Текст книги "Польский пароль"
Автор книги: Владимир Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)
7
В тот день когда предстояло лететь во Львов, Ефросинья утром получила письмо, которое обрадовало и разволновало ее. Это был ответ на один из официальных запросов, посланных еще в январе по разным местам с просьбой сообщить что-либо известное о Николае Вахромееве. Одно из писем она тогда решила послать в Черемшанский сельсовет: а вдруг там знают его теперешний адрес, ведь призывался-то он из Черемши? На ответ не надеялась, а он вот пришел.
Нет, о Вахромееве в Черемше тоже ничего не знали, хотя и сообщили номер полевой почты – еще старой, двухгодичной давности, сталинградской. Тем не менее читая письмо, отпечатанное на машинке, Ефросинья всплакнула от радости, снова перечитала и потом полдня ходила просветленная, с застывшей счастливой улыбкой (штурман полка даже поинтересовался: уж не нашла ли она своего мужа?).
Письмо было недлинное, на страничку, и хоть с казенным сельсоветским штампом, однако ничуть не официальное. Его продиктовал машинистке теперешний председатель сельсовета Полторанин Георгий Митрофанович – «старший лейтенант запаса, инвалид войны и трижды орденоносец», как было указано в конце письма после размашистой подписи.
Читая, Ефросинья сразу представила его ухарскую улыбку, челочку на лбу, вспомнила полосатую кепчонку на макушке и поношенный френч, в который он был одет, когда и августе сорок третьего она ночью высаживала Полторанина-разведчика в немецком тылу у Золочева. Вспомнила хромовые сапоги гармошкой – он и до войны в Черемше, разношерстно одетый, всегда питал особое пристрастие к щегольским сапогам. По-бабьи пожалела: остался парень теперь без ноги, вот, поди, переживал-мучился, бедолага!..
«А приключилось мне, товарищ Просекова, принять свой последний смертный бой на территории братской Польши, которую мы беззаветно освобождали, – писал в своем письме Полторанин. – Бился я один против целой эсэсовской роты. Отступать было некуда, к тому же по причине пулевых ранений я лишился возможности к передвижению. Решил стоять насмерть, как было со мной в тяжком сорок первом году. И выстоял, потому как вскорости пришли на подмогу польские партизаны».
В письме скупо сообщались черемшанские новости и давалось напутствие беспощадно добить врага в его фашистском логове, с победой вернуться в родную Черемшу, где все население уже ждет прославленных героев-земляков!
В самом низу отстукана приписка: «Документ-письмо исполнила секретарь-делопроизводитель Анна Троеглазова, которая помнит Вас и низко кланяется. А отец мой, Устин Касьянович Троеглазов, погиб под Харьковом, о чем получена похоронка. Царствие ему небесное». Последние три слова оказались зачеркнуты красным карандашом, тем же, каким была сделана председательская подпись.
Удивительно: нежданное черемшанское письмо словно бы встряхнуло Ефросинью, заставило оглядеться и по-настоящему увидеть вокруг весну, а главное, понять: войне скоро конец! Она впервые вдруг ощутила бесконечную трудность, опасность оставленного позади двухлетнего фронтового пути и будто со стороны взглянула на саму себя: неужто это я, прошедшая огни и воды и все-таки уцелевшая?!
Даже пыталась – с опаской и настороженностью – подумать о завтрашнем дне, представить мирное послевоенное будущее, теперь недалекое уже. Но тут ничего не получилось, и не потому, что она не любила загадывать, давно отвыкла от радужных мечтаний. Просто для будущего не было точки опоры, оно не виделось, не вырисовывалось, как не получается контуров воображаемого дома без фундамента.
Ефросинья не могла себе представить будущего без Николая.
…Как и предусматривалось плановой таблицей полетов, самолет стартовал ровно в два часа дня. Весь маршрут, заранее рассчитанный и проложенный на карте, напоминал огромное вытянутое кольцо: в одну сторону – ко Львову, он выглядел длиннее и проходил над труднодоступным районом, над еще заснеженными хребтами. Обратный путь значительно спрямлялся, шел в основном над широкими долинами, но зато ночью. Объяснялось это тем, что днем тут лететь было опасно: на лесных хуторах еще прятались недобитые бандеровцы и местные эсэсманы из разгромленной дивизии «Галичина».
