты не ел, хотя ты ещё даже не открыл рот.

Я посмотрел на чертёж снова. И внезапно перестал видеть чудесную машину. Теперь я видел дорогое, прожорливое чудовище, которое будет съедать золото так, как голодный камнежор ест мягкий кормовой камень.

– Значит, надо убрать лишние сочленения, – пробормотал я.

– Надо, – согласился мастер.

– Оставить только подъём. Без поворота кисти. Без второго локтя. Сделать клешню грубой. Открыть, закрыть, поднять, опустить.

– Уже думаем.

– Тогда применение ограничено.

– Конечно.

Всё это было неприятно.

Я хотел быть умным. А оказался просто очередным дварфом у стола, который наконец увидел то, до чего все уже и сами догадались. Магия здесь не отменяла инженерию. Она просто добавляла ещё один вид дорогого топлива, ещё один способ передачи усилия и ещё один повод ругаться.

Кто-то по другую сторону стола уже очень задумчиво чертил доспех. Не просто броню, а именно подвижную раму вокруг дварфа. Усиленные ноги. Усиленные руки. Опоры на спине. Гнёзда под золотые «батарейки» возле коленей, плеч и поясного узла. Я подошёл ближе, и мастер даже не стал прятать лист. Наоборот, чуть сдвинул его, чтобы мне было видно.

– Маловато меди выходит. Надо бы толще сделать. Но тогда с суставами... – он задумался.

Это не только дварфийская логика. Да, толстые детали лучше держат нагрузку, меньше коробятся, хуже ломаются, дают место под каналы, стопоры, кожухи, упоры. У дварфов вообще была врождённая вера в толщину. Тут у нас, знаете ли, сопромат пишется кровью. Десятикратный запас прочности скорее норма, а не излишество.

Но он говорил о другом. Он говорил именно применительно к рунам. Объём растёт быстрее поверхности. Намного быстрее. Кубик со стороной два сантиметра не в два раза больше кубика со стороной один сантиметр. Он больше в восемь раз. А если увеличить деталь в четыре раза, то материала понадобится уже в шестьдесят четыре раза больше. Это я знал. Правда, знал не настолько уверенно, чтобы начать читать лекцию дварфам, которые могли на глаз определить вес и предел прочности бронзовой оси по её рисунку. Но большой объём меди давал хороший запас магии рунам.

Здесь вставала проблема ресурсов. Очень простая. Очень грубая. Очень дварфийская.

Когда огромная штука становится выгодной?