Текст книги "Польский пароль"
Автор книги: Владимир Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)
17
Запищал зуммер. В трубке знакомый резковатый голос:
– Вахромеев, как идут дела? Докладывай.
– Все в порядке, товарищ Первый. Вышли на рубеж Ландвер-канала, как было приказано. Закрепились. Сейчас группирую силы для нового броска.
– Отставить! Сдашь участок резервному полку – они уже выдвигаются. А свое хозяйство – до единого взвода – отведи в тыл, в Мариендорф. На исходные. Помнишь?
– Так точно, помню, товарищ Первый. Вы туда к нам приезжали в ночь перед форсированием. Это у взорванного трамвайного депо?
– Вот-вот! Приводи гвардейцев в порядок, пополняйся, выдирай боезапас и вообще… Словом, готовься к оперативному рейду.
– А куда?
– Куда-куда? Раскудахтался… – Генерал недовольно и витиевато закруглил фразу. – А еще сибиряком называешься! Давай жми ко мне, чтобы через час был на КП. Я тебе все растолкую!
Дивизионный командный пункт располагался в подвале продовольственного магазина. Тут затхловато, как в амбаре, пахло залежалой крупой, хотя никакой бакалеи и в помине не было: голодные берлинцы давно выскребли все до последнего зернышка.
В просторной комнате, освещенной аккумуляторными лампами, генерал в окружении штабных офицеров работал над настольной картой. Колесиком курвиметра провел по карте куда-то на юг от Берлина и, поманив Вахромеева, показал счетчик:
– Триста километров! Вот твой завтрашний путь, Вахромеев. На Прагу, понял? Получен приказ: совершить стремительный танковый рейд на помощь восставшим чехам. Речь идет о жизни и смерти наших братьев славян. Такова ситуация.
– Значит, опять танковым десантом? – уточнил Вахромеев.
– Верно, xoть и не совсем. У тебя под рукой будет не просто десантный полк, а полк автоматчиков-фаустников. Неплохая идея, Вахромеев? А подал ты ее сам, вот сам и реализуй на практике. Это ведь тебе пришло в голову организовать роту фаустников?
– Так мы склад захватили, товарищ генерал. Не пропадать же трофейному добру?
– Правильно сделал, Вахромеев! Командующий фронтом полностью одобрил. Это он приказал бросить именно твой полк на броне десантом фаустников. Вы с ним, с маршалом, оказывается, давно знакомы?
– Да как сказать… Воевали вместе. Еще с Курской дуги.
– И войну заканчивать будете вместе: маршал лично возглавляет эту операцию. По приказу Ставки. А мне, к сожалению, не повезло… Не дотянул каких-то несколько дней. Вот с рукой совсем плохо. Видишь, все сдаю – немедленно отправляют в госпиталь.
Генерал закурил, подошел к Вахромееву вплотную, протянул правую здоровую руку:
– Ну прощай, комполка! Не поминай лихом. Я ведь, честно признаться, мужик кипяченый. Но с тобой бы мы сработались, это я уж тут, в Берлине, понял. А может, после войны еще сработаемся? Как думаешь, Вахромеев?
– Не люблю загадывать, товарищ генерал. Вы уж извините. Будем живы – не помрем. Я так считаю.
И вот вторые сутки безостановочного движения. Лязг гусениц, ветер в лицо, пахнущий придорожной сиренью, короткие огневые стычки с гулким уханьем пушек и скороговоркой автоматов. И снова вперед, снова – танковый аллюр три креста!
А мысли все еще были в Берлине. Оставался, не таял горьковатый осадок какого-то неудовлетворения или, скорее, досады за очень важное незавершенное дело, в котором не довелось поставить решающую точку – концовку поручили другим. Ведь с берега Ландвер-канала, куда вышел вахромеевский полк 28 апреля, уже хорошо виден был центральный Потсдамский вокзал, просматривались аллеи Тиргартена – а оттуда рукой подать до рейхстага и имперской канцелярии.
