Текст книги "Искатель, 2010 № 07"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль,Александр Иве
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

По возвращении на остров в часть я с удивлением обнаружил, что нас встречает новый командир – вместо проверенного и любимого Лаврухи. Он-то и объяснил, что у Лаврухина кончился срок службы и наш отважный командир отбыл куда-то в направлении Крайнего Севера.

После этих драматических событий прошли годы, и вот что странно: не для всех моих земляков служба на данном полигоне прошла бесследно – некоторые страдали непонятными болезнями.

Павел АМНУЭЛЬ

ЗАПИСКИ КОСМОПРОХОДИМЦА

ПРИВЕТ, АНДРОМАХА!

Большая часть моих приключений опубликована, вы уже кое-что обо мне знаете, и потому я могу рассказать еще больше. Раньше, когда вам было известно только мое имя – Иона Шекет, – приводить некоторые факты из моей биографии было бы опрометчиво, вы наверняка решили бы, что я, как минимум, преувеличиваю, а как максимум – просто выдумываю.

Но сейчас-то, полагаю, вы готовы поверить любому моему слову!

В Патруле времени я прослужил три современных года и около двадцати пяти своих, биологических, и, честно говоря, мне стало это надоедать. Конечно, служба была почетна, интересна, иногда даже просто интригующа, но согласитесь, очень неприятно, возвращаясь с задания, ощущать себя постаревшим на полный срок – от месяца до полугода, в зависимости от обстоятельств, – в то время как в реальности прошло всего десять-двадцать секунд, ровно столько, сколько нужно оператору, чтобы нажать на клавишу пуска, проверить контрольный отсчет и вытащить патрульного из колодца времени. Я знаю, что кое-кто из патрульных повредился в уме от такой работенки – отправляешься на задание, полгода ищешь в каком-нибудь XVI или X веке скрывшегося там террориста, спишь в навозе и ходишь, будто оборванец, возвращаешься, а жена говорит тебе как ни в чем не бывало: «Ты почему, милый, опоздал сегодня с работы на полчаса? Видимо, завел любовницу?» А от тебя, между прочим, пахнет не дорогими духами, а навозом. Поневоле свихнешься.

Я-то сохранил бодрость духа и тела, но потому лишь, что не имел в те годы не только жены, но даже подруги сердца. В конце концов, как я уже сказал, все заканчивается. Впрочем, все имеет и начало. Когда меня спрашивают любопытные, почему я оставил службу в патруле и перешел в звездные рейнджеры, обычно я отвечаю: «Наскучило! Все одно и то же». На самом деле это не совсем так. Просто случилось то, что всегда когда-нибудь случается с мужчинами, даже закоренелыми холостяками.

Я влюбился. Хорошо, если бы в женщину из плоти и крови. Сложность была в том, что влюбился я в богиню. Точнее говоря – в мраморного идола.

Произошло это так.

Голографическое изображение господина Брументаля, моего непосредственного начальника в патруле (живьем я его, кстати, ни разу не видел), призвало как-то меня под свои светлые очи и потребовало:

– Новое задание, Шекет: обнаружить и обезвредить Абруццо, диверсанта с планеты Биллизария. Настоящее его имя вам знать не нужно, тем более что произнести его вы все равно не сможете.

– Биллизария, – сказал я, поднапрягши память, – это, кажется, планета, на которой существует единственный в Галактике Институт экспериментальной ксенофобии?

– Совершенно верно, Шекет! И агенты этого института – в их числе Абруццо – шастают по всем планетам во все времена и провоцируют разборки на религиозной почве.

– Это у них такая тема для исследований? – поинтересовался я. – Я слышал, что их агент выдал Синедриону проповедника по имени Христос...

– Да тот же Абруццо и выдал! Внедрился под именем Иуды...

– Ага. Куда смотрел Иисус? – опечалился я. – Меня эта проблема с юности волновала. Он же был сыном Бога...

