Текст книги "Польский пароль"
Автор книги: Владимир Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)
А форсировать не на чем – никаких плавсредств под рукой… Но и оставаться на открытом берегу батальонам больше нельзя. Рассветет – ударят немцы с противоположных береговых откосов. Или форсировать или отходить назад, в лес.
– Вперед!
Слева, метрах в ста, разведчики обнаружили брод, глубина – полметра-метр. Оружие, боеприпасы на каски – и в реку, в обжигающую холодом апрельскую воду, которая не преграда для солдата, почуявшего близкую победу.
И лишь забухали первые гранатные взрывы на плацдарме – ниже по течению, по самой глубине, бросились вплавь бурнашовцы. Через полчаса автоматчики, сверкая голыми пятками, в одних кальсонах неслись в атаку на противоположной песчаной отмели.
Когда показалось солнце, подъехавшие понтонеры сноровисто и относительно спокойно навели тяжелый мост – на плацдарм пошли танки.
Вахромеевцы сушили амуницию, грелись на солнышке на западном берегу, ожидая заплутавшие где-то армейские кухни, а вдоль реки затухало гигантское сражение. Уже действовали три моста, и через них железной лавиной шли и шли танки – запыленные, с выщербленной броней, пахнущие окалиной, порохом, отработанной соляркой.
С деревянного настила понтонного моста на прибрежный пригорок выскочила тройка юрких «виллисов». Первый из них по бездорожью, по танковой колее, помчал прямо к вахромеевскому импровизированному КП.
Плечистый военный в генеральской фуражке прыгнул с переднего сиденья на землю, огляделся, энергично потирая руки. Вахромеев бежал навстречу, он издали узнал этого человека. Те же размашистые шаги, нетерпеливость, даже будто скрытая досада в движениях. И зоркий прищуренный взгляд. Тогда, два года назад, Вахромеев видел его в черной кожаной куртке, сейчас – светло-серая щеголеватая маршальская шинель. Это был он – командующий фронтом!
Подбежав, Вахромеев представился, доложил. Маршал оглядел его пытливо, с чуть заметной улыбкой.
– А ведь мы с тобой где-то встречались, майор?
– Так точно! Под Харьковом в августе сорок третьего: Я тогда брал Выселки, а вы прибыли на мой ротный НП.
– Вспомнил! Сибиряки у тебя были в роте… Да, а ведь это, кажется, ты разгромил штаб танковой дивизии генерала Шмидта?
– Я…
Маршал посмотрел на пылящие невдалеке танковые колонны, задержал взгляд на искристой, чуть дымившейся под солнцем реке.
– А Шпрее ты ловко перемахнул! Кстати, это не твои ли солдаты, говорят, в кальсонах воюют?
– Было дело, товарищ маршал… Мои архаровцы… Так уж получилось. Один-то батальон бродом пошел. А для охватывающего удара пришлось правее бросить роту вплавь. Ну ребята, стало быть, для облегчения… Пораздевались.
– Молодец, сибиряк! Благодарю за решительность! А теперь сажай своих, как ты говоришь, архаровцев на танки – и десантом на Берлин. Только гляди у меня: чтобы Берлин брать в полной форме!
– Возьмем Берлин, товарищ маршал!
– Действуй… подполковник! Вахромеев?
– Вахромеев.
Маршал обернулся к адъютанту, бросил:
– В сегодняшний приказ! Присвоить внеочередное звание.
10
В ночном небе шел воздушный бой. Судя по натужному реву моторов, частым огненным трассам, самолетов было несколько. Невидимые, они кружились где-то прямо над головой, сцепившись в яростной схватке. Потом вспыхнуло пламя, и один из самолетов стал четко виден: падая вниз, разбрызгивая искры, он напоминал пылающую головешку, которая в медленном вращении, будто ввинчиваясь, приближалась к земле. Уже можно было различить, что падающий самолет – двухмоторный бомбардировщик.