Весть о капитуляции Берлинского гарнизона полк встретил 2 мая в пригороде, в Мариендорфе: солдаты ликовали, палили в воздух, понимая, однако, что на победном финише их все же чуточку обошли. Но замполит Чумаков оказался молодцом – провел работу, сумел взбодрить «славян». Простая, казалось бы, мысль: конец Берлина – еще не конец войны. Ведь это им, вахромеевцам, вместе с танкистами Рыбалко, Лелюшенко, Полубоярова, гвардейцами Гордова, Жадова и еще сотнями тысяч из тех, кто штурмовал Берлин, предстоит теперь окончательно завершить тяжкую четырехлетнюю войну, поставить историческую точку. Там, под Прагой.
Да, все они так и настраивались раньше: добить врага в его логове, в Берлине, чтобы потом облегченно сказать: «Амба! Конец войне!» Однако враг оказался живучим: продолжаются кровопролитные бои в Северной Германии, обреченно огрызается группировка «Север» в Курляндии, цепью траншей и дотов встает сейчас на пути Дрезден, а в Чехословакии самая сильная и крупная – миллионная группировка «Центр» фельдмаршала Шернера, который после самоубийства Гитлера объявлен главнокомандующим сухопутными силами Германии.
У Шернера под рукой свежие нетрепаные части, здесь же затаились старые знакомцы – битые-перебитые, но все еще существующие танковые дивизии СС, с которыми Вахромееву довелось впервые сшибаться в пору Курской битвы. Это все в Чехословакии, до которой еще надо дойти. Ведь впереди Рудные горы, даже в узости своей достигающие сорока километров. Наверняка траншеи на склонах, минированные дороги, лесные завалы: горы есть горы…
Нелегким будет последний удар, недешево достанется эта решающая победная точка!
Однако велик, неостановим был натиск: уже к вечеру 7 мая немецкая оборона в предгорье оказалась прорванной! В бреши хлынули сотни танков и самоходок, тысячи артиллерийских тягачей и грузовиков с пехотой. Начался ночной бросок через Рудные горы – в проливной дождь, под грохот весенней грозы.
Вахромеевский передовой отряд, с боями миновав перевалы, снова повернул к берегу Эльбы – здесь, в Чехословакии, она уже называлась Лабой. На исходе второго дня, оторвавшись от основных сил, танковый десант неожиданно напоролся на крупную автоколонну немцев. Узкая долина мешала маневрировать, однако тридцатьчетверки лихо рванули по косогору и мелколесьем прямо по склону обошли гитлеровцев, отрезая им путь назад. Одновременно рота тяжелых танков ИС принялась на скорости утюжить шоссе, давя гусеницами и разбрасывая по кюветам вражеские грузовики. Били танковые пушки, в россыпь хлопали фаустпатроны десантников – через полчаса автоколонна превратилась в груду искореженного, дымно чадящего металлолома.
Уцелевшие немцы, в основном офицеры (как потом выяснилось, это была штабная колонна), сгрудились в лощине, которая круто обрывалась берегом реки. Их там пряталось не менее сотни, средь молодой зелени кустарников.
Вахромеев дал ракету: «Прекратить огонь!» Картина казалась ясной: за спиной у немцев – многоводная по весне Лаба; впереди – полукольцом вдоль шоссе жерла танковых пушек и залегшие цепи автоматчиков. Как ни крути – западня.
Спрыгнув на землю, Вахромеев поднял бинокль: интересно разглядеть, что за немцы? Увидел красные лампасы по крайней мере у троих – эти сидели под скалой, даже не прятались. Неудобно на карачках ползать, все-таки генералы. Оно и понятно… Вспомнился давний бой, еще летом сорок третьего, под Белгородом у Томаровки. Тогда вот в такой же похожей ложбине, заросшей терновником, укрывались остатки разбитой танковой дивизии немцев, а он, Вахромеев, опростоволосился упустил немецкого генерала, не успел пленить. Нет, этих упускать нельзя!
Подошел майор Чумаков, вглядываясь, потер красные от бессонницы глаза. Хмыкнул:
– Генералы… Сидят, гады, покуривают. Думаешь, выбросят белый флаг?
– А куда им деваться? – пожал плечами Вахромеев, не отрываясь от бинокля, – У них же только личное оружие. Правда, есть у некоторых автоматы. А много их там упряталось! Прямо кишат по кустам, как воши на овчине. На вот, полюбуйся!