Весь полет Ефросинья помнила о письме, лежащем в нагрудном кармане. Усмехаясь, вспоминала разные строчки из него, удивлялась самому Полторанину: как он теперь чувствует себя в роли председателя того самого сельсовета, куда его в предвоенные годы не раз доставлял участковый милиционер «за непристойное поведение в кино и на клубном крыльце»? Не могла Ефросинья вспомнить сельсоветского делопроизводителя Анну Троеглазову, которую отец, ефрейтор Троеглазов, когда-то называл «Нюрка-младшенькая», Троеглазовых в Черемше было полсела, да к тому же сплошные девчонки. Только у дядьки Устина – пятеро девчат, у тетки Матрены – пятеро тоже. Девичник… А Нюрка, видать, молодец – старательная, аккуратная. Помнится, письма отцу под Харьков (он служил в батальоне аэродромного обслуживания) присылала еженедельно, и каждое – без помарок, без единой ошибки, написанное с четким наклоном, как школьный диктант. Теперь вот в секретари-делопроизводители вышла девчушка…
Внизу в солнечном просторе распластались горы, укрытые синеватым ковром густых ельников. Сладко вдруг кольнуло сердце: а ведь такое однажды уже было в ее жизни! Прикрыв глаза, Ефросинья увидела себя на скалистой вершине горы Золотой: так же ласково припекало заходящее солнце, а под ногами в прозрачном мареве – хребты до самого горизонта, будто остановленные, навечно застывшие морские волны. И еще вспомнила: такой же льдистый, пахнущий хвоей резкий ветер бил ей тогда в лицо.
Алтай и Карпаты… Они оказались удивительным образом соединены, связаны в ее судьбе одной и той же, как и во все эти годы, единой пятидесятой параллелью, курсом, который и теперь светился на картушке полетного компаса.
Гудел мотор, искрились просветленные дали, изредка под самым крылом проплывали снеговые вершины – не чисто-белые, а уже подтаявшие, причудливой формы, похожие на случайные, брошенные невпопад заплаты. Левее Ужгорода, от перевала, где просматривалась полоска горной дороги, навстречу самолету взметнулись было веером желтые трассы зенитного «эрликона», однако Ефросинья тут же ушла от них резким скольжением, затем снова набрала высоту и поднялась на свой предельный потолок. Оставшаяся часть маршрута прошла спокойно.
На подходе ко Львову Ефросинья встала в круг, издали примериваясь к знакомому аэродрому: он был забит самолетами. Не стоило лепиться на взлетно-посадочную бетонку вместе с бомбардировщиками, мешать им, поэтому она плавно притерла свою «тридцатку» на краю летного поля, на сухую ровную лужайку. Потом также скромненько зарулила на дальний фланг самолетной стоянки и выключила мотор.
Вылезла на крыло, сдернула шлем – теплынь, душистая весенняя благодать! Здесь и ветерок был особенный, приятный, пахнущий мирной безмятежностью. Позавидовала бомберам: слетали на ночь, отбомбились, и отдыхай себе, как у Христа за пазухой, на небо не гляди – никаких воздушных тревог, ни «мессеров», ни «юнкерсов». Немцев тут давно от этого отучили, не то что в Словакии, где гитлеровские стервятники все еще опасно огрызаются.
Просекову ждали: минуту спустя у самолета затормозил «виллис». Пожилой молчаливый капитан привез механика и часового, сначала проинструктировал обоих и только потом пригласил Ефросинью в машину, повез в штаб.
Через час она уже освободилась, пообедала в летной столовой, но от отдыха в предоставленной комнате отказалась. Грех было бока пролеживать в такой славный апрельский вечер, да и, честно говоря, уж очень ее тянуло побродить у аэродромного здания, у стационарного КДП[50]50
Командно-диспетчерский пункт.
[Закрыть], —здесь так много напоминало о недавнем прошлом!..