– Вы так думаете? – пробормотало изображение господина Бру-менталя, скептически окидывая меня своим всепроникающим взглядом.

– Неважно, что я думаю при исполнении служебных обязанностей, – отрапортовал я, понимая, что любой другой мой ответ будет расценен как указание на неполное служебное соответствие.

– Отлично, – приободрилось изображение начальства. – Кстати, чтоб вы знали: было проведено тайное расследование для выяснения именно этого вопроса – имел ли место заговор Иисуса с Иудой-Абруццо...

– И... – сказал я, потому что изображение господина Брументаля неожиданно замолчало, устремив взгляд к потолку.

– А? Нет, заговора не было. Иуда-Абруццо повел себя именно как Иуда... Впрочем, это неважно. Из-за Абруццо мы имели проблемы с изгнанием евреев из Испании, с... Не стану перечислять, – оборвало начальство собственный монолог. – Вам, Шекет, достаточно знать, что, по агентурным данным, его видели на празднике богини Афины неподалеку от Салоник в шестьдесят пятом году до новой эры. Вот вам фотография Абруццо, отправляйтесь.

Обычно я получал именно такие задания: точные и неопределенные в равной степени. Точно – кого нужно убрать, и очень неопределенно – как и когда это сделать. На мое усмотрение.

Я отправился в Древнюю Грецию с легким предчувствием того, что задание окажется не таким простым, каким выглядело вначале. Из колодца времени я вылез в реальность на каком-то холме, вдали виднелось море, а между мной и берегом вилась тропинка, по которой я пустился навстречу собственной судьбе. На краю оливковой рощи, тянувшейся вдоль берега на некотором отдалении от прибоя, стояло человек сто – типичные древние греки, здоровенные мужики в туниках с привязанными к поясу мечами самой разной длины; за одним типом совершенно зверского вида меч волочился, царапая острием землю.

Должен сказать, что и у меня вид был в тот момент не лучше – тунику и меч подобрал мне Иосиф Дар, большой знаток эллинизма. Я подошел, и меня встретили как своего – радостным ржанием.

– Ты принес жертву, незнакомец? – спросил меня толстячок. Он выглядел в этой компании белой вороной и потому наверняка был предводителем.

– Принес, – нагло объявил я и вытащил из-под туники тушку кролика, клонированного в лаборатории патруля. Я напряженно всматривался в лица мужчин, выискивая среди них лицо негодяя-диверсанта Абруццо.

Два события произошли одновременно: я увидел нужного мне человека, но стоял он в непосредственной близости от статуи богини Афины, и потому взгляд мой вынужден был скользнуть и по этому женскому лицу, и по этой женской фигуре...

Я понял, что больше мне ничего на свете не нужно для полного счастья.

Вам знакомо это ощущение – влюбленность в холодный мрамор? Причем, заметьте, я не был скульптором по имени Пигмалион, и мой творческий дар не мог вдохнуть в статую никаких жизненных сил. Но я был патрульным, и я мог сделать другое. Да, мог, но только после выполнения боевого задания, ибо, как вы понимаете, долг – превыше всего.

Я приблизился к статуе, опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с Абруццо, тушку кролика я держал в левой руке, а правую запустил под тунику, доставая парализатор. Но и наемник был не лыком шит, в комплекте его снаряжения наверняка имелось устройство для обнаружения всяких там пришельцев из времени. Как бы то ни было, не успел я подойти к Абруццо на нужное для захвата расстояние, как негодяй завопил: «Самозванец!» и бросился на меня с очевидным намерением сбить с ног.

То, что происходило на поляне в течение последующих десяти минут, можно охарактеризовать единственным словом: свалка. Все колотили всех, и больше всего досталось, по-моему, тушке кролика, которая, когда все успокоилось, оказалась разорванной на два десятка неравных частей и в качестве жертвы великой богине была, конечно, непригодна.