Чумаков отмахнулся от бинокля:
– Не надо! Я и так хорошо вижу. Следует, командир, пожалуй, дать хороший пушечный залп, а то они стесняются. Долго ждать придется.
– Подождем… – буркнул Вахромеев.
Прошло минут пятнадцать. Немцы и в самом деле что-то не спешили с белым флагом. Более того, пытались попробовать, не годится ли Лаба для возможного отхода из западни. Два офицера, сбросив мундиры, прыгнули с обрыва в холодную воду, но вряд ли далеко уплыли: слева, из осинника на самом берегу, застучали автоматные очереди десантников.
– Ладно! – сказал Вахромеев. – Будем предъявлять ультиматум.
– Правильно, командир, – согласился Чумаков.
Подняв белый флаг, с ультиматумом направились майор Соменко, знавший немецкий язык, и командир роты старший лейтенант Бурнашов. Долина притихла, только слышен был приглушенный рокот танковых дизелей, работавших на малых оборотах.
До прибежища немцев по прямой метров триста, а пешком, учитывая изгибы рельефа, и все полкилометра. Парламентерам приказано было дойти до середины этого пути и там, примерно на каменистом, голом взлобке, ждать представителей немцев для предъявления ультиматума. Но они туда не дошли.
Уже на склоне, по которому они спускались от шоссе, их настигла пулеметная очередь, длинная и гулкая очередь крупнокалиберного «гувера» – пулемет бил из-за валуна, как раз с той каменистой высотки, куда шли парламентеры. Очередь – это было видно всем! – сразу наповал скосила обоих, Все произошло в считанные мгновения: и подлая очередь, и почти одновременно с ней кубарем скатившийся но склону какой-то беловолосый солдат – без пилотки, с наспех раскрытой санитарной сумкой. Он успел лишь склониться над телами парламентеров – и снова хлесткая очередь, буквально подбросившая санитара, прежде чем он упал ничком…
Вахромеев беспомощно огляделся, в гневе закрыл лицо руками: сразу троих!.. А этот-то третий откуда взялся, дурень? И вдруг почувствовал горячую, обжигающую сухость во рту; да ведь это была женщина – седоголовая Грунька Троеглазова, санинструктор бурнашовской роты!
Ослепнув от ярости, Вахромеев стал торопливо расстегивать брезентовую кобуру ракетницы: вперед! всем вперед! Раздавить, растоптать, в прах изничтожить фашистскую нечисть! Проклятие недобитки! Но тут же почувствовал на запястье железную руку Чумакова.
– Стоп, командир… Очнись! Опомнись! Нам с тобой нельзя нервничать – мы победители. Помни: ты взял Берлин, возьмешь и этих гадов. Спокойно возьмешь!
Замполит нашел удивительно точное слово: «Берлин»!
Который был уже за плечами. Упоминание о нем подействовало, как ушат холодной воды: Вахромеев, сразу вздрогнув, вернулся к действительности. Тяжело перевел дыхание, буркнул:
– Жалеешь фрицев?
– Нет, наших ребят жалею! Завтра победа. А им еще жить.
Танкисты все-таки не удержались – дали несколько залпов, и немцы полезли из кустов с поднятыми руками. Пулеметчика – какого-то полубезумного лейтенанта, они, между прочим, прибили сами.
Убитых майора Соменко и санинструктора Троеглазову командир полка приказал положить в штабной бронетранспортер, чтобы похоронить с надлежащими почестями в ближайшем на пути чешском городе. Тяжелораненого старшего лейтенанта Бурнашова вместе с сопровождающим ефрейтором Прокопьевым Вахромеев, связавшись по радио, хотел было направить в освобожденный накануне город Теплице-Шанов, но ему посоветовали не делать этого: прямо за ними по маршруту следует колонна подвижного госпиталя.
Прежде чем возобновить путь, танкисты основательно расчистили шоссе, спихивая под гору остовы сгоревших автомашин – сзади наступали на пятки колонны главных сил.
В кузове бронетранспортера, где лежали накрытые брезентом тела убитых, майор Чумаков сказал Вахромееву:
– Я насчет Троеглазовой, Николай Фомич… Нам вернули представление ее к награде. Мотивировка: репатриированная, не прошедшая проверки. Но я думаю, мы возобновим ходатайство. Я сам напишу новое представление. Как только возьмем Прагу.