Вот тут, у этого гранитного парапета, в октябре прошлого года она вышла из «доджа», на котором полковник Дагоев украл ее из госпиталя. Кругом еще много было развалин, разрушенным лежало и это левое крыло штабного здания. Ефросинья вспомнила: груды кирпича, осыпи стен, густо присыпанные кленовым листопадом, показались тогда ей какими-то старыми, почти древними руинами. Теперь ничего похожего: стекло и бетон, новенькие полированные двери, перила. Только тот же пятнистый, выщербленный осколками каменный парапет.
Она навсегда запомнила осенний аэродром: сырой воздух, запах мокрых листьев и рулящая в реве моторов грозная дагоевская «пешка». Этот рев был для нее наполнен сплошным ликованием – она возвращалась в авиацию, она рождалась заново!
Ефросинья сняла кожаную куртку, перебросила через руку, разглядывая себя в огромном зеркальном стекле штабного вестибюля. Грустно усмехнулась: похудела, сдала, заметно сдала… Да и постарела, пожалуй, не зря же в последнее время от комплиментов отвыкать начала – редкими они стали в ее адрес. А может, мужики-летчики посерьезнели к концу войны?..
Смешно получается. Истинно по-бабьи: когда закидывались на нее – не нравилось. А теперь вроде бы и жалко, вроде чего-то не хватает, недостает.
Николая не хватает, если уж говорить честно и по-серьезному…
Слева через ворота на аэродром ворвалась зеленая санитарная машина, лихо развернулась, подвывая сиреной, и встала прямо напротив Ефросиньи. «Чего это их сюда принесло? – удивилась она. – Ежели срочный раненый, так везут прямо к самолету…».
Но никакого раненого, оказывается, не было, просто шофер-лихач подвез свое медицинское начальство: из кабины выскочил полковник в узких серебряных погонах, подхватил небольшой чемодан и направился к Ефросинье, делая знаки: дескать, один момент, надо навести справку.
А Ефросинья враз похолодела, приросла к месту: полковник в мятой фуражке был не кто иной, как главврач того самого госпиталя, из которого она сбежала полгода назад! Конечно он: седой, краснощекий, носатый. Да и не могла она ошибиться в человеке, который трижды резал ее на операционном столе.
«Пропала!..» – ахнула она, зачем-то поспешно напяливая куртку. Бежать было поздно, полковник уже приближался, изумленно щуря глаза.
– А, моя прелестная пациентка! Вот так встреча! Ну здравствуйте! – Полковник пожал руку так крепко, что Ефросинья чуть не вскрикнула.
И как ни странно, эта боль в руке сразу вернула ей спокойствие, она даже насмешливо подумала: «Ну и хваткий хирург – от такого не убежишь!»
Полковник расстегнул шинель, помахал в лицо донышком фуражки, пожаловался:
– Духота! А я вот по-зимнему экипировался. Так рекомендовали. Лететь, сказали, далеко и высоко. А на высоте холод. Даже мороз. Это верно?
– Кому как, – сказала Ефросинья. – И смотря на каком самолете. На моем – холодно.
– Уж не с вами ли я полечу?
– Вряд ли. – Ефросинья пригляделась к доктору, припоминая недавний инструктаж в аэродромном штабе: с пассажиром рекомендуется не разговаривать, никаких вопросов не задавать. И вообще, о полете никаких сведений никому не разглашать. Нет, этот полковник не похож на ее будущего таинственного пассажира. – А вы, извините, далеко ли направляетесь, товарищ полковник?
– Под Берлин, голубушка. Командирован для срочной операции. Там, видите ли, в районе города Тельтов, тяжело ранен командарм – один из виднейших наших генералов. Абсолютно нетранспортабелен. Поэтому я лечу.
– Нет, к сожалению, это не мой маршрут, – сказала Просекова. – Вы, наверно, полетите на Ли-2 или на бомбардировщике Ил-4. Это высотные машины, в них действительно холодно. Но не беспокойтесь: вам дадут унты и, возможно, меховой комбинезон.
– Спасибо, голубушка! – Полковник оглядел Ефросинью, удовлетворенно чмокнул губами: – А вы неплохо выглядите! Даже хорошо. Значит, подлатал я вас успешно, хотя, признаюсь, считал вас уникальным пациентом: ваш тазик, извините, мне пришлось собрать по косточкам. Стало быть, летаете в тылу, голубушка?