А у моих ног лежали два тела, туго стянутые бечевой. Одно тело принадлежало негодяю Абруццо, оно выгибалось дугой и страшно ругалось на ливийском диалекте итальянского. А вторым телом был тот самый грек, который при моем появлении спрашивал, принес ли я жертву. Можно было смело утверждать теперь, что таки да, принес, причем невинной жертвой оказался он сам.

Остальные мужчины столпились вокруг, а взгляды были направлены на меня с тем уважением, которое бывает вызвано безудержной храбростью и немыслимой физической силой. Они-то не знали, что сила была не моей, а храбрость – точно рассчитанной и отработанной месяцами тренировок в спецлагерях.

В тот момент меня, однако, не занимали ни эти очень древние греки, ни даже плененный негодяй Абруццо. Я протянул руку к статуе и спросил:

– Кто?

Согласитесь, вопрос был задан коротко и точно: я хотел знать, какая именно женщина позировала скульптору, когда он ваял это чудесное произведение. Однако меня никто не понял правильно, ответ, прозвучавший коротким выстрелом из полусотни глоток, был:

– Афина!

– Понимаю, что Афина, – буркнул я. – Не дурак. Я спрашиваю: чей земной лик послужил... э-э... прототипом для изображения?

Мужчины переглянулись. В иное время они непременно послали бы меня искупаться в море, применив для этого меры физического воздействия. Но сейчас я был победителем, и нужно было отвечать. Толстый предводитель, так и лежавший связанным у моих ног, сказал тонким голосом:

– Андромаха из Салоник, жена бондаря Диомеда.

– Очень приятно, – улыбнулся я. – Счастливо оставаться!

Я взвалил на плечо тело негодяя Абруццо, извивавшееся подобно ужу, и понес к колодцу времени, скрытому на вершине холма. Никто не пошевелился – кажется, меня приняли за одного из богов, явившегося на Землю, чтобы самому выбрать себе жертву.

Отправить преступника в XXI век было делом секунды. Абруццо исчез в колодце, а я остался. Согласитесь, у меня было на это полное право: задание я выполнил, все остальное – мое дело.

Никогда в жизни я не ощущал такого душевного подъема, как в тот момент, когда входил в Салоники по старой раздолбанной дороге мимо колонн, которые, должно быть, символизировали единение человечества с небесными силами.

– Эй, – спросил я у мальчишки, игравшего в пыли, – где здесь дом бондаря Диомеда?

– Там, – махнул рукой мальчишка, показывая то ли на противоположный край города, то ли вообще на небо. – Только его сейчас нет дома, наши воины приносят жертву богине Афине.

– Ага, – сказал я глубокомысленно. Значит, Диомед тоже был на поляне и слышал мой вопрос, равно как и ответ предводителя. А может, он и был предводителем, почему нет?

Я не стал углубляться в эту проблему – судя по всему, Андромаха была сейчас дома одна, и мне следовало проявить оперативность, пока противник не вернулся защищать свой тыл. Я припустил по улице, думая о том, что скульпторы любят приукрашивать свои творения, и что мне делать, если Андромаха окажется не юной женщиной, а бабой средних лет с выводком детей?

Это была бы катастрофа.

Во двор Диомеда я влетел, как поэт на крыльях Пегаса. Первое, что я отметил: тишина. Не было слышно детского крика, никто не бегал по двору и не гонял кур. Кур, впрочем, не было тоже.

Дом был небольшим, что-то вроде виллы. Я не успел постучать в дверь, она открылась сама, и на пороге возникла женщина.

Богиня Афина. Идол, созданный самой природой. Живая Андромаха оказалась прекраснее, чем мраморная. Все-таки скульптор не сумел правильно передать пропорции. Я тоже не сумею их передать, описывая то, что описанию не поддается.

– Господи, – сказала живая Андромаха, жена бондаря Диомеда, – Шекет, наконец-то! Ты не мог прийти раньше?

Можете представить мое состояние? Столбняк – слишком мягкое слово.

