Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

ГЛАВА 9

ПЕРЕГОВОРЫ В КАЛИФОРНИИ

Июнь 1973 года. Сан-Клементе, Калифорния. Резиденция Никсона «Ла Каса Пасифика»

На базу морской пехоты Эль-Торо советский Генсек вылетел вместе с американским президентом бортом Air Force One. Внутреннее убранство никсоновского Boeing 707 произвело на Брежнева колоссальное впечатление: оно разительно отличалось от его новенького – функционального, но крайне аскетичного Ила. Ливрея была разработана в шестидесятых культовым дизайнером Раймондом Лоуи в тесном сотрудничестве с первой леди Жаклин Кеннеди, Никсон ничего менять не стал. А вот интерьер главного лайнера Соединенных Штатов был полностью переделан под руководством самого президента, который не любил открытых пространств, и напоминал убранство роскошного особняка.

Леонида Ильича поразило наличие полноценных трехкомнатных апартаментов со спальнями, душевой и гардеробной, конференц-зал на двенадцать персон, глубокие кожаные кресла для отдыха, бар с напитками на все вкусы и две современные кухни, способные обеспечить пятьдесят пассажиров изысканной ресторанной едой. Но самое сильное впечатление на Генсека произвел суперсовременный летающий командный центр, на борту которого установили пятьдесят шесть телефонов, защищенную телетайпную связь и передовые системы шифрования для управления ядерным арсеналом США в полете.

Калифорнийская природа тоже оказалась совсем непохожа на все, что Генсек видел ранее. В отличие от Вашингтона с его изнуряющей тридцатиградусной жарой, в Сан-Клементе царила приятная прохлада – около двадцати двух градусов и освежающий океанский бриз. Дневная температура в эти дни даже на самом пике не превышала плюс двадцати четырех. Погода настолько располагала к неформальному общению, что Ричард Никсон и Леонид Брежнев много времени проводили на открытом воздухе, обмениваясь мнениями во время прогулок по уютным дорожкам поместья «Ла Каса Пасифика» прямо на фоне искрящегося под солнцем Тихого океана.

Шел седьмой день официального визита Леонида Ильича в США. На закрытой встрече в калифорнийском кабинете президента не было ни стенографистов, ни советников – только переводчик Виктор Суходрев, дипломат Джозеф Сиско и четверо главных игроков мировой политики: Генеральный секретарь Брежнев, министр иностранных дел СССР Андрей Громыко, президент США Ричард Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер. Несмотря на схожесть характеров лидеров и достигнутый прогресс, на повестке дня все еще оставались сложные вопросы.

Брежнев сидел, откинувшись на спинку глубокого, удобного кресла, и с явным неудовольствием крутил в руках незажженную сигарету. Напротив него, закинув ногу на ногу и неестественно прямо держа спину, расположился Никсон. Рядом с президентом, положив на колено кожаную папку, сидел Киссинджер. Массивные очки в роговой оправе помогали ему скрывать глаза. Громыко, как всегда безупречно застегнутый на все пуговицы – в прямом и переносном смысле, – выбрал место по правую руку от советского лидера.

– Дик, – Брежнев в конце концов положил сигарету на журнальный столик и посмотрел Никсону прямо в глаза. Его голос звучал хрипло. – Мы с тобой подписали хорошее соглашение о предотвращении ядерной войны. Мы много говорили о разрядке. Но давай начистоту, по-нашему, без этих их дипломатических… реверансов. Нас в Москве серьезно беспокоит один вопрос… Эти ваши танцы с Пекином.

Никсон едва заметно вздрогнул, его пальцы сильнее сжали край подлокотника. Он бросил быстрый взгляд на Киссинджера, но тот и бровью не повел.

– Леонид, – Никсон попытался улыбнуться, придав голосу максимальную степень доверительности. – Мой визит в Пекин в прошлом году и наши контакты с Мао Цзэдуном – это не попытка построить заговор против Советского Союза. США лишь нормализуют отношения с крупным азиатским соседом. Это работа ради всеобщей стабильности, не более.

