Текст книги "Искатель, 2010 № 07"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль,Александр Иве
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

С подобными системами можно и под воду погружаться, если, к примеру, танкетка при форсировании водной преграды затонула.

Мы заволновались и стали опять донимать взводного вопросами. Лавруха поморщился, как от зубной боли, и сказал, что произошло небывалое происшествие, пожалуй, не имеющее аналогов и... названия! Природа взбесилась, вероятно, осерчав на наши издевательские опыты над животными, и поэтому нам предстоит срочно приготовиться к выезду на полигон! Причем увиденное зрелище не должно не только пугать, а даже волновать бойцов из его славного гвардейского подразделения. Приказал вести себя мужественно – ведь мы все давали присягу, да и... мужики мы, в конце – то концов!

Слова взводного насторожили, но мы отнеслись к ним стоически: служба есть служба.

Капкан

Лавруха велел всем отдыхать; мы сказали, что пока не устали, а он лишь бросил зло: «Выполнять приказание! Наружу выберемся – сами будете об отдыхе молить!» Оспаривать приказ не решились еще и потому, что за тамбуром раздался звук подъезжающего автомобиля. Затем бухнула входная дверь, и в ПТО завалился воин в ОЗК и противогазе – вскоре выяснилось, что это прибежал один из санинструкторов. Зачем? Мокрый словно мышь, он раздал каждому по горсти разноцветных таблеток и... собрался убегать. Когда мы его спросили, что произошло, он, выливая воду из противогазовой маски, только пробурчал скороговоркой: «Капкан!» Что именно он подразумевал под этим – мы поняли лишь через час-полтора...

Теперь о том, во что мы были одеты. Общевойсковой защитный комплект состоит из сапог, плащ-накидки с рукавами и капюшоном (плащ может надеваться и как комбинезон) и пригоден для кратковременного нахождения в зоне заражения. Вероятно, в боевых условиях он может предохранить от заражения личный состав. Самым неприятным в этой ситуации было то, что для исключения проникновения отравленной среды под защитные костюмы поверх гимнастерки надевается специальный комплект, состоящий из наглухо застегивающихся брюк с чулками, куртки с плотными манжетами и шлемом, напоминающим по покрою вязаные шлемы рабочих-монтажников из Заполярья. И нам в эту ночь приказали одеваться по полной программе.

Мы матерились себе под нос и натягивали на форму уплотняющие комплекты, а потом напяливали плащи ОЗК как комбинезоны, чулки и длинные, с манжетами, перчатки – всё из прорезиненной ткани! Представляете себе наше настроение и состояние – в тени жара под пятьдесят и ни ветерка! Мы же одеты так, словно за стенами мастерской шестьдесят градусов мороза! К тому же полная растерянность и непонимание происходящего...

Сидим, чего-то дожидаемся – хорошо хоть противогазы не приказали напяливать. Наш взводный тоже мокрый и злой – в серебристом костюме ЛЗК... Спрашиваем: «Чего ждем?» Он буркнул: «Машины», – потом оглядел нас и милостиво разрешил курить со словами: «Может, курим в последний раз...» Старослужащие взбеленились: «Товарищ прапорщик, мы не пацаны какие-то там, службу по второму году тянем, да и тайны хранить умеем. Должны мы знать, что творится снаружи?»

Он осмотрел нас, будто прощался с каждым, и с кривой усмешечкой заявил: «Скоро сами все увидите... Только не знаю, станет ли вам от этого легче».

Косматые тени

К исходу второго часа, когда сигареты у нас кончились, за воротами ПТО раздался шум работающего двигателя и прозвучал автомобильный сигнал. Лавруха приказал оставаться на местах, надел противогаз и пошел к воротам... Вернулся скоро, снял противогаз. Хмурясь, сообщил, что машина пришла, и зло добавил: «Дохихикались, стервецы». Потом обратился к нам: «Во-первых, хмыкать прекратите, а не то зубы пересчитаю, и... теперь внимание – в кузове найдете лопаты и листы железа, все это надо поделить между собой». Спросил: «Вопросы есть?» Вопросов не было. Тогда он скомандовал: «Газы!» Мы надели противогазы, а он орет: «На погрузку, по одному – бегом, через тамбур в кузов машины, рысцой и не стонать...»