Андромаха подошла ко мне вплотную, протянула руку и вытащила у меня из-под туники шарик передатчика, прилепленный скотчем. Поднеся передатчик ко рту, она сказала:

– Агент Далия Гринфельд докладывает. Нахожусь в Салониках, спасена сотрудником патруля Ионой Шекетом.

– Далия, – только и смог прошептать я прежде, чем грохнуться в обморок.

Домой, в 2096 год, мы вернулись вдвоем. Вернулись, естественно, ровно в ту же минуту, в которую я отправился в Древнюю Грецию три часа назад по моему личному времени. Далия успела только сообщить мне, что, выполняя задание (я так и не узнал, какое – в патруле подобные вопросы просто неприличны), потеряла капсулу и оборудование, вынуждена была остаться в Салониках и для прикрытия даже выйти замуж за самого уважаемого в городе человека. Но она всегда знала, что в один прекрасный день на горизонте появится алый парус... То есть во двор войдет патрульный, и она, как честная женщина, отдаст ему всю свою любовь, как тот джинн, который обещал то же самое, сидя на дне бутылки.

– Разве ты меня знала? – спросил я Далию на второй день после свадьбы. – Ты меня видела раньше? Ты успела меня полюбить?

– Господи, Иона, – засмеялась жена. – Ты совсем потерял голову! Ты что, забыл, что имя у тебя было написано на лбу темпоральными красками? Никто не мог его видеть, но я-то, я-то тоже патрульная, я прочитала, как тебя зовут, когда ты вошел во двор!

Я даже сплюнул с досады. Верь после этого женщинам. И полагайся после этого на собственную память.

ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ

Бросив биллизарского агента в колодец времени и доложив начальству о результатах работы в Древней Греции (личные дела упомянуты не были, конечно), я крепко задумался о том, какие меры предпринять, чтобы раз и навсегда пресечь разрушительную работу Института ксенофобии. Как-то я даже набрался наглости и попросил аудиенции у изображения господина Брументаля, бессменного шефа Патруля времени.

– Проблему нужно решить раз и навсегда, – сказал я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле не испытывал, – иначе нам предстоит еще много веков исправлять последствия действий этих горе-ученых. То они создают ислам, то насаждают антисемитизм в России, то провоцируют резню армян в Турции...

– Вы правы, Шекет, – рассеянно ответило изображение господина Брументаля, читая одновременно какой-то очень пространный документ, занявший почти весь объем комнаты. – Вы правы, но вы ошибаетесь.

– Э-э... – сказал я, подняв брови.

– Вы правы, – терпеливо объяснило начальство, – когда говорите о малой эффективности наших действий. Это так. Но ошибаетесь, предлагая сбросить на Биллизар и этот чертов институт темпоральную бомбу. Я ведь правильно понял – вы это хотите предложить?

– Э-э... – повторил я. – Пожалуй. Нет института – нет проблемы.

– Вот типичное рассуждение практика! – воскликнуло изображение, расшвыряв по углам несколько сотен еще не прочитанных страниц. – Поймите, дорогой, там ученые работают, настоящие теоретики, гении, можно сказать! Наука, понимаете ли, стоит вне морали. А каждая наука должна иметь предмет исследований, вы согласны?

– Конечно, – кивнул я. – К примеру, если бы не было звезд, то не появилась бы и астрономия.

– Чушь! – воскликнуло изображение. – Вы переворачиваете все с ног на голову! Астрономия появилась бы все равно – раньше или позже, – но, не обнаружив звезд на небе, чем бы занялись первые астрономы, как по-вашему?

– Удавились бы с тоски, – ляпнул я, не подумав.

– Я был лучшего мнения о ваших мыслительных способностях, – холодно сказало изображение. – Не имея предмета исследований, астрономы вынуждены были бы его создать, вот и все.

– То есть вы утверждаете, – сказал я с глупым видом, – что сначала мог появиться интерес к изучению звезд, а только потом – сами звезды как плод деятельности астрономов?

– Это же очевидно! В мире, где идеи первичны, а материя вторична, иначе и быть не может!