– Согласен, – кивнул подполковник, – Обязательно надо написать! И указать: представляется посмертно.
До вечера произошло еще два скоротечных ожесточенных боя: эсэсовские части обезумело рвались из огромного котла, который уже образовался севернее Праги, стремились пробиться на запад, за Эльбу, под спасительное крылышко американцев, чтобы там сдаться в плен. Это подтверждали и пленные немецкие генералы.
Оказывается, еще несколько дней назад спешно сфабрикованное новое германское «правительство адмирала Деница», собиравшееся перебраться в Прагу под защиту наиболее мощной немецкой группировки «Центр», издало приказ о капитуляции на западе и продолжении борьбы на Восточном фронте. Однако после того как чехословацкий бастион фельдмаршала Шернера оказался окруженным со всех сторон войсками трех Украинских фронтов, Дениц 7 мая послал срочный приказ-радиограмму об отходе немецко-фашистских войск с Восточного фронта с целью сдаться в плен англо-американцам («чтобы сохранить для германской нации возможно большее число немцев и спасти их от большевизма»). Сам «мастер горной обороны» фельдмаршал Шернер, как свидетельствовали пленные генералы, еще вчера бросил свои войска и переодетый удрал в горы.
Здесь, на равнине, в широких долинах Лабы, продвижение советских войск явно замедлилось. И не только из-за возросшего упорства фашистов: в каждом из многочисленных сел и городков ликующие чехи буквально облепляли советские танки, забрасывали освободителей-десантников цветами, букетами свежей сирени, прямо на тротуары выкатывали давно припасенные бочонки с виноградным вином. И как ни рвались солдаты вперед, а нередко не выдерживали подобного «штурма».
В одном из таких городков, кипевших безудержной радостью, уже в сумерках колонну Вахромеева застал радиоприказ штаба фронта: в двадцать ноль-ноль приостановить движение. По всем радиостанциям было передано обращение советского командования к окруженным войскам группировки «Центр» с требованием безоговорочной капитуляции. На исполнение – три часа.
Пользуясь затишьем, Вахромеев на «виллисе» поехал в полевой госпиталь, расположенный в пригороде, в двухэтажном доме помещичьего фольварка, – туда час назад был доставлен тяжелораненый комроты Бурнашов.
У подъезда из душистой темноты яблоневого сада навстречу Вахромееву вынырнул Афоня Прокопьев – это он позвонил в штаб, сообщил о начавшейся операции.
– Ну как там Василий Яковлевич? Докладывай.
– Сразу на операционный стол положили. Сорок минут назад. Сестра говорит: должен выдюжить. Одно-то ранение легкое – в предплечье, а другая пуля в грудь, прямо напротив сердца. Хорошо, в орден попала, срикошетировала. А орден, говорит, тоже вошел туда… Ну в грудную полость.
– А кто оперирует? Небось женщина?
– Никак нет, товарищ командир! Сам полковник взялся. Сестра сказывала – главный хирург фронта. Очень большой специалист! Профессор, до войны был известным на всю Москву.
– Это сестра тебе сообщила?
– Так точно!
– Ну может, и приврала… – Вахромеев достал кисет, в раздумье свернул самокрутку. – Хотя, с другой стороны, вполне возможно. Потому что Бурнашов есть истинный герой войны: пять орденов, не считая медалей. Такого человека надо непременно спасти!
– Оно-то так… – тяжело вздохнув, сказал Афоня, присаживаясь рядом на скамейку. – Я сестре тоже втолковывал, да и перед капитаном ихним ходатайствовал. От вашего имени. Так они говорят; нам, дескать, все раненые одинаковы, что солдат, что генерал. Всех спасать надобно.
Вахромеев промолчал, с грустью подумал, что, может, они и правы, медики… Ведь недаром же в народе говорят: перед смертью все равны. А врачи это по-своему переиначивают: и перед жизнью тоже. Наверно, правильно…
Отмахиваясь от наплывающего махорочного дыма, Афоня тихо рассмеялся, сказал, будто в оправдание:
– Они тут меня обрабатывали… Ну сестра-сержантиха и капитан тоже. Я им, значит, помогал раненых принимать из фургонов. А потом бинты там снимали, раны промывали некоторым. Так товарищ капитан меня похвалил: ты, говорит, солдатик, к медицине способный. Крови не боишься, и руки у тебя опять же ласковые. Ну, значит, заботливые… И еще знаете что сказал?
