Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

ГЛАВА 6

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КРИЗИС

Леонид Ильич ждал реакции американской стороны на претензии, высказанные им в разговоре с Громыко. Старый партийный лис – Киссинджер не ошибся – намеренно поднял тему торговых преференций, зная, что разговор записывается. В отличие от многих других политиков, Брежнев придавал огромное значение личным контактам. Там, где его харизма не срабатывала, он предпочитал делегировать задачу коллегам.

В силу таинственности, с которой начиналось советско-американское потепление, отношения с Никсоном и Киссинджером приобрели особую степень приватности. В американском президенте Брежнев видел много общего, считал его склонным к нестандартным, авантюрным поступкам и жестоко ошибался, полагая, что американец обладает полной свободой в принятии решений.

Обе политические системы, правда – каждая по-разному, ограничивали полномочия своих лидеров. Оба лидера, давая завышенные обещания, искренне полагали, что смогут обойти возможные препятствия.

Пять минут назад переводчик Виктор Суходрев сообщил ему, что в программе дня наметились некоторые изменения – в частности, Генсека ждал совместный завтрак с американской стороной. «Сработало!» – удовлетворенно подумал Брежнев.

Завтрак сервировали на открытой веранде Aspen Lodge. На нарядном столе дымился кофе, стояли легкие американские закуски и свежие фрукты, но к еде никто не прикасался. Напряжение, царившее среди самых влиятельных людей мира, невозможно было скрыть за церемониальной вежливостью – с этим не в силах было справиться даже ласковое июньское солнце.

Леонид Ильич, вальяжно откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах незажженную сигарету. Справа от него с каменным лицом сидел Андрей Андреевич Громыко, перед ним лежал чистый блокнот и папка с документами. Напротив расположились Ричард Никсон и Генри Киссинджер. Виктор Суходрев занял привычную позицию чуть позади Генсека. Даже изумительному щебетанию птиц, гнездившихся в лиственных лесах Катокина, не дано было повлиять на настроение политиков.

– Прекрасное утро, Дик, – улыбнулся Брежнев, требовательно глядя на американского президента. – Рад, что мы нашли время поговорить без галстуков. Я так понимаю, наши вчерашние… соображения, которые мы обсуждали в узком кругу, дошли до твоего сведения? Тебе ведь не впервой!

Никсон едва заметно поморщился, но нашел в себе силы сдержаться. Намек на беседу, сознательно «слитую» через прослушку, он понял мгновенно – не говоря уже о прямой отсылке к Уотергейту. Президент бросил быстрый взгляд на Киссинджера, и тот внешне послушно принял подачу.

– Леонид, мы очень ценим вашу прямоту, – Киссинджер аккуратно поправил очки, его голос звучал абсолютно бесстрастно. – Белый дом полностью разделяет ваше стремление подписать через несколько дней Соглашение о предотвращении ядерной войны. Но раз уж мы заговорили о камне преткновения – о торговых преференциях… Режим наибольшего благоприятствования в торговле – это то, что президент Никсон искренне хочет предоставить Советскому Союзу. Мы прекрасно понимаем, что без этого экономического раствора фундамент разрядки останется зыбким…

– Вот именно, Генри, – Брежнев постучал сигаретой по столу. – Мы открываем для вас свой рынок, мы готовы к колоссальным совместным проектам – не менее масштабным, чем наши договоры с Федеративной Республикой. Мы согласились на сокращение стратегических вооружений, когда имели количественное преимущество, мы помогли вам в Индокитае… Без СССР не было бы никаких Парижских соглашений, а вокруг этой резиденции прямо сейчас стояли бы толпы волосатых пацифистов с плакатами «Никсона в отставку!», «Киссинджера вон из политики!» или еще чего похуже. Но, как я вижу, ваши обещания ничего не стоят…

– Леонид, у нас демократическое государство, у нас избиратели, – не сдавался Киссинджер. – У нас разделение властей, и президент не обладает абсолютной свободой принятия решений, как…

– Как кто? – не на шутку взъярился Брежнев. – Ты, Генри, думаешь, что в советском Политбюро одуванчики сидят, наивные гимназистки или, может, дети? Да ты еще не родился, когда мои товарищи по партии с отличием заканчивали школу кулуарных игр! Как ты там говоришь, челночная дипломатия? Прежде чем давать вам хоть какие-то обещания, я не только Пленум ЦК, не только секретное заседание Политбюро – я целый съезд провел, принял «Программу мира»! Обеспечил политике разрядки поддержку всего советского народа! А ты что?