– Да, – вынужден был согласиться я, – но ведь в нашем мире все наоборот: первична как раз материя...

– Шекет! – в ужасе воскликнуло изображение. – Не говорите при мне подобную чепуху, иначе вас придется уволить в запас. Мне нужно напоминать вам прописные истины? Скажите, разве дом, в котором вы живете, появился раньше, чем идея дома в голове архитектора?

– Ну... То дом...

– А государство Израиль разве не возникло сначала в мыслях Герцля?

– Ну... То государство...

– А мироздание? Разве оно не появилось после того, как...

– Хорошо-хорошо, – торопливо сказал я, не желая вступать с начальством в теологический спор. – Пусть так. Но какое все это имеет отношение к вредной для человечества деятельности Биллизарского института ксенофобии?

– Прямое, – буркнуло изображение и, видимо, решив, что уже потратило на меня слишком много своего драгоценного времени, заключило аудиенцию словами: – Поговорите с Мирбикипом, это академик-биллизарец, он сейчас гостит в Иерусалиме.

Изображение погасло, и мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться на поиски биллизарского ученого.

Я ожидал увидеть существо, похожее на агента Абруццо, отбывавшего наказание в тюрьме для особо бесперспективных преступников на Весте, а обнаружил подтянутого старика, которого можно было бы даже принять за человека, если бы не досадные отклонения: лишняя рука, торчавшая посреди живота, и два носа, расположенные на длинном лице симметрично друг другу где-то в районе ушей. Милое существо, в иных системах я впоследствии встречал и пострашнее.

– Это вас зовут Шекет, – агрессивно встретил меня биллизарец, – и это вы засадили в тюрьму одного из лучших наших агентов?

– А это вы, значит, послали его создавать для нас гадости в истории? – отпарировал я. – И после этого еще являетесь в Иерусалим и...

– И пользуюсь гостеприимством ученых, – подтвердил Мирбикип. – Шекет, вы вообще понимаете, что такое наука?

– Наука, – сказал я, – изучает явления природы и находит им объяснения.

– Гм... – буркнул он. – А если явления природы еще нет? Тогда наука обязана это явление создать, чтобы было что изучать! Так вот, когда мне было только двадцать биллизарских лет, я задумался над такой проблемой: почему в природе все одноименное отталкивает друг друга, а разноименное – притягивает?

– Не понял, – осторожно сказал я.

– Вы же изучали физику! – возмутился Мирбикип. – Одноименные заряды отталкивают друг друга? Да, отталкивают. Можно ли создать атом из одних протонов? Нельзя, он распадется. Мир без альтернатив немыслим! Для того чтобы понять, что такое добро, нужно иметь перед собой зло. Чтобы описать свет, нужно знать, что такое тьма. Это элементарно.

– Хорошо, – согласился я. – Но при чем здесь ксенофобия?

– Сразу видно, Шекет, что вы никогда не занимались академической наукой, – пожал средним плечом биллизарец.

– Это верно, я полевой патрульный.

– Оно и видно. А я с юности задумывался над главными вопросами мироздания. Вы знаете, что у нас на Биллизаре никогда прежде не было войн, а убийства происходили только случайно?

– Да? – поразился я. – Хорошо же вам жилось!

– Хорошо? – возмутился Мирбикип. – Мы видели только одну сторону бытия и ничего не знали о другой! Когда мне было двадцать лет, я, будучи гением от рождения, задумался. «Почему, – подумал я, – одноименные заряды в природе отталкивают друг друга, а разумные существа – нет? Почему один электрон, встретив другой, спешит прочь, не желая иметь с ним ничего общего ни в пространстве, ни во времени, а два разумных существа, напротив, стремятся сблизиться?»

– Потому что они разумны и понимают, что...

– Ничего они не понимают! – раздраженно сказал биллизарский ученый. – Они не понимают, что если в неживой природе существует нечто, оно может существовать и среди разумных существ.

– Может, но – зачем? – пожал я плечами.