– Ну-ну.
– Валяй, говорит, ефрейтор, на доктора учиться. Не пожалеешь. Смешной мужик! А вот вы, Николай Фомич, как считаете: получится из меня доктор?
У Вахромеева сразу на сердце как-то потеплело: вспомнилась Афонина ординарская стряпня, фирменная картофельная жаренка, даже тайные постирушки – что ни говори, а прилежен был к чистоте, аккуратности Прокопьев-младший. Его дотошная заботливость иной раз прямо докучала Вахромееву: ни дать ни взять, бабья опека до зубовного скрежета! Конечно, получится из Прокопьева хороший врач, а почему бы и нет?
Но ответить Вахромеев не успел: справа, на ярко освещенной веранде, распахнулась дверь и на крыльцо вышел приземистый человек в белом халате – стриженый ежик серебрился на его массивной голове.
– Профессор! – испуганно шепнул Прокопьев, – Видать, операция закончилась, товарищ подполковник…
Вахромеев и сам догадался, вскочил, сделал несколько шагов и, как только хирург достал из пачки папиросу, вышел к крыльцу, с готовностью щелкнул зажигалкой:
– Пожалуйста, огоньку, товарищ полковник.
Тот прикурил, усмехаясь одобрительно прогудел:
– Боевые друзья на карауле… Не беспокойтесь, будет жить ваш старший лейтенант! Повезло ему: сердце оказалось не задето. Да и парень жилистый, надо признать. А вы кто ему приходитесь, если не секрет?
– Командир стрелкового полка подполковник Вахромеев! – представился Николай Фомич, – Старший лейтенант Бурнашов мой подчиненный. Старый боевой товарищ. Земляк.
– Ага, значит, вы тоже сибиряк? Ну и ругался заковыристо этот ваш Бурнашов! Именно по-сибирски, упоминая язвы и кадыки, елки и палки, дуги и вожжи. Прямо умора! Я сразу вспомнил, как в прошлом году оперировал во Львове одну летчицу-сибирячку. Та тоже под наркозом выдала весь блеск сибирского фольклора!
– Летчицу? – тихо и хрипло переспросил Вахромеев, делая шаг по ступеньке. – Какую… летчицу?
– Ну говорю вам – сибирячку. Тоже отчаянная была девица. Представляете: с орденами Славы! Фамилию не помню, и к тому же она к нам в госпиталь попала без всяких документов. И в бессознательном состоянии, только по погонам видно, что старшина.
Хирург вдруг умолк и, затянувшись, озадаченно нахмурился. – А собственно… почему вы на меня так смотрите, голубчик? Что-нибудь случилось?
У Вахромеева дрожали губы, он торопливо пытался расстегнуть карман гимнастерки, но пальцы не слушались, соскальзывали с пуговицы. Наконец извлек оттуда потрепанную фотокарточку, протянул полковнику. Тот не понял:
– Что это? Зачем?
– Посмотрите, товарищ полковник… Пожалуйста…
Хирург повернул фотографию к оконному свету и сразу уверенно сказал:
– Да, это она! Она самая. Ну конечно, старшина Просекова – теперь я вспомнил и фамилию! А собственно, голубчик, как попала эта карточка… – Полковник вгляделся в Вахромеева и, вдруг рассмеявшись, хлопнул его по плечу: – Стоп! Так вы, наверно, тот самый пехотный комбат, ее муж, которого она потеряла?!
– Так точно! – Вахромеев тоже улыбнулся – растерянно и чуть виновато. Пряча в карман фотографию, признался: – А ведь я чего только не думал!.. Уже решил, что она, наверно, не выжила после того ранения…
– Не расстраивайтесь и не корите себя, голубчик, мужики все эгоисты. А вот она, наоборот, твердо верит, чтобы живы! Видите, какая разница! Кстати, я ее встречал совсем недавно случайно на Львовском аэродроме. Она уже лейтенант и воюет на 4-м Украинском фронте. Собиралась брать Прагу. А вы ведь тоже сейчас туда направляетесь? Вот там ее и ищите.