– Никак нет, товарищ полковник. Я боевой летчик, командир эскадрильи связи. Здесь, во Львове, оказалась случайно. Прилетела по заданию. А вообще воюю в Чехословакии, скоро собираемся брать Прагу.
– Превосходно, голубушка, – похвалил полковник. – Я рад за вас, вижу – вы уже в чине лейтенанта. Только, советую вам, остерегайтесь тряски и, боже упаси, различных падений. Помните о своем тазобедренном комплексе – он у вас смонтирован. Хоть и надежно, но… как говорят: береженого бог бережет.
– Постараюсь, товарищ полковник.
– Передайте привет вашему мужу, полковнику. Энергичный мужчина! Кстати, скажите ему, что, как человек, превыше всего ставящий дисциплину, я все-таки послал на вас, беглянку, розыск и предупреждаю: в ближайшее время и вы и ваш муж будете иметь крупные неприятности. Вот так, голубушка.
– Уже имели, товарищ полковник! – рассмеялась Ефросинья. – И я, и полковник Дагоев. Только вы ошиблись: он мне вовсе не муж.
– Вот как? – удивился хирург. – Но насколько я помню, в вашем деле была запись о замужестве?
– Так точно. У меня есть муж, только он не летчик, а пехотинец, комбат. – Ефросинья помедлила, тяжко вздохнула, сразу меняясь в лице, – Потеряла я его, товарищ полковник… В прошлом году здесь неподалеку, в Прикарпатье, после моего ранения. До сих пор ни слуху ни духу…
– Ну-ну, не расстраивайтесь! – утешил доктор. – Найдете, непременно найдете! Я нисколько не сомневаюсь: такой человек, как вы, обязательно найдет! Вот война закончится и отыщете друг друга, встретитесь. Желаю вам этой встречи.
– Спасибо, товарищ полковник! – Ефросинья устыдилась, вспомнив, как струсила, собралась удариться в бега при неожиданном появлении доктора-хирурга. А он вот оказался толковым, душевным человеком, – Вы позвольте, я чемоданчик поднесу и провожу вас к дежурному по полетам?
– Проводить – пожалуйста. А чемоданчик, извините, я сам снесу. Он, голубушка, тяжеловат – с инструментом. Ну и потом, я же мужчина, черт побери, и должен при всех ситуациях оставаться рыцарем!
Уже прощаясь в штабном коридоре, полковник написал на блокнотном листе адрес, вручил его Ефросинье:
– Вот моя квартира в Москве, после окончания войны обязательно заезжайте в гости с мужем. Моя жена, кстати, тоже сибирячка. Вот тогда и разопьем армянский коньяк, который вы мне оставили в госпитале после вашего бегства. Я его приберег именно на этот случай.
В сумерках, в начале десятого, Ефросинья по сигналу с КДП завела и прогрела мотор, затем вырулила к старту, встала рядом с бетонной полосой. Вскоре приземлился Ли-2, шедший на посадку с уже включенными фарами. Прибывшего пассажира сопровождали двое. У Ефросиньиной «тридцатки» они помогли ему надеть парашют, заботливо поддерживали, когда он, крепкий, плечистый, крутошеий, забирался в кабину самолета. «Чего его обхаживают, как немощного инвалида? – неприязненно подумала Ефросинья. – Мужик дюжий, об лоб хоть поросят бей, а они за локотки поддерживают… Видно, важная персона, ежели по такой срочной эстафете передают…».
Она тут же взлетела, чуть прижала машину, наращивая скорость, и пошла в темень, на высоту. Маршрут Ефросинья хорошо знала, потому обратный полет прошел гладко, под уверенное и спокойное гудение мотора. Справа из-за облаков подсвечивала луна, и в переднем зеркале Ефросинья смутно видела крупную туго обтянутую шлемом голову своего пассажира. За все время полета она так и не заметила, чтобы он изменил позу или шелохнулся: сидел недвижно, будто манекен.