– Затем, что это интересно! – воскликнул Мирбикип. – Когда мне было двадцать два, я собрался с силами и двинул в челюсть своему научному руководителю. У меня не было иного выхода! Я задумал создать новую науку и должен был иметь предмет исследований.

– Если нет звезд, их нужно создать... – пробормотал я.

– А, вы начали понимать! – возбужденно воскликнул Мирбикип. – В тот же день я ушел из института – ведь мне нужно было продемонстрировать, что и в обществе разумных одноименные заряды способны отталкивать друг друга. А потом я объявил о создании новой науки на ученом совете. Науку я назвал контрологией – изучением того, что противоречит общепринятому.

– Могу представить, как коллеги отнеслись к вашему докладу, – сказал я.

– Разумеется, положительно! В то время на Биллизаре никому и в голову не приходило, что можно выступить против чего бы то ни было! Я стал заниматься контрологией, но у меня, вы ж понимаете, не было предмета исследований – никто не желал поступать так, чтобы другому было плохо, никто не желал поступать вопреки мнению соседа... В общем, кошмар. А когда я предложил открыть лабораторию практической контрологии и прежде всего уволить половину сотрудников, чтобы я смог на их примере изучить действие отталкивания, то ученый совет со мной, конечно, согласился, но провести в жизнь такое постановление так и не смог. И что мне оставалось делать?

– Действительно, что? – только и смог сказать я, хотя понимал уже, куда клонит мой собеседник.

– Создать институт ксенофобии и ставить опыты на представителях других цивилизаций!

– И ученый совет с таким предложением, естественно, согласился, – вздохнул я.

– Конечно! Разве он мог отказать? Так я стал первым и бессменным директором института ксенофобии, набрал штат сотрудников и начал готовить из них полевых агентов для засылки на другие планеты.

– Погодите, – насторожился я. – Вы хотите сказать, что на других планетах, как и на Биллизаре, в то время никто не вступал друг с другом в конфликты, никто не воевал...

– Никто, – с сожалением сказал Мирбикип, – начинать пришлось практически с нуля.

– Когда же это было? – продолжал недоумевать я. – Насколько я знаю, на Земле, к примеру, люди испокон веков убивали друг друга. Неандертальцы, например...

– В этом году, – гордо сказал Виндикип, – наш институт отметил свое первое миллиардолетие.

– Сколько? – поразился я. – Институту ксенофобии – миллиард лет?

– Ровно миллиард, – подтвердил биллизарец.

– А... сколько же вам лично?

– Вы что, считать не умеете? Миллиард и двадцать три года, разумеется.

– Вы так долго живете? – вырвалось у меня.

– Мы живем вечно, – сказал Виндикип. – Почему бы нам не жить вечно, если на Биллизаре изначально не было никаких противоречий, в частности, противоречий между клетками организма? Наши клетки живут в мире друг с другом, и следовательно...

– Эх, – сказал я с сожалением, – почему я не биллизарец?

Но тут до меня дошло окончательно, и я воскликнул:

– Значит, это вы научили первое живое существо на Земле убивать своего соседа?

– Да, в то время я только начал создавать предмет для исследований контрологии.

– И на других планетах в Галактике...

– Практически на всех!

– Черт побери! – воскликнул я. – Вы из целой Галактики сделали предмет для исследований вашей дурацкой науки – контрологии!

– Почему дурацкой? – насупился биллизарец. – Наука не хуже других.

– Понятно, – сказал я, вставая. – Прощайте, не хочу пожимать вам руки, да и видеть больше не желаю.

– Замечательно! – воскликнул Виндикип. – Вы учитесь на ходу, Шекет! Именно так и должен поступать настоящий ксенофоб!

Я из принципа пожал ему все пять рук и вышел из гостиничного номера.

– Вы были правы, – мрачно сказал я изображению господина Брументаля, напросившись на очередную аудиенцию. – С институтом ксенофобии мы справиться бессильны. Иначе придется разрушить Вселенную и создать ее заново. То, что насаждалось миллиард лет, невозможно исправить за год-другой...