Сейчас не помню, каким по счету я бежал, но хорошо помнится увиденное в тамбуре и за воротами мастерской... Едва скрипнули железные массивные петли и дверь в стальных воротах, распахнувшись, открыла дорогу, я насторожился – похоже, там творилось неладное. Ибо колыхнулись, словно в испуге, странные, подозрительные косматые тени, правда, разглядеть их толком не удалось, потому что стекла противогаза мгновенно запотели, в маске противно захлюпало, собственно, как и в перчатках с сапогами, и мокрая, словно после стирки гимнастерка липла к спине, а тело ломал жар, как при высокой температуре.

Правда, вскоре приспособился: заметив, как на вдохе стекла запотевают, а при выдохе происходит обратный процесс, постарался при очередном выдохе посмотреть в распахнувшуюся наружную дверь, и... не столько растерялся, сколько ужаснулся – навстречу нам двинулась черная ночь. Ведь должно быть светло, но света на улице я не заметил... Более того, в темном, пропитанном зноем воздухе что-то странно двигалось, словно была разлита какая-то мерзость, определенно, что-то отвратительное происходило в нем. Что именно, я не понял, лишь почувствовал, что какое-то черное естество – жесткое, агрессивное – ползает по моим рукам, голове, спине, маске, и пытается залезть под капюшон костюма. Из растерянности меня вывел ощутимый удар в противогазовую маску, словно сгусток какой-то копошащейся мерзости швырнули в лицо, стекла залепило и, протирая их пальцами, защищенными перчатками, почувствовал – убираю с маски... каких-то живых тварей.

Влезть в кузов грузовика сразу не получилось: мешали запотевающие треклятые стекла в маске и ОЗК. Пока я тревожно оглядывался, заметил, что возле машины топчусь не один: несколько человек, лиц которых в масках я не мог увидеть, возились на земле подле открытого заднего борта машины. Что это с ними? Пока я раздумывал, сильные руки втянули меня в кузов, и я увидел, как один из упавших поднялся на ноги и попытался вскарабкаться в кузов, но копошащийся рой насекомоподобной мерзости сбил его с ног, и лишь с третьей попытки солдату удалось залезть в кузов. Потом втянули в машину оставшихся и наконец поехали, второпях не закрыв задний борт...

Нападение в ночи

События той ночи памятны мне, как никакие другие, причем не из-за степени пережитого ужаса и ощущения смертельной опасности, а потому, что тогда пришлось увидеть столько необычного, сколько никогда в своей жизни – ни до, ни после – видеть не приходилось.

Машина взревела и сорвалась с места с незакрытым задним бортом, и, чтобы не вывалиться, мы держались за боковые стойки тента. Дорога, по которой ехал автомобиль, походила на перепаханный ковровыми бомбежками тракт! Стоит отметить, что шум работы двигателя не перекрывал подозрительного треска, раздававшегося из-под всех шести колес нашего «Урала». Трясло сильно: и лопаты, и листы железа, несмотря на наши усилия (мы стояли и прижимали их к бортам и дну кузова), громыхали, перекатываясь, и бились о наши сапоги... Пока тряслись в кузове по колдобинам, заметили необыкновенную картину: нигде ни огонька, ни пятнышка светлого, словно разом по всему острову отключили электричество!

Лишь значительно позже удалось выяснить, что отключили электроснабжение не в целях экономии, а специально, чтобы предотвратить прилет взбесившихся насекомых, летевших и ползущих на свет и тепло!

Вскоре «Урал» затормозил у санпропускника, и стало слышно, как водитель и охранник – тоже в химзащитных костюмах – переговариваются, потом мотор вновь взревел, и машина затряслась по неровностям зоны заражения. Лишь значительно позже я узнал, что автомобиль ехал по мириадам мертвых насекомых... Неожиданно, словно споткнувшись о невидимое препятствие, мотор взревел в последний раз, и грузовик встал; из кабины послышалась ругань, и мы поняли – дальше предстоит добираться своим ходом. Выпрыгнув из кузова, в свете тусклых фар я увидел, как серо-бурая масса, забившая радиаторную решетку, наползала на фары. Насекомые, перемолотые крыльчаткой, забили своими мертвыми телами радиаторное пространство. От этого заглох мотор мощного «Урала».