– Амба! – сказал Атыбай Сагнаев. – Это плоский штопор – экипажу не выбраться.
– Наверно, американец, – посочувствовал стоящий рядом Егор Савушкин. – Видать, близко упадет, вон на той горе. Однако надо бы нам двинуть туда, авось помощь понадобится.
– Он взорвется, – уверенно сказал Атыбай.
Атыбай Сагнаев, бывший авиамеханик, был для Савушкина, конечно, авторитетом по части авиации, тем не менее старшина про себя решил, что наведаться к месту падения самолета все-таки стоит. В конце концов, может, удастся чем-нибудь поживиться: в теперешнем их положении это не грех – три ствола, одна граната да десяток сухарей на семь человек. «Как развиднеется, так и пойдем, – подумал Савушкин. – Да и людям заделье будет, не сидеть же сиднем под этими елками, будто загнанным зайцам. Теперь свобода – надо действовать».
Атыбай оказался прав: скоро на склоне соседней горы, прямо напротив, через ложбину, сильно рвануло – падение самолета и грохот взрыва слились в одну звуковую волну, которая прокатилась обвалом по густым ельникам, эхом отдалась от скал и ушла, затихая, вверх по ущелью.
И в тот же момент кто-то из пленных крикнул:
– Парашют!
Они все смотрели в ту сторону, куда упал самолет, отвлеклись и не заметили, как прямо на них сверху опускался парашютист: подсвеченный лунным светом купол казался призрачным, легким, как заплутавший одуванчик.
А заметил парашютиста Иван Штыцко – один из немногих ребят, оставшихся еще от хайделагеровской бригады Савушкина. Он и в полутемных штольнях «Доры» отличался устойчивым острым зрением. Слышно было, как Штыцко тут же поспешно передернул затвор трофейного шмайсера.
– Не балуй! – прикрикнул Савушкин. – Не видишь: прямо на нас падает. Голыми руками возьмем.
Однако перед самым приземлением парашютиста чуть отнесло в сторону – к осиннику неподалеку от скал. Старшина велел растянуться цепью и тут же повел ребят. При себе оставил чеха Карела Живку, знавшего английский язык, на случай, если с упавшим американским летчиком придется вести переговоры.
Восток уже начал светлеть, и белый купол издали стало видно на фоне черного осинника. Вскоре они увидели и самого парашютиста, висевшего средь сучьев темным неподвижным мешком. «Может, сброшенный груз?» – предположил Савушкин, осторожно подбираясь к осине. Снизу тоже не разобрать: что-то темнело наверху, а что именно – черт его знает… Вот запах горелого доносился, причем, совершенно явственно.
Шмыгнувшему из темноты Атыбаю Савушкин шепнул: «Давай лезь» – и сунул в руки эсэсовский кинжал, снятый недавно с убитого охранника. – «Ежели что – обрезай стропы».
Через минуту Атыбай крикнул с дерева:
– Он мертвый, товарищ старшина! Весь прошит очередью. Что делать?
– Обрезай! И парашют сними!
Тело парашютиста грузно шлепнулось на землю. Старшина нагнулся, пытаясь в темноте рассмотреть лицо погибшего. Поморщился: тошно пахнуло кровью – обгорелый комбинезон парашютиста был мокрым, липким… Стянув кожаный шлем, Савушкин вдруг отпрянул: под отворотами комбинезона, на шее убитого, белели две медные пуговицы – то был воротник русской гимнастерки!
– Братцы… – тихо произнес Савушкин, снимая с головы пилотку. – А ведь это, кажется, наш…
Комбинезон расстегнули и теперь ясно увидели: сержант. Орден Отечественной войны, две медали «За отвагу»… Обнаружили комсомольский билет, солдатскую книжку. При свете найденной в кармане погибшего бензиновой зажигалки прочитали фамилию, имя, год рождения…
– Мой ровесник… – грустно сказал Иван Штыцко. – Я тоже призывался в сорок третьем. Что будем делать, товарищ старшина?
– Снимай награды.