…Ровно в двадцать три часа поступило сообщение: время истекло, немцы не ответили на требование о безоговорочной капитуляции. Приказ: вперед, на Прагу, на помощь восставшим пражанам.
Срок ставился жесткий: к утру выйти на западную окраину столицы Чехословакии и овладеть центральным аэропортом Рузине.
18
О сопротивлении или побеге нечего было и думать: впереди шел штурмбанфюрер, а сзади спускались по ступеням, дыша Крюгелю в затылок, два дюжих эсэсовца. Правда, оружия пока не отобрали, но это ничего не решало – они следили за каждым его движением и не позволили бы даже расстегнуть кобуру.
Как ни странно, Крюгель жалел сейчас об одном: придется бросить автомобиль, для которого партизаны с таким трудом достали горючее – залили полный бак, под пробку! Кому же он теперь достанется?..
А может быть, «БМВ» заберет местный партизанский агент? Ведь Фридрих Ворх предупредил Крюгеля, что за ним в Бад-Аусзее будет для страховки наблюдать некий таинственный партизан. Хотя никакого постороннего наблюдения за собой оберст до сих пор не замечал, как не заметил и роковой эсэсовской слежки.
Штурмбанфюрер подвел Крюгеля к черному «опелю» и усадил на заднее сиденье так, что солдаты плотно стиснули его с обеих сторон. В нагретой солнцем машине было душно, а когда «опель» тронулся с места, Крюгель и вовсе стал ловить ртом воздух: в эсэсовском офицере, сидящем на правом переднем сиденье, он узнал… Макса Ларенца, бывшего фельдкоменданта «Хайделагера»! Сначала, со спины, ему показались знакомыми оттопыренные хрящеватые уши, он медленно перевел взгляд на кабинное зеркало я – обмер…
– Да-да, герр оберет! Вы не ошиблись; это я, Ларенц, ваш старый фронтовой товарищ. Неожиданная встреча, не правда ли? – Не оборачиваясь, штандартенфюрер радушно ухмылялся в зеркало.
Крюгель отвернулся, поглядывая на бегущую мимо городскую окраину. Везут, очевидно, в резиденцию СД, на «виллу Кэрри», – это шесть километров в сторону Альтаусзее. Конечно, на допрос…
Да, кажется, случилось то, о чем его предупреждали в Москве, предлагая сменить фамилию и изменить внешность. Его снова – в который раз! – подвело собственное упрямство!..
Неужели они собираются ворошить старое, связанное с прошлогодним покушением на Гитлера, предъявлять ему документы тайной офицерской оппозиции сейчас, когда рейх уже агонизирует, а до падения Берлина остаются считанные часы? Подготовленная легенда и официальная столичная командировка не спасут – они разоблачат его через пять минут, позвонив по телефону генералу Фабиунке…
Крюгель просто не знал, как вести себя на предстоящем допросе; ведь подобный вариант не учитывался, полностью исключался во время подготовки в Москве. Встреча с Ларенцем считалась случайностью, шансом с миллионной долей вероятности.
Тем не менее эта встреча произошла…
На одном из перекрестков штурмбанфюрер неожиданно и лихо повернул автомобиль вправо. Еще несколько десятков метров по булыжнику – и «опель» остановился у решетчатых ворот. Это была окраина Бад-Аусзее и вовсе не «вилла Кэрри». Значит, подумал Крюгель, они решили провести предварительную неофициальную беседу. А уж допрос потом, когда он окончательно расколется.
Втроем они поднялись на второй этаж добротного типично тирольского дома и расположились на просторной застекленной веранде, где уютно пахло геранью, а стены были испятнаны радужными солнечными бликами. Крюгель собрался сесть у стены, но ему указали на кресло посредине комнаты – в самом потоке слепящих солнечных лучей. «Они хотят хорошо высветить меня, – подумал Крюгель, – Ну и, кроме того, держать на дистанции».