Свет от фар помог разглядеть и насекомых – саранчу, медведок, стрекоз. Осатаневшие кузнечики и отвратительные крупные медведки, известные большинству дачников как грозные истребители посевов, маленькие чудовища, одной половиной тела походящие на крохотных раков, а другой, с торчащей щетиной и длинными усами-антеннами, – на гигантских сверчков.

Лавруха вывел меня из оцепенения, тряхнув за плечо, и я услышал слегка приглушенное: «За мной, бегом. Кто отстанет – бежать на свет костров!» Мы разобрали и закинули на плечи лопаты, листы железа и шифера и припустились за взводным. Во время движения сквозь тучи прямокрылых, некоторые из моих товарищей падали, сбитые с ног роями летающей мерзости, и, если бы мы не останавливались и не поднимали упавших, парни наверняка погибли бы.

В зоне заражения повсюду горели костры – множество костров, – насекомые роились и летели, ползли в огонь. Подле костров работало и несколько огнеметчиков. Вокруг костров стояли с потушенными фарами и забитыми насекомыми радиаторными решетками автомобили. Зачем же мы здесь понадобились?

Наверное, не я один задался подобным вопросом. Голос Лаврухина, вывел из растерянности: «Чего стоишь? Мать твою так-раз-эдак, хватай лопату и истребляй!» – орал он. «Что делать-то?» – не понял я. Лавруха выругался, вырвал из моих рук лопату и начал бросать в костер насекомых. Потом отдал мне лопату, и я принялся закидывать копошащихся насекомых в пламя костра. Я не чувствовал усталости, но не на шутку изматывали монотонные движения в ОЗК и противогазе, именно они забирали силы. Да еще раздражали постоянно запотевающие стекла очков. Пот, стекая обильными потоками с лица, жег глаза, горчил во рту и заливал маску. Поэтому временами я задерживал дыхание, закрывал глаза и работал вслепую. Через сотню взмахов почувствовал, что мне не только не хватает воздуха, но я дважды, десятикратно вымок, да и с головой у меня творится что-то непонятное. Интоксикация? От чего? Противогаз и ОЗК бессильны? Неужели приближается тепловой удар?

Не думая о том, что окажусь погребенным под грудами насекомых, я решил передохнуть и уселся на песок. Взводный, увидев это, стал отрывисто выкрикивать ругательства, но неожиданно угомонился. Было видно, что ему тоже нестерпимо жарко в защитном костюме, поэтому он вдруг предложил работать посменно: пока первая смена отдыхала, вторая, побросав лопаты, сгребала насекомых в огонь листами железа и шифера. Однако нововведение помогало плохо: парни, зная, что помощи ждать неоткуда, работали как проклятые, и неудивительно, что вскоре начались тепловые удары: работать в ОЗК в дьявольскую жару – убийственно!

Когда некоторые солдаты из нашего взвода упали, рядом, словно из-под земли, выросли санинструкторы. Как они приводили потерявших сознание в чувство, не снимая противогазных масок? Хлопали по резине масок ладонями в перчатках или, если пострадавший не приходил в себя, подхватывали его под руки, либо волокли за ноги к машинам и там приводили в чувство «отключенного» бойца.

В бытность на учениях, чтобы легче дышалось, мы тайком подсовывали под противогазные маски спичечные коробки, и тогда воздух для дыхания шел не через фильтр и шланг, а напрямую, и становилось возможным дышать во время марш-бросков. Вероятно, подобная мысль пришла в голову и другим парням, работавшим рядом, но, к моему счастью, немного раньше, чем мне.