– Идите, Шекет, и работайте, – сказало изображение. – И не нужно думать о проблемах, которые вас не касаются. Вы согласны пойти в очередной рейд или нуждаетесь в отпуске? Дело в том, что в Атлантиде – двенадцать тысяч лет назад – два биллизарских агента пытались устроить государственный переворот. Мы должны им помешать.

– А зачем, – вырвалось у меня, – если Атлантида все равно погрузилась на дно океана?

Изображение господина Брументаля смерило меня пронзительным взглядом, и я сказал:

– Согласен. Атлантида так Атлантида. С биллизарцами у меня теперь свои счеты.

КОЛОДЕЦ ПАМЯТИ

Когда я работал патрульным времени, мне иногда приходилось заниматься так называемым «отхожим промыслом» – то есть делами, прямо не связанными с моими профессиональными обязанностями. Вы ж понимаете: не каждый день служба безопасности раскрывает очередной страшный заговор, посягающий на основы существования Соединенных Штатов Земли. Обычно патрульный становится жертвой рутины: скажем, сбежал от Ханы Т. муж, и она обращается в полицию с просьбой – «найти и вернуть!». В полиции понимают, что отыскать след мужика, не желающего жить со своей дражайшей половиной, – дело нелегкое, если не сказать безнадежное при нынешней разветвленной и непредсказуемой сети межгосударственных транспортных линий. И тогда в Патруль времени поступает просьба: «А нельзя ли вернуться в такое-то время, когда Лео Т. лишь задумывал свой побег, и проследить, в какую именно сторону он навострит лыжи?»

«Разумеется, можно, – отвечает обычно мой непосредственный начальник господин Брументаль, чье голографическое изображение я имею честь лицезреть всякий раз, получая очередное пренеприятное задание. – И более того, мы это непременно сделаем, если вы заплатите...» И далее следует сумма цифрами и прописью, из которой сам патрульный обычно получает ровно столько, сколько ему следует по контракту за сверхурочную работу.

Так вот, вернувшись из Атлантиды после выполнения очередного задания, я услышал, как изображение господина Брументаля говорит с ехидцей в голосе:

– А теперь, Шекет, вам придется проявить максимум воображения, потому что задание, которое вы получите, совершенно необычно.

Когда такие слова произносит руководитель службы охраны времени, любому патрульному становится не по себе.

– Дело в том, – продолжало изображение господина Брументаля, – что у президента Ильи Сапира пропал любимый кот, и есть подозрение, что он отправился погулять в Колодец памяти.

– Сам? – поразился я кошачьей смелости.

– Нет, конечно, – пожало плечами изображение. – Президент Сапир разрезал ленточку в новом ответвлении Колодца, а кот, как обычно, бродил сам по себе неподалеку. Но когда президент вышел из помещения, кот за ним не последовал, а охрана так и не сумела обнаружить несчастное животное. Вы понимаете?

Чего тут было не понимать? Колодец памяти – это, по сути, музей, где собраны записи личностей великих людей прошлого, настоящего и будущего. Одни личности восстановлены по историческим документам и оставшемуся биологическому материалу, другие – по собственным многочисленным мемуарам, третьи скомпонованы из записей патрульных, которым доводилось заниматься своей деятельностью не в прошлом, а в будущем. Если кота не нашли, значит, ему удалось проникнуть в чью-то память, где он сейчас и обитает, не зная, какой переполох вызвало его исчезновение из реальности.

Новое задание показалось мне простым и неинтересным. Как я ошибался!

Огромный небоскреб, с надписью «Колодец памяти» над последним, сто пятнадцатым этажом, располагался около перекрестка Гивати по дороге из Тель-Авива в Ариэль. Я прибыл на место и для начала потребовал все сведения о коте господина президента. Оказалось, что звали его (кота, разумеется, а не президента) Шмулик, но домашние обычно обращались к нему: «Шмулик-жулик». Шмулику было от роду три года, и он, как оказалось, довольно часто пропадал из дома – потом либо возвращался сам, либо его находили на одной из свалок в обществе кошек легкого поведения.