Савушкин думал сейчас о другом: как мог оказаться одиночный советский бомбардировщик здесь, в Альпах, в отдаленном немецком тылу? Летал на разведку? Но насколько ему известно, ночью воздушные разведчики не летают. Стало быть, имел какое-то особое задание…
Он отлично понимал, что если немцы сбили советский самолет (а они это тоже видели), значит, станут непременно разыскивать его обломки– с утра надо ждать прочесывания всего этого района. Следовало спешить!
Быстро скатали шелковый купол парашюта, смотали стропы (пригодятся!), потом Савушкин велел отнести тело сержанта к скалам. Здесь его похоронили, обложив мелкими камнями – копать твердую землю было нечем. Пистолет, ракетницу, документы и награды погибшего взяли с собой.
Брезжил рассвет, когда они отыскали наконец место катастрофы бомбардировщика: в еловом лесу еще дымились бесформенные обломки. Самолет был начисто разорван взрывом, уцелел лишь двухкилевой хвост да отброшенная в сторону пилотская кабина. Два тела обгорели до неузнаваемости, третьего летчика нашли в изуродованной кабине. Это был полковник, Герой Советского Союза, по документам – Мусса Дагоев. При нем находился летный планшет с картой, сложенной вчетверо. Карта подтверждала: бомбардировщик летел из-под Праги именно сюда, в эти Альпы. «Что ему здесь понадобилось?» – снова недоумевал Савушкин.
Он приказал Атыбаю снять с турели уцелевший пулемет, коробку с лентой, а также прихватить с собой найденный в хвостовой части самолета ящик с галетами – это на ближайшие сутки решало для них проблему с продовольствием.
Над могилой летчиков дали прощальный салют – одиночный залп, хотя это и было небезопасно в светлых сумерках уже наступившего утра. Теперь вся группа пленных была вооружена, даже располагала крупнокалиберным пулеметом. Они, по сути дела, представляли отныне боевой отряд. Старшина Савушкин так и объявил всем после салюта:
– С сего дня каждый из вас продолжает службу в Красной Армии. Мой приказ есть закон. Своим заместителем назначаю сержанта Сагнаева. Какие имеются вопросы?
– Разрешите, товарищ командир?! – подал голос Иван Штыцко. – Разрешите спросить: куда мы теперь? Может, двинем в Швейцарию? Я вот по карте смотрел, так она, можно сказать, рядом. Каких-то пятьдесят километров. Вот товарищ Живка там, оказывается, бывал, знает это государство. Говорит, народ там хороший.
– Бывал! – подтвердил чех. – Швейцария – замечательный край. Нейтралитет. Будет нас принимать хлеб-соль.
Савушкин нахмурился, шагнул и взял из рук Штыцко полковничий планшет. Резко сказал:
– Карта будет находиться только при командире, то есть при мне. Для ориентировки и принятия решений. Что касательно Швейцарии, то она нам ни к чему. Близко? Ну так, товарищ Штыцко, Германия еще ближе. А нам нужна Родина, которая далеко. Вот туда мы, значица, пойдем. На восток. Навстречу Красной Армии. Вопросы еще есть?
Вопросов больше не было.
К полдню они прошли километров около двадцати. Пересекли какую-то автостраду в долине и, снова поднявшись в горы, уже на высоте, у входа в скальную пещеру, сделали привал. Савушкин не случайно определил это место, ибо прекрасно понимал: дальше люди идти не смогут. А здесь будет хоть крыша над головой, да и укрытые отличное на случай боя.
Казалось бы, ушли далеко, и на равнине оно так и было бы. А в горах – Савушкин знал это по своему охотничьему опыту – все выглядело иначе. Параллельный хребет, в склон которого врезался ночью советский бомбардировщик, находился почти рядом, даже если приглядеться, видно было место падения самолета – сваленные стволы деревьев, сбитые взрывом макушки. Там с самого утра кружил-тарахтел легкомоторный немецкий «шторх», иногда отклонялся по большому кругу, но не сюда, а западнее, – видно, немецкие наблюдатели не совсем верно определили место падения.