Один из солдат вдруг громко вскрикнул, а потом завизжал от боли и стал кататься по кучам насекомых, срывая противогазовую маску и шлепая со всей силы себя по лицу! Я бросил лист железа и подбежал к нему на помощь, но, склонившись над упавшим, я тут же отшатнулся, борясь с неожиданным приступом тошноты! Увиденное потрясло меня: оказывается, в образовавшуюся щель под маску противогаза пролезли медведки. Орудуя передними лапками, вооруженными хитиновыми шипами, отдаленно напоминающими клешни краба, они разодрали парню кожу на лице. Пока я, словно сумасшедший, давил на его лице медведок и выковыривал пальцами насекомых из ноздрей, рта и глаз, рядом рухнул второй солдатик. У него из-под лоскутов разорванной маски хлестала кровь!

Твари с шипами

Рядом, словно из-под земли, вырос Лавруха и бросил: «Допрыгались, стервецы!» Потом крикнул: «Делай как я», натянул маску пострадавшему на лицо, похлопал ладонью в перчатке, давя насекомых. Я проделал то же со вторым упавшим, и взводный приказал тащить его к ближайшей машине. Пока тащил пострадавшего, крыл на чем свет стоит санинструкторов и вдруг почувствовал: мне помогают – рядом суетится солдат в химзащите с брезентовой сумкой через плечо, отмеченной красным крестом в белом кружке. Боец-санитар дребезжащим из-за маски баритоном поинтересовался, что с ним. Я лишь бросил кратко: «Хотел подышать, да медведки под маску набились». Медбрат равнодушно угукнул и заявил, что данный «умник» не первый.

Мы дружно подхватили пострадавшего солдата поволокли к машине с будкой, потом общими усилиями забросили его в тамбур, а затем помогли пыхтящему от напряжения Лаврухе, безрезультатно пытавшемуся засунуть в тамбур бойца, раза в полтора крупнее его самого. Взводный даже не поблагодарил нас, только бросил мне: «Жди здесь!» – влез следом за пострадавшим в будку, но буквально через минуту вернулся с солдатиком, вооруженным ранцевым огнеметом. Я хотел поинтересоваться, что случилось, но взводный остановил меня знаком и метнулся к нашим ребятам; было слышно, как он, задыхаясь, раздавал приказания; затем, назначив старшего, велел стоять насмерть и пообещал каждого первого расстрелять из своего пистолета в случае дезертирства. Потом мы втроем двинулись к другой темневшей невдалеке глыбе – танкетке – и быстро, чтобы не напустить насекомых, влезли в грузовой отсек через заднюю дверку.

В пустом грузовом салоне быстренько передавили залетевшую саранчу и заползших медведок и лишь тогда огляделись: водитель и старший машины были на месте. Лавруха снял противогаз, мы с огнеметчиком проделали то же и, выливая из масок воду, услышали его приказ пробиться в жилой городок и спасти детишек офицеров и гражданских, сидевших в одном из домиков с матерями. Оказывается, кто-то там додумался включить свет: видите ли, детишки заплакали – темноты испугались, и мерзкие беснующиеся твари выдавили оконное стекло в одной из комнат и теперь лезут в дом! Поэтому мы, в количестве двух бойцов, один из которых вооружен огнеметом, под руководством Лаврухи были мобилизованы на срочную эвакуацию женщин и детей в нашу несокрушимую цитадель под названием «Морозильник»!

Операция, как отметил взводный, предстояла нешуточная, ибо потери в личном составе женщин и детей исключались. Вездеход, ревя мотором, рвался в сторону жилого городка, перемалывая гусеницами насекомых, а Лавруха, отирая пот с лица, на чем свет стоит ругал ученых – дескать они учинили какой-то опыт и получили катаклизм. Теперь остров на осадном положении, и хуже всего обстоит дело с прибывшими на остров детишками и женушками офицеров.

Ладно бы саранча, кузнечики и медведки взбеленились, устрашало иное: вместе с прямокрылыми взбесились и эти, как их, арахниды. Это пауки, скорпионы и другая ядовитая нечисть, которой на острове хватало с избытком! Укусы перечисленной мерзости опасны для жизни!