Ефросинья стиралась не думать о пассажире: какое ей до него дело? Приказано, – значит, везет, а то, что он сидит смирно, вроде шкворня торчит в задней кабине, так опять же плохого в этом ничего нет. Другие вон, впервые оказавшись на самолете, всю дорогу вертятся, пялятся по сторонам или болтают без умолку – с непривычки, от нервного возбуждения. Этот, видать, не нервный – только и всего.
А вообще, честно признаться, Ефросинья чувствовала к молчуну-незнакомцу некое странное и сильное предубеждение, похожее на брезгливую неприязнь. Вот так бывало в тайге: интуитивно, совсем неосознанно, каким-то шестым чувством, вроде бы собачьим «верхним нюхом» она способна была угадать затаившегося в пихтаче зверя, невидимого, но близкого. И почти никогда не ошибалась…
Нечто похожее испытывала и сейчас. А потом, уже над своим аэродромом, она с удовлетворением усмехнулась, поняв, что была права: луч посадочного прожектора ярко осветил самолет, и, бросив взгляд в зеркало, Ефросинья вздрогнула, увидав под распахнутым комбинезоном на шее пассажира черно-белый Железный крест. Немец!
На ночном старте «эстафету» принимала дагоевская «пешка» – она стояла с работающими моторами, уже готовая к взлету. Полковник Дагоев, приняв на борт странного немца, успел лишь помахать Ефросинье из кабины, откинув плексигласовый фонарь. Что-то крикнул, но слов разобрать было нельзя.
…На базу экипаж полковника Дагоева не вернулся. Утром Ефросинье рассказали в штабе, что дежурный радист принял сигнал командирской «пешки»: «Вышел на объект, задание выполнил», потом последовали обрывки фраз башенного стрелка, из которых можно было понять, что бомбардировщик атакован ночными немецкими истребителями. На этом связь оборвалась.
Ефросинья с содроганием вспомнила этот черный Железный крест на шее пассажира, блестевший в темноте эмалью затаенно и хищно, как змеиные глаза…
8
В ночь перед поездкой штандартенфюрер Ларенц еще раз, ориентируясь по карте, детально продумал предстоящий маршрут: Нордхаузен, Эрфурт, Бамберг, Нюрнберг, Мюнхен, Зальцбург – в общей сложности что-то около шестисот километров. Разумеется, в мирное время по исправным автострадам на это ушло бы не более суток, но сейчас акция выглядела архисложной, даже опасной. Учитывая разрушенные дороги, забитые сплошным потоком эвакуационных машин, спешно маневрирующими войсками, толпами беженцев, учитывая к тому же водные преграды на пути (а их – средних и крупных рек – более десятка, в том числе Дунай. Сохранились ли на них мосты?), следовало как минимум планировать неделю. При условии, если автоколонну где-нибудь не засекут с воздуха и не разбомбят американские или английские самолеты, безнаказанно бороздящие сейчас небо Германии на всех высотах и направлениях.
Кое-что еще не готово, однако медлить ни минуты нельзя – завтра утром старт.
Фронтовая обстановка на западе с каждым днем принимает все более угрожающий характер. Форсировав в конце марта Рейн – на севере в районе Везеля и на юге у Оппенгейма, – союзники крупными танковыми силами вторглись в глубь страны и фактически зажали в кольцо весь Рур, полностью окружив группировку армий «Б». Можно лишь посочувствовать ее командующему фельдмаршалу Моделю, который еще недавно слыл одним из наиболее способных полководцев вермахта.
Ларенцу приходилось видеть его раньше, в том числе в прошлом году в Польше, когда Модель принял там от снятого с поста Эриха фон Манштейна войска потрепанной группы «Юг» (она стала почему-то называться «Северная Украина»!). Крикливый и несдержанный, Модель, будучи аристократом, обрушивал на головы провинившихся офицеров самую что ни на есть площадную солдатскую брань. Ларенцу особенно импонировала жесткость фельдмаршала, скорого и крутого на расправу. Интересно, кого он на этот раз расчихвостит за поражение? Может быть, самого себя?
А между тем Восточный фронт пока сохраняет стабильность… Это настораживало. То, что русские готовятся к решающему удару, не вызывало сомнения. Не сомневался Лaренц и в способности русских быстро прорвать «несокрушимую оборону по Одеру – Нейсе», хотя совсем недавно обергруппенфюрер Фегелейн горячо уверял его в обратном.