Бойцы отряда, как теперь именовал своих товарищей Савушкин, попадали на теплый щебень и уснули сразу мертвецким сном, некоторые – не успев дожевать советские пряники-галеты. «Не по нашим зубам еда, – сокрушался старшина, обсасывая твердые, как леденцы, галеты, морщась от боли и перекатывая их между кровоточащими деснами. – Надо будет переходить на зеленый корм. Тут полно весенней травы, да и лук-слизун имеется вон на скалах. Следует послать ребят кого покрепче: пускай наберут вдоволь для оздоровления личного состава».
Жмурясь от яркого солнца, он смотрел вокруг на искрящийся зелено-голубой мир, на плавающие в мареве разноцветные крыши в долинах, на серебряные зеркальца озер и никак не мог поверить: неужели это свобода? Душные пыльные штольни проклятой «Доры», вонючая свекольная бурда, смердящие трупы у стен подземных каменных коридоров – неужели все это позади и уже никогда не вернется, никогда не станет снова душераздирающей явью?! Неужели?..
И самое невероятное, о чем он даже боялся подумать: неужели он вернемся домой, в Черемшу? В родное село, где его давным-давно оплакали, получив похоронку, и сыновья, и многочисленная родня, и сама Пелагея… А он вдруг явится воскресшим из мертвых. Возможно ли такое?..
Опять в деталях вспомнился вчерашний ночной побег. Нет, им не просто повезло, хотя, конечно, подфартило, ничего тут не скажешь. Главное же в том, что они слишком долго и упорно готовились к побегу, жили только этим весь страшный минувший год, держались и не умерли лишь благодаря этому. Они ни на что третье не рассчитывали: либо убежать, либо умереть. Хорошо ребята сработали, особенно Атыбай и этот чех Живка – не так-то просто уложить насмерть двух упитанных здоровяков эсэсовцев.
Теперь вот дрыхнут – хоть за ноги их волоки, не проснутся. Оно и понятно: за одну ночь ребята выложились.
Погони старшина не боялся. Штандартенфюрер, бывший комендант «Хайделагера», не такой дурак, чтобы поднять трезвон насчет сбежавших пленных, за которых он лично отвечает. А пуще всего – за эту автоколонну с секретнейшим грузом. Объявить теперь погоню для него означает расписаться в собственном ротозействе. Да и вообще, не те времена наступили: драпающим фашистам не до беглых пленных, им надо думать о собственной шкуре.
А вообще, тут, конечно, опасно… Если смотреть трезво на обстановку, оценивать по-охотничьи. Что они, савушкинцы, смогут, нарвись ненароком на какую-нибудь немецкую сторожевую заставу или дорожный полицейский заслон? Ни стрелять метко, ни маневрировать как следует, ни сметки, ни хитрости проявить… Потому высохли люди на фашистской каторге, и души их смерзлись в ледышку, как в погребе-холодильнике. Спервоначалу оттаять бы ребятам на весеннем солнышке, на вольных травках полезных. Особенно же на пище хорошей, сытной. Только где ее раздобудешь в этом чужом, враждебном краю? Вот загвоздка…
А пока идти дальше никакого смысла нет. Упадут без сил на первом же снеговом перевале и померзнут или на переправе потонут – реки тут бурные, многоводные, как на Алтае бывает по весне. Они, ребята, бесшабашные сейчас, пьяные от свободы, будут сами лезть на рожон, потому как все страхи уже пережили и им ничего не страшно. Стало быть, надо удерживать. И не уговорами, а сурово-железной рукой.
Да… Придется тут, в этой пещере, постоять денька четыре табором… А если так, ему, как командиру, следует в первую очередь подумать-поразмышлять о провианте, о хлебе насущном. На одних галетах мужицкой силы не наберешься, да и этого запаса хватит максимум на двое суток.