Вездеход двигался с включенными фарами, перемалывая гусеницами волосатых пауков и саранчу. В танкетке не закрыли люк в грузовой отсек, и было видно, как перед лобовым стеклом вдруг выросла поблескивающая и подрагивающая, будто дышащая, стена. От отвращения я зажмурился, соображая, что бы увиденное могло означать, и вдруг раскаленной иглой обожгла догадка – это же стена жилого дома!

Вездеход рыкнул мотором и встал, а Лавруха вздохнул и бросил: «Пошли». Мы натянули маски и покинули гостеприимную танкетку. Не успела захлопнуться дверка за нашими спинами, как взводный скомандовал: «Пригнулись и бегом марш!» До дома добежали пригибаясь, словно под вражеским обстрелом. Оказалось, продвигаться таким образом значительно легче, и, если не считать того, что рослого огнеметчика дважды сбил рой насекомых у крыльца домика, мы добрались без особых приключений. Лишь на ступеньках, ведущих к входной двери, задержались, отыскивая дверь, с остервенением растирая обнаглевших членистоногих перчатками и сапогами. Лавруха постучал в дверь, и мы услышали перепуганный женский голос, спросивший, не помощь ли это прибыла. Лавруха ответил, защелкал замок, но он крикнул: «Погоди открывать, – и спросил огнеметчика: – Можешь слегка обжечь дверь и прилегающие стены, только аккуратно, чтобы дом не спалить?» Солдат кивнул, соглашаясь, сделал руками знак, чтобы мы отошли. Огненный язык лизнул стену дома, прошелся по двери, освобождая ее и выжигая насекомых – те отваливались, словно штукатурка, горящими потрескивающими пластами!

Взводный попросил побыстрее нас впустить. Замок щелкнул, дверь открылась – на пороге стояла женщина в химзащите, противогазе, но у нее снова горел свет! «Свет! Мать вашу так-разэдак!» – заорал, задыхаясь от бешенства взводный, но было поздно. Потому что мы почувствовали, что нас словно волной ударило в спину и внесло вместе с насекомыми. «Свет! – ревел взводный. – Погасите свет!» Пока он кричал, мы с огнеметчиком попробовали закрыть дверь – ничего не вышло! Твари навалились снаружи и лезли во все щели. Я попросил «огнетворца» осторожно поджарить жуков. Воин кивнул и прошелся огнем на совесть. Мы наконец сумели закрыть дверь. Сняли противогазы, осмотрелись: в темной комнате я увидел женщину, которая открыла нам дверь, она тоже сняла противогаз и, всхлипывая на широкой груди взводного, рассказывала о пережитом ужасе.

Схватка в «туннеле»

Пока луч фонарика метался по стенам прихожей, я заметил в углу комнаты два углекислотных огнетушителя, наклонился и взял один, услышав в тот же момент радостный вопль взводного. «Молоток! – орал он. – Щас мы им покажем!» Лавруха подхватил второй огнетушитель и скомандовал: «Спускайтесь!» Наверху скрипнули петли, и потянулись одна задругой женщины и детишки в ЛЗК (наши, похоже, костюмчики!). Набралось около тридцати человек. «Мы всех сразу не увезем! – рассудил взводный. – Другой такой танкетки сейчас мы не сыщем и в помине, поэтому будем возить партиями. Готовы? Внимание, открываю дверь – огнеметчик вперед». Он отдал огнетушитель одной из женщин и, потянув дверь за ручку на себя, приказал: «Огнетворец – слабый залп!» Сейчас же огненная струя ударила в пространство за дверью – кишевшая там масса, едва огонь лизнул ее, провалилась куда-то в черноту, освобождая горящий проход. Скорее, то был «туннель» из насекомых, стенки которого слабо тлели. Лавруха вырвал из рук у растерявшейся женщины баллон огнетушителя и опрыскал им стены – живая копошащаяся масса вздохнула, и в стене буквально образовались дыры.

Первым в туннель шагнул взводный, ведя за собой женщин и детей; следом шел огнеметчик. И как только «потолок» начинал заваливаться, Лавруха орал: «Давай, врежь, не жалей огнесмеси, но только осторожно!»