Просто Макс Ларенц по-иному, более реально оценивал силы русских, ибо в отличие от штабиста Фегелейна, проведшего всю войну в адъютантах, имел несчастье лично не один раз понюхать фронтового пороха. Однако и тогда, в имперском бункере, и сейчас Ларенца удивляло не эта заведомая недооценка противника, а совсем другое. Неужели фюрер и вся ставка оберкомандовермахт действительно допустили столь крупный роковой просчет, всемерно усилив не берлинскую группировку, а бросив лучшие войска, в том числе танковый таран вермахта—6-ю танковую армию СС, на юг, в Чехословакию, Венгрию, Австрию? Может, и в самом деле судьбу войны будет решать мощнейшая группа армий «Центр» фельдмаршала Шернера?
Не надо быть стратегом, чтобы понять абсурдность такого предположения. Но тем не менее… факт. А смысл все-таки был – Ларенц только теперь это понял! Ну конечно, этот маневр, как и все мероприятия с Альпийской крепостью, бьет в одну цель ожидаемого фюрером крутого поворота войны. Оставить, закрепить за собой юг страны, а равнинный север, благоприятный для действия танковых масс, отдать в качестве оперативной арены для «войны столкновения», даже пожертвовав для этого Берлином! Пусть друзья-союзники, встретясь на линии Эльбы, сшибутся лбами в яростной, взаимоистребляющей схватке.
Ларенц даже вскочил, нервно зашагал но комнате, когда эта неожиданная догадка пришла ему в голову. Впрочем, скоро остыл: человек, рациональный по натуре, он не любил мистику. А здесь попахивало мистикой, откровенной авантюрой, пусть даже освященной гениальным предвидением фюрера. В конце концов, что значит фюрер в начинающемся кровавом хаосе, в предрешенной агонии государства, что может предпринять он, уже замурованный в бетонное подземелье, где пахнет ржавым железом и канализационными нечистотами?..
Надо думать о себе – маленькой пешке, второпях брошенной на поле проигранного сражения. Розовые горизонты и голубые миражи высокой политики не для него, не о них надо думать сейчас, а поминутно помнить зловещее предостережение древних: «Vae victis!»[51]51
«Горе побежденным!» (лат.)
[Закрыть]
Да, надо было думать о себе, и в первую очередь о предстоящем трудном путешествии, ибо успех его был самым непосредственным образом связан с будущим Макса Ларенца, сегодня – штандартенфюрера СС, а завтра (да поможет провидение!) – какого-нибудь преуспевающего коммерческого дельца в далекой знойной Аргентине. А почему бы и нет? Ведь эти контейнеры, и особенно стальной сейфик с чертежами, – такой ходовой товар, за который расчетливые янки не пожалеют кучу своих зелененьких долларов. Кого другого, а уж их-то наверняка заинтересует трансатлантический «динамитный метеор», как с содроганием называют англичане немецкие боевые ракеты.
Вся штука в том, чтобы без помех и без потерь доставить автопоезд в Альпы и надежно запрятать там груз. Тайник станет тем заветным ключиком, которым Макс Ларенц отопрет замок любого плена, двери любого государства. Он будет единственным хранителем драгоценного «ракетного ларца», потому что обергруппенфюрера Фегелейна уже сейчас можно сбросить со счетов (пусть он попробует выбраться из Берлина, когда русские начнут свое последнее наступление!).
Что касается «войны столкновения», то он, Ларенц, в нее ни капли не верит, хотя всякое может случиться в этом бредовом мире. Но черт побери, пусть даже она произойдет – Ларенц ничуть не проигрывает и в таком варианте!
Штандартенфюрер захлопнул альбом с дорожными картами, взглянул на часы: на одиннадцать ночи назначена встреча с ракетчиком доктором Грефе. Пора идти.