Старшина поднялся и, кряхтя, часто останавливаясь и цепляясь за кусты, полез по скале наверх – «на командирскую рекогносцировку». На вершине долго не мог перевести дыхание: болели ломаные ребра. Огляделся и охнул: справа внизу, в уютной узкой долине, лежал городок – чистенький, разноцветный, весь в солнечных зайчиках от стеклянных веранд и умытых окон. Замысловатые домики с балкончиками, башенками, белостенные виллы, увитые чуть-чуть зеленеющей паутиной плюща, бойкая речушка, пополам разрезающая городок, и красная ратуша под черепичной крышей – да ведь это та самая картинка, которую недавно исподтишка показывал Савушкину в гараже незнакомец фельдфебель, доброжелатель и друг! «Аптека, Людвигштрассе, 4». И пароль: «Миттельбау-Дора». В ответ хозяин должен предъявить вот эту самую открытку: «Курортный городок Бад-Ишль».
Старшина быстро раскрыл планшет, сверился с картой: сомнений не было, они ненароком вышли именно к этому городку! Красная линия маршрута самолета как раз доходила к Бад-Ишлю и здесь обрывалась, вернее, заканчивалась кольцом, обведенным вокруг города. «Значит, погибшего летчика-полковника тоже интересовал курортный городок! Интересно, – рассеянно подумал Савушкин. – Что бы все это значило?»
Он жевал перышко дикого лука и размышлял: идти или не идти на конспиративную явку? Ведь, как ни говори, опасно. Даже отсюда видно: в городке полно военных, в том числе эсэсовцев, которые щеголяют тут в черной тыловой форме. Может, не стоит подвергать отряд риску? Отлежаться в пещере как следует, да и в путь потихоньку-полегоньку. Что касается еды, то в лесу всегда что-нибудь сыщется съестное, а там, глядишь, хутор или кордон подвернется.
Войне скоро конец, а уж они-то, бывшие пленные, прошедшие саму преисподнюю, заслужили право глотнуть живительного воздуха мира…
Савушкин сорвал еще одну луковичку, усмехнулся, вспомнив давнюю свою довоенную привычку – он вечно что-нибудь жевал. А вот за год почти отвык: в концлагере жевать было нечего. Изрядно потрясла, покатала его жизнь… Может, он стал теперь другим, непохожим на прежнего Егора Савушкина, хитрого и настырного мужика, умеющего постоять за свое сокровенное?
Вот и осторожность чрезмерная появилась, очень похожая на трусость. Захотелось спрятаться, отсидеться в затишке. Отчего бы это? Или оттого, что ему в прошлом году ребра пересчитали в «Хайделагере» вот такие же черные гниды, что разгуливают внизу по плитам набережной?
– Так за это же квитаться надо, мать твою перетак! – сплюнув, вслух выругался Савушкин. – И за это, и за другое – за все, что было. Сполна!
…Вечером, когда стемнело, старшина Савушкин, прихватив с собой чеха Карела Живку, ушел в городок искать явочную аптеку. Оба одеты были так, что их мог с ходу заарканить первый же патруль: драные немецкие шинели, а под ними русские гимнастерки. Про обувь и говорить нечего: вместо ботинок – ошметки, перевязанные проволокой.
Однако старшина в ответ на уговоры товарищей и мрачные предсказания рявкнул: «Молчать!», а сержанту Сагнаеву сунул под нос кулак: не моги, мол, ныть, коль остаешься за командира!