Вездеход нашли на прежнем месте, правда, наполовину погребенный под кучей насекомых, которых, возможно, прельстило тепло двигателя. Для безопасности опрыскали люк танкетки из огнетушителя и, постучавшись стальным баллоном, дождались, пока пилот отпер дверку и, распахнув ее, стал принимать детвору и женщин. Едва салон загрузили «под завязку» людьми, взводный скомандовал: «Давай, пошел!» Вездеход рванулся с места, безжалостно перемалывая в труху членистоногих, а мы побежали, опасливо пригибаясь, к дому – облака насекомых роились и били по голове, в спину. К счастью, никто из нас на сей раз не упал, и добрались мы без приключений, если не считать, что огнеметчик сжег целую кучу насекомых перед крыльцом.

Возвращения танкетки ожидали минут через двадцать, поэтому всех детей свели вниз, и все бы ничего, но какая-то женщина рухнула на пол как подкошенная. «Обморок!» – произнес кто-то, а ребятишки, напуганные в темноте звуком падения тела, заплакали. Лавруха одним прыжком оказался рядом и начал делать потерявшей сознание искусственное дыхание, и вскоре бедняжка зашевелилась. Принесли холодной воды и стали поливать ей на голову. Постепенно все успокоились, но вдруг раздался грохот – похоже, дверь в одной из комнат упала. В свете метнувшихся на звук лучей я увидел, как к нам в прихожую по ступеням вкатывается огромный копошащийся ком – с ума сойти! Женщины завизжали, дети заплакали, а Лавруха, покрывая визги и стоны, проорал: «Газы! Огнеметчик – к бою!» Но тот признался: он не может ничего поделать – опасается пожара... Тогда я схватил огнетушитель и стал поливать насекомых жидкой углекислотой. Лавруха попросил женщин и напуганных детей как можно быстрее перейти в другую комнату, закрыть дверь и там надеть противогазы. Мы стояли в темноте и слушали, как бьются в стекло отвратительные твари. Дети почти не плакали, а лишь жаловались, что им очень жарко, и просили включить свет. Однако Лавруха был непреклонен, он распорядился принести воды и поливать противогазовые маски ребятишек, поясняя, что подобным образом космонавты купаются, когда разгерметизирован корабль, и тогда я впервые за вечер услышал смех. Ребятне было весело!

И тут послышался пронзительный женский визг и крики: «Под дверь, под дверь посмотрите!» В щель под дверью пролезали насекомые. Пришлось ошпарить непрошенных гостей углекислотой, щель забилась сожженными тельцами медведок, пауков и другой мерзости. За спинами женщин и детей, как-то тяжело ухнув, лопнуло оконное стекло, и в комнату ворвались насекомые. Лавруха бросился вперед. Он топтал и давил жуков и саранчу. Мы же с огнеметчиком и те из женщин, кто не растерялся, помогали.

Наконец снаружи послышался шум подъезжающей танкетки, и через несколько мгновений в дверь постучали. Мы быстро перешли в прихожую. Догадливые женщины принесли бельевую веревку и связали малышей, чтобы никто в суматохе не отстал. Так иногда делают воспитательницы в младших группах детских садиков.

Открыв дверь и пробив огнем коридор в стене из насекомых, мы выскочили на улицу, но через десяток шагов случилась неприятность – огнеметчик рухнул словно подкошенный! Тепловой удар. Только этого сейчас не хватало. Пришлось посадить ребятишек и женщин в вездеход и возвращаться за «отрубившимся» воином – сразу снять с него противогаз мы, разумеется, не могли и притащили грузное тело в амуниции вдвоем с Лаврухой в танкетку. Грузили огнеметчика с помощью экипажа вездехода, потом я вернулся за огнеметом и стал выжигать наглых членистоногих.