Этот визит Ларенц предусмотрел еще в Берлине. Развязный неряха инженер был по-прежнему неприятен штандартенфюреру и две-три деловые беседы, произошедшие между ними в последние дни здесь, в «Миттельбау-Дора», не развеяли, ничуть не уменьшили взаимной неприязни. Но следовало быть выше предубеждений, более того, стоило пойти на поклон. Хотя бы ради чисто технической консультации, в которой Ларенц крайне нуждался. При своей неприглядной внешности и хамовитости инженер Грефе, нужно признать, был человеком исключительной эрудиции, а в вопросах техники, вообще всего того, что касалось ракет, он мог переплюнуть самого Вернера фон Брауна. Так говорили в «Хайделагере», так говорили и здесь все те, кто был причастен к созданию и испытаниям «оружия-Фау».
Как и ожидал Ларенц, доктора он застал полупьяным. Грефе сидел у радиоприемника, держа в руке стакан с недопитым спиртом, нещадно чадил сигарой и слушал визгливую джазовую музыку. Увидав вошедшего Ларенца, он чуть приподнялся в кресле, но не затем, чтобы шагнуть навстречу, просто стряхнул с живота кучу сигаретного пепла. Помахал рукой, приглашая:
– Идите сюда, Ларенц! И слушайте джаз. Это наш с вами завтрашний день. Надо привыкать. Вы что, не согласны?
– Я пришел по делу, доктор, – сухо сказал штандартенфюрер.
– К черту дела! – зарычал инженер, – Никаких дел, я сегодня намерен хорошенько напиться! И знаете почему? У меня теперь никаких проблем. Никаких, Ларенц! Хо-хо! Янки только что объявили по радио: всем специалистам-ракетчикам предлагают немедленно сдаться в плен за приличное вознаграждение. А потом – полная свобода предпринимательства! Вы слышите, Ларенц, они говорят: о’кэй! Это здорово!
Грефе отхлебнул из стакана, хрюкнул и помахал сигарой перед носом штандартенфюрера.
– А вот о вас, эсэсовцах, они не говорят ничего хорошего. Понимаете, ни-че-го! У нас с вами теперь разные ставки, Ларенц!
Ларенц побагровел, едва сдерживая себя. Ему очень хотелось вот так же пренебрежительно сунуть под нос предписание, подписанное фюрером, а потом вынуть из кобуры пистолет и увести с собой этого пьяного негодяя. Предписание давало чрезвычайные полномочия, вплоть до расстрела любого паникера или саботажника. «Да, любого, – подумал штандартенфюрер, – Но только не Грефе, хоть он и ведет себя похуже злостного саботажника. Грефе нужен мне самому, очень нужен, к сожалению…».
– Между прочим, ваш шеф-конструктор Вернер фон Браун имеет звание штурмбанфюрера СС, – сказал Ларенц. – Но не будем спорить и торговаться насчет наших ставок, герр доктор. Время покажет. Вы мне обещали дать совет по комплектованию автоколонны. Я пришел, чтобы услышать его.
– Обещал, – пыхнул дымом инженер. – Но сначала я должен знать пункт назначения. Ведь вы едете не в Зальцбург, как записано в маршрутной карте, а дальше. Верно?
– Допустим.
– Не допустим, я должен знать точно, герр Ларенц! По-моему, вы едете в Бад-Ишль и даже дальше. А я эти места хорошо знаю, и без моего совета вы просто застрянете со своим автопоездом или где-нибудь в ущелье полетите к чертям под откос. Это же Альпы!
– Предположим, что я еду, как вы говорите, в Бад-Ишль и даже дальше. Что из этого следует?
Доктор допил стакан, взял с подоконника бутылку, однако наливать не стал, раздумал. Равнодушно сказал:
– Мне, конечно, плевать на всю вашу затею… Но ракету жалко: это единственный оставшийся экземпляр. Я догадывался, что вы повезете ее к озерам Грундл и Топлицзее, на берегах которых находится секретная испытательная станция. Я работал там в сороковом году, жил на «вилле Рота». Так вот, герр Ларенц, мой вам совет: пятую машину с удлиненным прицепом не берите, оставьте здесь. Ее габариты не по тамошним дорогам, особенно учитывая крутые повороты. Три горных перевала, понимаете?
– Мне предписано взять полный комплект ракеты, герр доктор.