За этого чеха Живку старшина, честно говоря, побаивался. В савушкинскую бригаду он попал недавно, всего месяц назад, когда взамен трех умерших пленных лагерное начальство выделило новичков – все они, как объяснили сами, прибыли будто бы из Бухенвальда. Двое из них, не послушавши старшину, припрятали при себе нож с железным прутом и были расстреляны штандартенфюрером после дорожного обыска у Зальцбурга. А этот остался. Савушкин не то чтобы не доверял ему, а просто относился с подозрением. В последние месяцы в связи с массовым саботажем на ракетном сборочном конвейере эсэсовская комендатура стала регулярно засылать в среду пленных своих провокаторов, которых вообще-то быстро распознавали и втихаря отправляли на тот свет. Однако всех разоблачить не удавалось. Против чеха никаких улик не было, хотя, пожалуй, вид у него не совсем соответствовал пленнику Бухенвальда – оттуда обычно привозили заморышей: кожа да кости. А Живка был вполне крепким на вид, по выносливости его наверняка можно равнять с казахом Атыбаем. Правда, чех регулярно занимается какой-то китайской то ли индийской гимнастикой, от чего, дескать, и не теряет бодрости. Однако поди проверь – хрен его знает… И опять же языками разными владеет – тоже подозрительно…
На всякий случай старшина постоянно держал правую руку в кармане – на рукоятке парабеллума – и шел, приотстав, чуть сзади (он не забыл, как вчера ночью чех одним ударом уложил охранника: сцепил обе руки и врезал по голове, как колуном!).
Уже в городе, на одной из узких боковых улочек, чех подобрал у какого-то подъезда две дворницкие метлы, из которых одну протянул Савушкину.
– Это зачем? – удивился старшина.
– Надо! – подмигнул Живка. – Если патруль, говорим: мы – пленные, ходили на работу.
Савушкин взял метлу, ухмыльнулся: соображает! Они миновали еще две такие же тесные улочки, мощенные гранитным булыжником, и вышли к набережной. Тут было темно и пустынно, лишь поодаль, возле ратуши, горел над подъездом синий маскировочный фонарь. Савушкин помнил из напутствий фельдфебеля: надо пройти мимо ратуши так, чтобы она осталась справа. Дальше должна быть улица, ведущая в гору, – Людвигштрассе.
Наконец они отыскали аптеку, подергали за рукоятку звонка. Минуты три ждали; в окнах нижнего этажа было темно, а мансарда чуть светилась сквозь шторы – оттуда кто-то спускался по внутренней лестнице. Шаги медленные, со стуком, будто стучали деревянной ногой или костылем.
Когда дверь приоткрылась, Савушкин тихо назвал пароль, их тотчас впустили. Здесь же внизу, в обширном зале, хозяин включил настенные бра и оглядел неожиданных гостей. Старшина тем временем разглядывал хозяина, который в самом деле оказался инвалидом: деревянная култышка вместо правой ноги.
Старшина ждал, что сейчас, как обусловлено, хозяин вытащит из кармана и покажет ему открытку-отзыв, однако случилось непредвиденное. Хозяин вдруг стал вглядываться в чеха, часто моргая и пощипывая подбородок, потом оба бросились друг другу навстречу и принялись обниматься. При этом бормотали взволнованно и непонятно. «Видать, родичи повстречались, – усаживаясь в стороне, сообразил старшина. – Ну и дела, мать честная!»
Оба прослезились, а хозяин даже вытащил огромный, как салфетка, клетчатый носовой платок и не переставая утирал глаза. Наконец вспомнили про Савушкина, чех обернулся к нему радостно жестикулируя, пояснил:
– Это мой верный друг Фридрих! Мы вместе воевали в Испании. Интербригада, понимаете? О, очень давно!
Хозяин, стуча деревяшкой, суматошно топтался вокруг Савушкина и тоже что-то говорил, тоже лопотал-объяснял непонятное, потрясая сжатым кулаком.
– Да-да, он прав! – перевел чех. – Он вспомнил, как когда-то под Толедо я вынес его с поля боя. Было такое…
– Отокар! Отокар! – Аптекарь показал Савушкину большой палец, кивая на чеха: вот это, мол, настоящий парень!
– Как это Отокар? – удивился, нахмурился старшина, – Его же вроде бы зовут Карел?
Чех искренне расхохотался:
– У меня много имен, старшина! Свое настоящее я давно забыл. Не надо удивляться.
– Отокар есть член централькомите дер коммунистишен партай Чехословакай! Централькомите! – сказал аптекарь.