Когда огнесмесь в баллонах кончилась, я втиснулся в крохотное пространство, оставленное мне в грузовом отсеке танкетки. Какое-то время мы подпрыгивали по невидимым нам кочкам; далее танкетка, резко развернувшись, осторожно остановилась. Последовали удары в люк грузового отсека. Едва люк распахнулся, в темноту грузового отсека упал свет неоновых светильников – мы находились в дезактивационном тамбуре Морозильника. Во время выгрузки я заметил, что люди, помогавшие нам, не защищены от заражения ни костюмами, ни противогазами, и снял свой. Бог мой, до чего же чудесен свежий воздух! Правда, надышаться всласть не получилось, потому что с прибытием в Морозильник бурные события этой ночи не закончились.

Я увидел, как несколько офицеров стояли в главном тамбуре Морозильника и лили под дверь какую-то жидкость, мгновенно вскипавшую и на глазах испарявшуюся «Жидкий азот, – пояснил Лавруха, – а льют, чтобы прохладнее было». Однако прохладнее не становилось, лишь настырные насекомые, лезшие в щели под дверью и воротами, на глазах индевели и замирали. Потом Лавруха и я с парой бойцов погрузили в танкетку канистры. Взводный заявил, что будто от «этого нектара» всей членистоногой братии «наступят кранты». Едва мы загрузились и влезли в вездеход, остающиеся в Морозильнике сказали, что на полигоне нас ждут как манну небесную, и, пожелав удачи, захлопнули люк.

Неоспоримым пока являлся один аспект поведения насекомых: они ползли на свет и тепло. Почему так произошло, пока было непонятно, но спасение заключалось в этих самых обычных на вид канистрах. Их доставили на остров скоростным катером, так как самолет не смог пробиться – гнусные твари заняли и посадочную полосу, и воздушное пространство. Здесь, в Морозильнике, концентрированный антиферомон, доставленный с большой земли, развели, и теперь он был готов к употреблению.

Рассвет после боя

Танкетка, не останавливаясь, прогрохотала через распахнутые ворота санпропускника, но когда за иллюминаторами сверкнули чадящие костры, затормозила. На полигоне было до странности тихо. Возле костров сиротливо жались фигурки солдат в противогазах, и не было слышно ни смеха, ни шуток. Я огляделся – вставало солнце. «Как после апокалипсиса», – мелькнуло в голове, но в следующий миг из задумчивости меня вывел стук в крышку люка. Взводный стал натягивать противогаз. Вскоре петли скрипнули, дверка открылась, и в салон просунулся до пояса человек в серебристом противогазе-«обезьяне». Он просил побыстрее выгрузить канистры с «антиком». «Идет рассвет», – сказал он, сделав ударение на слове «рассвет».

Оказывается, ожидалось новое, утреннее, нашествие насекомых. И тут я ощутил жесточайшую жару, на остров упали первые и чрезвычайно жгучие лучи солнца. Лавруха спросил: «Бриз! Где же бриз?» Почему же не воспользовались дезакцивационными установками, создающими мощный воздушный поток? Оказывается, они все стояли на полигоне с плотно забитыми насекомыми воздуховодами, поэтому нашим единственным спасением теперь оставался утренний ветер. Взводный, размахивая руками, что-то кричал, и я посмотрел в указываемом направлении. Было отчетливо видно, как, зловеще поблескивая в утренних лучах, к нам приближался исполинский рой насекомых, бесшумно двигаясь в сторону полигона – прямо на нас. Я принялся таскать канистры к костру, потом кто-то из солдат вылил в затухающий огонь с полведра солярки. Едва огонь ожил, нам приказали добавлять в него небольшими порциями жидкость из канистр. Попадая в пламя, она шипела, и молочные клубы спасительных испарений поднимались вверх.

Я почувствовал через резину противогазовой маски слабое дыхание утреннего бриза, который должен был – мы надеялись на это – направить навстречу рою саранчи поднимавшиеся над нашим и другими кострами клубы «антика». И слава Богу, ожидаемое случилось: клубы медленно поплыли навстречу рою. И вот серый, поблескивающий в лучах восходящего солнца рой столкнулся наконец с первым, слабеньким, сизым, подобным табачному дыму облачком. В этот момент над полигоном над всем островом раздался единый вздох облегчения: глянцево поблескивающий рой колыхнулся, и на глазах начал таять – распадаться, пока не распался на отдельных, измотавших нас насекомых. Потом, когда встало солнце, поступила команда снять противогазы и ОЗК. Утро мы встречали в одних трусах – химзащита и душные намордники-противогазы, источенные и порванные, валялись рядом. Мы сидели на теплом песке, среди смердящих куч мертвых насекомых, и курили, впервые спокойно, понимая, что в эту ночь мы сделали невозможное – предотвратили беду вселенского масштаба. По крайней мере это было «написано» на заросшем щетиной лице нашего взводного.