– Работа ради всеобщей стабильности? – Громыко слегка подался вперед. – Нормализация отношений не требует конфиденциального обмена разведывательной информацией, господин президент. Нам известно, что доктор Киссинджер во время своих визитов в Пекин обсуждал с Чжоу Эньлаем чувствительные нюансы дислокации советской группировки войск на дальневосточной границе. Это не нормализация. Это попытка использовать «китайскую карту» для давления на нас, в том числе на переговорах в Вене по сокращению вооружений.

Киссинджер хищно улыбнулся, поправил очки и произнес своим низким, слегка скрипучим голосом с немецким акцентом:

– Господин министр, вы явно переоцениваете глубину наших пекинских дискуссий. Китайцы крайне подозрительны. Они панически боятся превентивного удара со стороны СССР. Мы лишь пытаемся успокоить их, чтобы избежать крупного регионального конфликта, который мог бы втянуть в себя и Соединенные Штаты. Наша цель – баланс сил.

– Баланс сил, Генри, – Брежнев перебил советника по национальной безопасности, стукнув ладонью по столу, – это когда стороны уважают интересы друг друга и придерживаются достигнутых договоренностей. А вы поощряете антисоветизм Мао, льете воду на его мельницу. Вы хотите за спиной Москвы выстроить ось Вашингтон – Пекин, чтобы держать нас на коротком поводке. Думаете, мы в Кремле этого не видим? Вы требуете вывода советских войск из Европы, а сами потихоньку открываете второй фронт в Поднебесной. Это никуда не годится! Да и вывести их мы можем только на Дальний Восток. Председателю Мао это понравится?

Никсон выглядел изможденным. Напряженный график последних дней, и особенно ночные посиделки с советским Генсеком, который продолжал жить по московскому времени, совершенно выбили его из колеи. Киссинджер даже высказывал опасения, что Брежнев делает это намеренно, чтобы утомленный ночной работой президент легче шел на уступки. Да и тень Уотергейтского скандала не добавляла Никсону душевного равновесия. Из этого визита ему требовалось извлечь максимум. Только сейчас американский лидер по-настоящему почувствовал, насколько сильно у него связаны руки.

– Леонид, поверь мне, – слегка подавшись вперед, Никсон решил апеллировать к личным отношениям. – Я никогда не сделаю ничего, что поставит под угрозу наши с тобой договоренности и разрядку. Мы добились главного – перешли к осознанной политике ядерного сдерживания. Показали всему миру, что даже противоборствующие системы могут договориться, если захотят. Никаких тайных военных союзов с Китаем против СССР не будет. Я даю тебе слово президента США. Но и вы должны понять наше положение: мы вышли из Вьетнама, американское общество требует мира в Индокитае.

– Мы высоко ценим ваше слово, господин президент, – снова вступил в диалог Громыко. – Но политика государств измеряется не словами, а делами. Если США продолжат снабжать Пекин геополитическими авансами и технологиями, которые могут быть использованы против СССР, это поставит под удар сложившийся баланс сил в мире. Мы просто не найдем достаточных аргументов для советского народа в пользу дальнейшей разрядки. И будем вынуждены искать союзников в Европе.

– Вы это уже сделали, – усмехнулся Киссинджер, намекая на Федеративную Республику.

– А что мы сделали, Генри? – Брежнев даже повысил голос. – Дали вашему протекторату миллиардные контракты, тысячи рабочих мест и дешевый советский газ, чтобы через год на дорогах Америки появилось еще больше отличных немецких автомобилей? Так мы и вам предложили роскошный экономический пакет. Кстати, представители ваших деловых кругов его высоко оценили. Но для того, чтобы это стало реальностью, нужна политическая воля. А вот ее-то я как раз и не вижу.

– Леонид, нам просто нужно время, – советник сдал назад.

– Генри, это ведь не первый раз, когда ты просишь отсрочку, – совершенно спокойно заметил Брежнев, хотя этот проныра уже давно действовал ему на нервы. – Вот и по Ближнему Востоку – что изменилось за год? Вон Громыко не даст соврать: вы оба даже не знаете, какой прогресс отметить в совместном коммюнике. А все потому, что никакого движения не было. Я ведь правильно понимаю, господин Сиско?

Киссинджер напрягся. Ближневосточное урегулирование по сравнению с торговыми преференциями для СССР действительно было слишком чувствительной темой. Любое неверное движение, любое неосторожное слово могли спровоцировать новую, куда более масштабную войну.