– Ну и берите! – буркнул Грефе, – Только я вам говорю: к Топлицзее не доберетесь. Берите!
«Дьявол его знает… – засомневался Ларенц. – Может, совет свой он дает с определенным смыслом. Скорее всего, так оно и есть. Например, доктору Грефе самому очень нужен груз этой пятой машины. Но зачем? Ведь совершенно точно известно, что все специалисты-ракетчики во главе с фон Брауном послезавтра тоже эвакуируются в Альпийскую крепость, а остающаяся здесь техника подлежит уничтожению. С другой стороны, толстяк Грефе явно заинтересован в том, чтобы ракета А-9 оказалась в Альпах – не зря же он в минувшие дни с такой тщательностью сам контролировал погрузку каждого контейнера».
– Что вы раздумываете, чего мнетесь, Ларенц? – сердито набычился доктор, – Полагаете, что я собираюсь вас надуть? Неужели вам непонятно, что громоздкая труба – корпус второго отсека ракеты, в сущности, не представляет никакой технической ценности? Это просто топливный отсек, кроме пустых баков, трубопроводов да изоляционного стекловолокна, там ничего стоящего нет. Изюминка трансатлантической А-9 в ее двигателях и, конечно, в сложнейшей аппаратуре третьего – приборного отсека. Все это находится в контейнерах четырех ваших машин. Зачем рисковать всей акцией ради какой-то пустой длинной трубы? Вы понимаете меня?
Разумеется, Ларенц понимал. Но его сейчас смущало другое: уж слишком явно и напористо проявляет Грефе свою заинтересованность в предстоящем рейде, прямо прет напролом… Что и кто кроется за этим? Один ли Грефе или в компании с кем-то из своих коллег-ракетчиков, а может, в паре с самим «ракетным гением» Вернером фон Брауном? Нет, такие контакты отнюдь не противоречили личному плану штандартенфюрера, он лишь опасался, как бы подобное сотрудничество не зашло слишком далеко, не обернулось прямым ущербом ему самому…
Уж очень хочется доктору Грефе знать не только маршрут автопоезда, но и, конечно, координаты будущего «ракетного клада». Посмотрим, какие карты он выложит, какую поставит ответную ставку…
Грефе покрутил ручку радиоприемника, нашел Лондон и подмигнул Ларенцу: английский диктор патетически объявлял о том, что «отважные парии Паттона нацелились на Кассель, а танковые соединения бесстрашного фельдмаршала Монтгомери вырвались на Вестфальскую низменность…».
– Вы напрасно воображаете себя, Ларенц, этаким принцем на фарфоровом горшке! Меня ваши железки всерьез не интересуют. Я для них ценен сам по себе, – Доктор показал пальцем на радиоприемник, затем этим же пальцем постучал по своему загорелому лбу: – То, что здесь, их интересует, а не ваш контейнерный хлам! Но я, черт побери, добрый человек и в своей доброте могу пойти еще дальше. И могу порекомендовать вам место на Топлицзее – глубоководное, с отличным береговым подходом. Там не только можно быстро, надежно затопить контейнеры, но и легко извлечь их потом в случае необходимости. Цените мою доброту, Ларенц! Хо-хо!
«Он или слишком пьян, или просто издевается, – подумал штандартенфюрер. – А может, этот хам так своеобразно – открыто, по-базарному – ведет свои торг? В таком случае следует прямо спросить, что он предлагает взамен координатных данных ракетного тайника».
Однако Ларенц на этот шаг все-таки не решился, ибо понимал: рано. А самое главное – неизвестно, стоит ли кто за спиной Грефе или он предпочитает действовать в одиночку? У Ларенца к тому же был заранее припасен еще один козырь, который именно сейчас стоило выложить. Он небрежно сказал:
– Я тоже отношусь к вам по-доброму, герр доктор. И хочу ответить взаимностью. Мне стало известно в берлинских верхах, что на случай полного военного краха по соответствующим каналам отдан приказ не только об уничтожении всех материальных ценностей рейха, но и о ликвидации крупных ученых, в первую очередь специалистов-ракетчиков. Я сообщаю это вам строго конфиденциально, только между нами.