– Вод оно что! – удивился Савушкин. – Извините, не знал… В таком случае назначим комиссаром отряда.
– Нет-нет! – рассмеялся чех. – Будем воевать, товарищ старшина, а уж должности потом. Вот Фридрих говорит, что нам надо немедленно уходить в горы, к партизанам.
Савушкин промолчал, но про себя подумал, что спешить с уходом он все-таки не будет. Надо сперва дать хороший отдых ребятам. Вот если ему предложат сейчас помощь продовольствием – это другое дело. Это приемлемо.
Наверху в мансарде хозяин собрался было угостить дорогих гостей ужином и даже извлек из тайника бутылку доброго «рейнвейна», однако чех решительно отказался, отклонил это. «Правильно делает, – мысленно одобрил Савушкин. Чувствуется комиссарский подход. После голодухи их и от горячего чая развезет, а хлебни они по стаканчику вина, так вовсе с места не сдвинутся».
Стали говорить о деле. Узнав о месте, где старшина расположил свой отряд, Фридрих расхохотался, сквозь смех произнес что-то по-немецки. Живка перевел:
– Он говорит, что вы, русские, – удивительно везучий народ! Эта пещера на горе Кальтенбах есть одно из достопримечательностей курорта Бад-Ишль. Туда всегда водят туристов, а сейчас это излюбленное место офицерских пикников. Фридрих говорит, что даже рекламная фотооткрытка Бад-Ишля сделана оттуда, со смотровой площадки. Вот эта открытка.
– Ну и влипли, едрена феня! – тоже рассмеялся старшина, чувствуя, однако, досаду за свою опрометчивость, – Да ведь кто вас разберет с вашей Германией? Мы люди чужие, посторонние.
Фридрих недовольно нахмурился, сухо отчеканил:
– Здесь есть Остерайх! Здесь нет Дойчланд!
– Понятно, понятно!.. – поспешил поправиться Савушкин, а в душе чертыхнулся: сплошной ералаш с этими европейскими странами! Государств вроде много, а куда ни сунься – всюду немцы. Вот наши войска наведут порядок, тогда после войны можно и географией заняться.
Фридрих предложил им кое-что из обмундирования. Живка тут же сбросил ветхое свое тряпье и стал переодеваться. Наблюдая за ним, старшина прямо-таки ужаснулся: и в чем только душа держалась – ведь форменный скелет! А с лица посмотришь – просто худощавый пожилой мужик… Укорил себя Савушкин, выругал: напрасно подозревал человека! Видно, совсем порастерял свое былое безошибочное кержацкое чутье!
В пушистом свитере и в зеленой егерской куртке, в тирольской шляпе с пером, Карел Живка теперь был похож на какого-нибудь местного охотника. А старшина переодеваться не стал: шинель на нем еще крепкая, что касается цивильного тряпья, то не нравилось оно ему, не подходило. Да и рано, пожалуй, в гражданское выряжаться: все-таки форма какая ни есть, а наша, советская форма. Солдатская. Вот разве сапоги можно было примерить. К тому же яловые, истинно охотничьи.
Уходили они через два часа. Спускаясь по лестнице, Савушкин вспомнил о сбитом советском самолете и обратился к чеху:
– Слышь-ка, товарищ Живка! Ты расскажи Фридриху про могилы советских летчиков, проинформируй. Может, он это дело зафиксирует. Для будущего.
Сообщение о трагическом воздушном бое невероятно подействовало на хозяина аптеки. Он разволновался, заметно побледнел и уже внизу, в полутемном зале, долго и пытливо выспрашивал подробности, интересовался даже фамилиями погибших летчиков. Потом горестно вздохнул:
– Трауриге нахрихт, камераден. Зэр шлехт, зэр шлехт!..[52]52
Печальная весть, товарищи. Очень плохо, очень плохо! (нем.).
[Закрыть]
«Значица, знал он об этом самолете», – догадался Савушкин.