– Но я это понимаю, – продолжал Генсек. – Проблема, действительно, сложная. Сложнейшая проблема! И поэтому не выкручиваю вам руки. А вы полагаете, что с нами так поступать можно. Между тем ваши парни без воли Кремля до сих пор гнили бы во вьетнамских джунглях.

– Леонид, – Никсон сделал попытку разрядить обстановку, – мы, правда, ценим и осознаем роль Советского Союза в подписании Парижских соглашений.

– И поэтому затеяли дружбу против нас? – Брежнев разошелся не на шутку.

– Предлагаю сделать паузу и выпить немного виски, – вмешался находчивый Киссинджер.

Брежнев одобрительно кивнул. Ему и самому пора было немного расслабиться, в противном случае накал страстей грозил перерасти в международный скандал. Леонид Ильич подхватил со столика сигарету, о которой мечтал уже несколько часов, и закурил. В этой компании, он, на удивление, оказался единственным активным курильщиком.

Громыко и Киссинджер этой привычкой не грешили в принципе. Что касается Никсона, то в молодости он курил много и с удовольствием, особенно трубку – по свидетельствам очевидцев, президент мог выкуривать до восьми штук в день. Во время службы в ВМС США он перешел на сигары, а попав в Белый дом, и вовсе оставил это увлечение, лишь изредка позволяя себе пару затяжек после ужина. Чего нельзя было сказать о его супруге: Пэт Никсон так и осталась заядлой курильщицей, правда, никогда не делала этого на публике.

– Ну что, товарищи, – намеренно в советской манере обратился Генсек к американцам, – даже сигарету разделить не с кем, вот до чего докатились.

– Леонид, пожалуй я составлю тебе компанию, – широко улыбнувшись, произнес Никсон.

– Брежнев вытащил из кармана портсигар. Нажал на кнопку, но чуда не произошло: крышка не открылась.

– О, видишь, что придумали, – с досадой заметил Брежнев. – Портсигар с часовым механизмом. Специально для меня. Открывается один раз в час. Товарищи по партии берегут мое здоровье. Такое вот дело.

Брежнев покопался в другом кармане своего голубовато-серого пиджака из облегченной шерсти и вытащил оттуда пачку Marlboro. Он протянул ее своему американскому коллеге. Никсон у удовольствием прикурил. В последнее время он баловался сигаретами редко и никогда не делал этого на публике.

– Слушай, Дик, – Леонид Ильич ткнул пальцем в пачку, а что это у вас тут написано?

– Где?

– Да вот же!

– Ах это⁈ – Никсон рассмеялся. – Ты не поверишь, но это предупреждение: «Курение сигарет может быть опасным для вашего здоровья». Это я, кстати, подписал такой закон. Теперь производитель обязан предупреждать покупателя об опасности.

– Странно. И как же к этому отнеслись ваши деловые круги? – не преминул поддеть коллегу Генсек.

– Изначально речь шла о надписи «Курение убивает!», но табачное лобби настояло на «Курение сигарет может быть опасным для вашего здоровья», – ответил Никсон, внутренне радуясь возможности сменить тему.

– И на этом все? – не сдавался Брежнев. Он чувствовал, что здесь должен быть какой-то подвох.

– Нет, не все, – усмехнулся президент.

– Тогда я с удовольствием послушаю продолжение.

– В общем, Леонид, наши деловые круги на то и деловые, что даже из этого закона они умудрились извлечь выгоду, – вынужден был признаться Никсон.

– Какую же? – спросил Брежнев, потягивая виски. Ему действительно было интересно.

– Юридическую, финансовую и законодательную, – рассмеялся Никсон. – Их адвокаты стали использовать предупреждение на пачках как защиту от исков о компенсации вреда здоровью. Дескать, потребитель знал обо всем заранее, а курить или не курить – это его осознанный выбор и ответственность. А ведь речь идет о колоссальных суммах! Взамен производители получили федеральный закон, запрещающий местным властям вводить собственные ограничения.

– Да… – только и мог сказать Брежнев. – У нас такое в принципе невозможно.

Этот мир он только начал приоткрывать для себя, и ему было нелегко понять, как действуют механизмы рыночной экономики и американского общества, но было страшно интересно.