– Вы, кажется, были солнцепоклонником, герр Крюгель! – усмехнулся штандартенфюрер. – Помните, год назад вы так любили погреться на солнышке? Это было полезно для вашей сломанной ключицы. Я вяжу, она благополучно срослась?
– То был не перелом, а ранение… – буркнул Крюгель.
«Чего они тянут, не начинают? Может быть, ждут кого-то?» Сидящий справа Ларенц находился явно в игривом расположении духа, щурился, причмокивал, пристально разглядывая оберста. Всем своим видом он напоминал удачливого егеря, прихлопнувшего наконец пройдоху-браконьера. Что касается штурмбанфюрера, тот, кажется, вообще не собирался вступать в разговор: в противоположном углу, у столика, он заваривал кофе, нетерпеливо дергая щекой и поглядывая на черную коробку телефона.
«А ведь они ждут телефонного звонка!» – догадался Крюгель.
Наконец телефон зазвонил. Штурмбанфюрер поднял трубку, выслушал и коротко сказал: «Гут!»
Затем разлил кофе в крохотные чашечки, одну из которых подал Крюгелю:
– Я должен задать вам два вопроса, герр оберст. Постарайтесь ответить на них вразумительно. Мне сейчас сообщили, что пропуск на вашей машине, которую вы оставили у казино, фальшивый – комендатура гестапо его не выдавала, Вопрос первый: где вы взяли этот пропуск? И второй: как могло вам выдать предписание в Берлине инженерно-саперное управление, которое уже больше месяца эвакуировано и находится здесь, в Берхтесгадене?
– К машине я не имею никакого отношения! – резко ответил Крюгель. – Что касается…
– Стоп! – перебил штурмбанфюрер, – Айн момент! Я не сказал вам, что машину «БМВ» уже заботливо увел один из ваших агентов, герр оберст. Мы его не стали пока задерживать, но приделали хвост. И если вы будете упираться, мы доставим его сюда и допросим на ваших глазах. А вы знаете: мы умеем допрашивать.
Крюгель сразу почувствовал горячие струйки пота на затылке (его не случайно посадили на самое пекло!). Нет, что угодно, но провала партизанского связника он допустить не мог – только не это! Он сам влип в эту историю, сам и должен расхлебывать ее до конца. Он помнил предупреждение Фридриха Ворха.
А может, эсэсовцы просто шантажируют, берут на крючок? Может, автомобиль угнал какой-нибудь местный шалопай или даже вообще никто не угонял – «БМВ» спокойно стоит на месте?
– Повторяю: это не мой автомобиль…
Поднялся с кресла штандартенфюрер, прошел к столику и, взяв сигарету, неумело пыхнул дымом. Благодушно рассмеялся:
– Ах, герр Крюгель, какой вы, однако, упрямец! Вы знаете, что я не курю, но вот даже закурил, переживая за вас. Поверьте, самое правильное в вашем теперешнем положении: говорить только правду! Только! Ведь нам хорошо известно ваше прошлое. И то, что вы принадлежали к офицерской оппозиции, которая, между прочим, ориентировалась на Британские острова. И даже то, как вы таинственно исчезли из «Хайделагера» в конце июля прошлого года. Явно не без помощи этих бесшабашных томми.
– Томми? – машинально переспросил Крюгель.
– Ну разумеется, английских парашютистов! – подмигнул Ларенц. – И пожалуйста, не делайте круглые глаза, оберст. Давайте без артистизма! Между прочим, известный вам фельдфебель Герлих еще тогда именно это показал на допросе. Так что будем играть в открытую: имеете ли вы отношение к Интеллидженс сервис?
– То есть?
– О майн гот! Ну зачем вы юлите, Крюгель. Мы ставим вопрос прямо: являетесь ли вы резидентом английской секретной службы? Или, может быть, вас занесло сюда совершенно случайно, вроде одуванчика?
Так вот в чем дело! Только теперь до Крюгеля окончательно дошло: они принимают его за агента британской Интеллидженс сервис, даже за резидента, специально заброшенного в Альпийскую крепость на финише войны! Ну разумеется, этим фюрерам и в голову не может прийти, что он, полковник вермахта, на самом деле заброшен сюда совсем с противоположной стороны! Участника офицерской оппозиции, которую возглавляли с десяток графов и баронов, конечно же никак нельзя связать с обликом «большевистского разведчика» – это для них чистейший нонсенс…
Все еще сдерживаясь внутренне, Крюгель тем не менее перевел дыхание: ситуация существенно менялась. И пожалуй, в его пользу.