Учитывая это обстоятельство, я решил попробовать счастья в Колодце номер 2, где хранилась память госпожи Ниры Стеллман, голливудской звезды первой трети нашего века, женщины весьма фривольного нрава, но талантливой, как Софи Лорен и Лиз Тейлор вместе взятые.

– Вы только осторожнее, – напутствовал меня оператор Колодца, выдавая универсальный Ключ памяти. – Нира была еще та штучка.

Я ничего не ответил – напоминать патрульному о необходимости соблюдать осторожность попросту невежливо.

В Колодец памяти обычно бросаешься как в омут – вытянув вперед руки и задержав дыхание. Так я и сделал. Память Ниры Стеллман находилась на третьем уровне хранения – это означало, что операторы полагали несущественной для будущих поколений личную жизнь великой актрисы, и потому сведения о ее многочисленных романах были из блока хранения изъяты, остались лишь воспоминания о работе на съемочной площадке. Почему-то операторы были уверены, что уж эти воспоминания не содержат ничего, способного поколебать нравственные устои общества.

Они ошибались так же, как ошибся я, воображая, что новое мое задание станет легкой прогулкой.

Обнаружив вход в память Ниры Стеллман, я отпер его универсальным ключом и немедленно оказался перед камерой на съемках супербоевика «Агамемнон-4». Хорошо, что нервы у меня крепкие, закаленные многочисленными экспедициями как в прошлое, так и в иные миры. Видите ли, все рассказы о великой актрисе, как о женщине очень раскованной, оказались детским лепетом по сравнению с тем, что я обнаружил на самом деле. Направленный на нее объектив кинокамеры она видела в образе... м-м... как бы это помягче выразиться... А уж кого Нира Стеллман видела перед собой вместо самого оператора!

Я человек привычный к любой неожиданности, но мне захотелось немедленно вывалиться из памяти актрисы в коридор и просить изображение господина Брументаля, чтобы меня избавили от выполнения задания.

Усилием воли я сдержался и даже заставил себя сосредоточиться, что неимоверно сложно, когда находишься в чужой памяти, и тем более – в памяти Ниры Стеллман.

Чтобы найти Шмулика, я должен был разобраться: есть ли в памяти актрисы нечто кошачье. Не повлияла ли на поведение Ниры Стеллман личность кота Шмулика?

Вот тут-то я и попался в ловушку, о которой не подозревал вначале.

Когда Шмулик влез в чужую память, он, как вы понимаете, не думал о сохранении ее структуры в неприкосновенности. Он вообще не думал, ибо разве коты способны мыслить? Своими когтями он расцарапал всю ткань памяти, которая стала похожа на материю, разодранную на полосы. А я влез в эти разрывы, не подумав о том, что и мои собственные воспоминания теперь поневоле впечатываются в эту структуру, поскольку она уже необратимо нарушена.

Наделе это выглядело таким образом. Стоя перед камерой и разыгрывая эпизод из супербоевика «Агамемнон-4», Нира Стеллман неожиданно повела себя, как мог бы повести кот Шмулик, попавший в тело патрульного, получившего задание уничтожить вражеского агента, проникшего в руководство Моссада в первые годы его существования.

А поскольку память, вообще говоря, структура неуправляемая, то мне ничего не оставалось делать, как наблюдать, не имея возможности вмешаться в ход событий, которые на самом деле, конечно, никогда не происходили.

Я протянула (не забудьте, что я была... был... ну, неважно... в памяти Ниры Стеллман и видел... видела... тьфу, черт... себя ее глазами) руку и схватила за нос оператора, зашипев при этом, как кот, поймавший мышь.

– Отвечай, – потребовала я, – кто заслал тебя в это время и от кого ты получил задание уничтожить Моссад!