– Они извлекли выгоду даже с запрета на рекламу, – продолжил Никсон с улыбкой. – Поскольку ограничения коснулись всех игроков, табачные корпорации только за счет сокращения рекламных бюджетов сэкономили огромные деньги уже по итогам первого года. Это Америка!

Брежнев задумался о том, что в Советском Союзе и без всякой рекламы качественного курева вечно не хватало, но говорить вслух об этом не стал.

Осторожный стук в массивную дубовую дверь заставил всех обернуться. На пороге появился личный помощник Громыко. Нарушить встречу такого уровня без экстренной причины он бы не посмел, поэтому Андрей Андреевич не стал выражать недовольство. Извинившись перед присутствующими едва заметным кивком, министр поднялся со своего места и вышел в холл.

Помощник протянул ему депешу от председателя КГБ. Громыко быстро пробежал текст глазами. Основываясь на целом ряде источников, включая аналитическую справку советника Басова, Андропов рекомендовал полностью проигнорировать дипломатический демарш США в Вене. Требования Вашингтона по асимметричному выводу советских войск из Европы он оценивал как абсолютно немотивированные, а аргументы – как алармистские. Дальше шла приписка, в которой председатель добавлял уже от себя: «Это – проверка на вшивость».

Лицо Громыко осталось бесстрастным. Он аккуратно сложил депешу в папку, вернулся в кабинет и бесшумно опустился в кресло рядом с Генеральным секретарем. Никсон и Киссинджер, все еще смакуя виски, внимательно следили за движениями министра.

Громыко дождался, пока Суходрев закончит фразу, и протянул папку Брежневу. Леонид Ильич быстро ознакомился с шифровкой. Дойдя до слов о «проверке на вшивость», Генсек едва заметно приподнял бровь и бросил лукавый взгляд на затаившегося советника по нацбезопасности.

«Значит, снова блефуешь, чертов Генри», – подумал Леонид Ильич и плотоядно усмехнулся. Киссинджер почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

Брежнев демонстративно отложил пачку Marlboro, стряхнул пепел в хрустальную пепельницу, нарочито медленно потушил окурок и вернулся к основной повестке, но теперь его тон кардинально изменился. Неопределенность уступила место уверенности.

– Ну что, дорогой Дик, – Леонид Ильич посмотрел на Никсона с заговорщицкой усмешкой. – Покурили, отдохнули, теперь давайте вернемся к делу. Мы тут с Андреем Андреевичем получили свежие новости из Москвы. Наши товарищи в Политбюро очень внимательно следят за событиями. И, знаете, у них складывается впечатление, что вы пытаетесь увязать вещи, которые увязывать никак нельзя.

Никсон напрягся – он не понимал, о чем идет речь. Киссинджер замер с бокалом виски у губ.

– Когда-то мой отец говорил: 'Проси больше, получишь столько, сколько тебе нужно. Правда, Генри? – продолжал Брежнев. – Мы пошли на ядерный паритет не потому, что вы такие хорошие, а потому, что дальше тупик, который можно будет разрубить только по живому. Советский Союз лучше кого-либо на этой планете знает, что такое война на уничтожение, а вы восприняли это как слабость. Так получается? Решили проверить нас на прочность?

В калифорнийской резиденции Никсона установилась мертвая тишина.

– Одной рукой изображаете дружбу, а другой хватаете за горло? – рычал Генсек.

Громыко и сам не ожидал, что шифровка с Лубянки вызовет такую бурю. Ничего дипломатического в словах Брежнева не было, а контраст между славянской открытостью и внезапной непреклонностью произвел на американцев ошеломляющее впечатление.

Киссинджер перевел взгляд на Громыко. Он напрасно ожидал помощи от «Мистера Нет». Тот сидел с абсолютно непроницаемым, словно высеченным из камня лицом.

– Ты, Генри, хочешь сорвать Совещание по безопасности в Европе? Правильно я понимаю? – от ярости Брежнев стал говорить в нос еще сильнее. – Жаль. А какое отношение Соединенные Штаты вообще имеют к безопасности в Европе, а, товарищ Громыко?