– Допустим… – произнес он тихо, сквозь зубы.
– Что «допустим»? – наседал Ларенц, – Резидент или «одуванчик»?
– Допустим, резидент.
Видимо, штандартенфюрер очень ждал этого признания. Оно его будто подхлестнуло: вскочил, молодцевато бросился к окну, настежь распахнул рамы.
– Что и требовалось доказать! Вы слышали, Шейдлер?
– Слы… слышал, – явно заикаясь, кивнул штурмбанфюрер.
– Тогда приступим к делу, черт побери!
Эсэсовцы действительно приступили к делу и тут же без обиняков предложили «резиденту Крюгелю» деловой контракт: он обеспечивает им будущую легализацию в свободном мире и покровительство Интеллидженс сервис, они взамен предоставляют ему кое-какие секреты третьего рейха. И разумеется, валютные ценности.
По тому, с какой горячностью, перебивая друг друга, «фюреры» убеждали в «обоюдной беспроигрышности джентльменского контракта», в исключительной ценности бумаг, могущих попасть к нему в руки, Крюгель без труда понял истинные мотивы высокопоставленных эсэсовцев: они дрожали за свои шкуры и готовы были хоть сегодня драпать из «неприступного редута», бросив все к чертям и плюнув на дешевые нацистские «патриотические» лозунги (на которые, впрочем, они плевали и раньше!).
Нет, по мнению Крюгеля, оба они были слишком тупы, чтобы разыграть эту мелодраму и спровоцировать разговор о «деловом контракте». Они были искренни в своем смятении и страхе, как недавно искренними были в подлостях, самодовольстве, жестокостях. Им даже изменила столь свойственная изуверам звериная интуиция и осторожность: они прут напролом, не проверив как следует Крюгеля, не наведя справок окольным путем. Им просто некогда, да и, доверяясь Крюгелю, они, собственно, ничем не рискуют.
Рискует он. И не только собственной жизнью – ведь для спасательной операции обязательно потребуется выходить на партизанских связников. Он не имел нрава принимать единоличного решения, однако другого выхода сейчас не было.
– Вы меня просто растрогали, господа! – усмехнулся Крюгель, перенося свое кресло с весеннего солнцепека (пора высвечивания, пожалуй, закончилась!). – И я понимаю: долг истинного немца помочь соотечественникам в тяжкую минуту. К тому же мы с вами, герр Ларенц, действительно старые фронтовые товарищи, а это незабываемо. Но поймите и меня: я подчиняюсь субординации, а в разведке это особенно важно. И если я рискну принять самостоятельное решение, то есть помочь вам, то я должен иметь гарантию: Лондон одобрит мою акцию. Меня интересуют не деньги и не золото. Я хочу знать, чего стоят так называемые секреты, окупят ли они вашу переброску в Швейцарию и последующую легализацию, например, в Испании?
Эсэсовцы молча переглянулись, и Крюгель понял, что вопрос обоих застал врасплох: между ними явно не было предварительной договоренности на этот счет. Ну что ж, пусть выкручиваются. Не он первым начал разговор о «деловом контракте». А раз начали, надо вести его по всем правилам, без скидок – твердо и жестко. У них не будет повода думать о нем, как о сентиментальном любителе острых приключений. Банк объявлен – ставки на стол.
– Мы могли бы предложить координаты тайника с контейнерами, в которых находятся все части немецкой боевой ракеты конструкции фон Брауна. Ну вы ведь в курсе ракетных дел, герр Крюгель… – Штандартенфюрер высказал это предложение с явной неохотой.
– Вряд ли это заинтересует моих шефов, – покачал головой Крюгель. – Насколько мне известно, Интеллидженс сервис уже располагает несколькими образцами Фау-2, в том числе и теми, что упали на Лондон и не разорвались.
– Но речь идет о новейшем образце, герр Крюгель! О так называемой трансатлантической ракете. По расчетам, она должна покрывать расстояние в четыре тысячи километров. То есть достигать берегов Америки.