А потом обрабатывали антиферомоном дома в городке – остров подвергся тотальной дезактивации; вставляли выбитые насекомыми стекла и поврежденные в суматохе автомашинами постройки. Затем начался косметический ремонт всех зданий. Их пришлось красить сызнова: потому что они разделили участь ОЗК и противогазов – саранча, медведки и арахниды своими тельцами и лапками в неудержимом стремлении проникнуть ближе к теплу и свету словно наждаком содрали с домов слой краски и даже штукатурки. Пришлось засучить рукава и без сна и отдыха, в душных мастерских, заниматься ремонтом и покраской машин. Рои насекомых, бившихся в стекла и дверцы грузовиков, не только выдавили сами стекла, но и уничтожили покрытие, и машины выглядели так, словно их почистили наждачной бумагой. На полигоне еще несколько суток горели костры и стояли наготове канистры с «антиком»; специальные наряды, изнемогая от жары в новенькой химзащите, вливали антиферомон и жгли ОЗК и противогазы, в которых мы воевали с членистоногой мерзостью.

Несколько человек из нашего взвода попали в санбат: саранча посекла и изрезала им лица и кисти рук, порвав перчатки, противогазовые маски и плащи. К счастью, летальных исходов не было.

Отмечу, что после данного инцидента, вызвавшего настоящий шок в соответствующих высоких кругах военных и ученых, занятых разработками нового химико-бактериологического оружия массового поражения, проверяющих правительственных комиссий на острове было великое множество. Остров и полигон посетили и пузатые надменные генералы в окружении стай перепуганных, словно что-то укравших полковников, приезжали и какие-то понурые и чрезвычайно серьезные гражданские дяди. Так что же произошло?

Тайна секретного эксперимента

В Морозильнике случайно кто-то разлил феромоновую жидкость, специально синтезированную для привлечения насекомых. Оказывается, у них очень развито обоняние, и во многом они ориентируются благодаря запахам, вызванным феромонами, сигнализирующими о чем-либо, например, о половой зрелости самок, гибели того или иного насекомого. И, естественно, братья наши меньшие отреагировали на «сигнал», не подозревая, какому страшному испытанию они подвергли братьев старших. В то же время многие офицеры говорили о нем как о неожиданном удачном эксперименте ученых! «А ну как таких сбрендивших тварей к потенциальному противнику в тылы заслать?» – вопрошал взводный Лавруха, который теперь частенько сиживал у нас в «скворечнике» – помещении дежурного. Однажды он шепотом рассказал о страшно секретном эксперименте ученых-энтомологов: дескать, это они медведок и саранчу напустили на остров и... получили ордена, в отличие от него, спасителя детей и женщин, и его проверенных ночными кошмарами подчиненных – нас, значит!

Однако через два месяца выяснилось, что не забыты и мы, рядовые бойцы: к осени командование составило списки отличившихся и отправило некоторых в отпуска. Поехал в отпуск и я. Находясь в отпуске, я выпросил у симпатичной девчонки-библиотекарши энциклопедический словарь. В нем отыскал пояснение к термину «феромоны» – было чрезвычайно интересно, что это за вещества такие, от которых «едет крыша» у прямокрылых и арахнид? И вот что я узнал: феромоны – химические вещества, вырабатываемые железами животных; выделяясь во внешнюю среду одними особями, феромоны оказывают влияние на поведение, а иногда и на рост и развитие других особей того же вида. Особенно важную роль феромоны играют в жизни насекомых. У общественных насекомых они регулируют состав колонии и специфическую деятельность ее членов. Феромоны и их химические аналоги применяют в борьбе с насекомыми-вредителями.