– Леонид, – Киссинджер аккуратно поставил бокал на журнальный столик, стараясь, чтобы стук стекла не выдал его волнения. Он заговорил тише, добавив в свой скрипучий голос вкрадчивые, почти профессорские интонации. – Мы ни в коем случае не пытаемся подвергнуть сомнению твердость советской позиции или, как вы выразились, проверять вас на прочность. Соединенные Штаты исходят исключительно из реалий. Конгресс сейчас настроен крайне изоляционистски, некоторые сенаторы и вовсе настаивают на полном выводе американских войск из Европы…

– И чтобы этого не случилось, мы должны вывести свои? Серьезно? – Брежнев подался вперед.

Никсон, до этого молча куривший сигарету, почувствовал, что его советник по нацбезопасности не только потерял контроль над дискуссией, но и подставил администрацию. О том, что Советам выдвинули условия по Вене именно сейчас, президент не знал. Он понимал другое: если советская делегация прервет переговоры и уедет из Калифорнии без итогового коммюнике, пресса расценит это как полный крах его внешнеполитического курса. А вслед за этим Белый дом неминуемо накроет лавиной внутренних претензий. Никсон посмотрел на Киссинджера и понял, что спасать ситуацию придется самому.

– Леонид, давай вернемся к главному, – произнес президент, тщательно подбирая слова. – Мы с тобой уже вошли в историю. Договор по ОСВ, соглашение о предотвращении ядерной войны – это основа всего. Мы не можем позволить тактическим разногласиям в Вене разрушить этот фундамент. Если Москва считает наши предложения по асимметричному сокращению чрезмерными, мы готовы обсудить другие варианты.

Киссинджер недовольно округлил глаза.

Громыко, дождавшись паузы, раскрыл свою папку и ровным, монотонным голосом, не допускающим возражений, зачитал советские требования:

– Позиция Союза Совет Социалистических Республик остается строго в рамках предварительных договоренностей. Вопросы взаимного сокращения вооруженных сил в Центральной Европе – это предмет долгих, сугубо военных консультаций, которые не могут и не будут являться предварительным условием для проведения Совещания по безопасности в Европе. Любые попытки увязать эти два трека будут расценены нами как сознательное затягивание процесса разрядки со всеми вытекающими последствиями.

* * *

Июнь 1973. Международный аэропорт Кельн/Бонн

В семье советника Басова царило праздничное настроение. С минуты на минуту должны были появиться дорогие гости. Пока Альбина дома накрывала на стол, сам Константин Иванович встречал родственников в аэропорту Кельн/Бонн, куда они прибыли из Западного Берлина. И хотя визит высокопоставленного чиновника носил частный характер, среди встречающих замминистра был советский посол Истомин. В сопровождении сотрудника немецкой протокольной службы Кацолаповых провели в VIP-зал.

Арсения Дмитриевича и Алексея Федоровича связывали давние отношения и годы совместной работы. Мужчины были искренне рады видеть друг друга и обменялись крепким, совсем не протокольным рукопожатием. Но удовольствие от встречи не могло скрыть тревоги, которую испытывал Истомин: подобные внезапные вояжи были совершенно не в стиле осторожного замминистра. Тем не менее спрашивать напрямую Истомин не стал.

Обменявшись общими фразами, компания отправилась на стоянку, где их ждал представительский Mercedes-Benz W116. Роскошная машина, совершенно черная снаружи и светло-бежевая изнутри, лишь недавно сошла с конвейера, и пока мало какая дипмиссия могла похвастаться подобным авто в своем гараже.

Посольский шофер предупредительно распахнул заднюю дверь. Истомин предложил Мирославе Семеновне занять место в салоне.

– Знаешь что, Леша, – на правах старой приятельницы Кацолапова обращалась к главе дипмиссии на «ты», как, впрочем, и он к ней. – Езжайте вы с Сеней вдвоем в твоем «Мерседесе», а я лучше с зятем поеду. Давно не видела, соскучилась. И вам сподручней будет. В машине только лишнего не говори, – прошептала она ему в самое ухо. – Приедем к тебе на обед, там и посекретничаете.

Алексей Федорович передал Мирославу Семеновну в руки Стрельца. Последние слова супруги замминистра еще сильнее разожгли любопытство Истомина…