– Леонид, мы ценим… – примирительно произнес Киссинджер. – Мы поторопились, признаю это. Но Конгресс США – это не Верховный Совет. Президент не может отдать им приказ. Сенатор Джексон и конгрессмен Вэник оседлали крайне чувствительную тему. Они увязывают торговый статус СССР с вопросом еврейской эмиграции из Советского Союза. В Капитолии сейчас сильное произраильское лобби, и они требуют от нас жесткости.

– А, может, это мы поторопились? – продолжал давить Леонид Ильич.

В разговор осторожно вступил Громыко:

– Дорогой Генри, вы пытаетесь переложить системные проблемы Капитолия на наши плечи. Вопрос эмиграции – это исключительная компетенция советского законодательства и суверенное право Советского Союза. Торговый статус – это экономика, деньги и рабочие места для ваших избирателей. Пытаться увязать внутренние дела сверхдержавы с международной торговлей – это опасный прецедент. И сенатор Джексон, и конгрессмен Вэник прекрасно понимают, что мы не станем торговать своими законами и принципами. Если Белый дом не способен контролировать собственный парламент, то как мы можем быть уверены в долгосрочности и жизнеспособности любых наших соглашений?

– Андрей прав, – Брежнев нахмурился, его густые черные брови сошлись в одну линию у переносицы. – Господа, мы же взрослые люди. При чем здесь пошлины на наши товары и граждане, которые хотят уехать в Израиль? Мы выпускаем тех, у кого есть веские семейные основания. В прошлом году мы удовлетворили свыше девяносто пяти процентов заявителей. Но мы не станем продолжать делать это под давлением вашего Сената. Или ты, Дик, хочешь, чтобы я выглядел перед Политбюро слабым? Чтобы наши генералы сказали, что Никсон диктует Брежневу, кого выпускать из страны? А что еще диктует Брежневу Никсон? Тогда они и Америке найдут что сказать! Не сомневайся!

Ситуация начала выходить из-од контроля. Киссинджер почувствовал: еще немного, и завтрак, призванный сблизить позиции, превратиться в точку невозврата. Надо было срочно спасать ситуацию.

– Леонид, Андрей Андреевич, никто не собирается диктовать вам условия, – Генри примирительно поднял открытые ладони. – Мы ищем компромисс. Если вдруг Советский Союз в тихом, рабочем порядке, без громких заявлений в прессе, увеличит квоты на выезд для определенных категорий граждан, президент Никсон сможет использовать это как козырь. Мы покажем Конгрессу, что разрядка работает, что вы проявляете добрую волю. И тогда мы сможем похоронить поправку Джексона еще до ее принятия.

Брежнев молча перевел взгляд на Громыко. Тот едва заметно покачал головой. Генсек глубоко вздохнул, постучал незажженной сигаретой по столу и посмотрел Никсону прямо в глаза.

– Знаешь, Дик… – негромко сказал Леонид Ильич, и Суходрев безупречно передал его вкрадчивую, почти коварную интонацию. – Я не стану прерывать визит. В том числе и потому, что не хочу доставлять удовольствие твоему чертову сенатору Джексону, – последние два слова Брежнев произнес по слогам. – Двадцать второго июня мы подпишем договор, потому что ядерная война – это гибель для всего человечества. Это наш с тобой долг перед миром. Но если ваша администрация окажется настолько слабой, что позволит Джексону сорвать торговое соглашение, знайте: наши экономические интересы очень быстро повернут в сторону Западной Европы. Немцы и французы заберут то, что мы хотели предложить вам, с руками и ногами, и им будет абсолютно все равно, какие квоты на выезд установлены в нашем ОВИРе. Не заставляй нас думать, Дик, что Белый дом больше не хозяин своему слову. И с Короной мы тоже найдем способ договориться.

Киссинджер оживился. В последних словах Генсека он увидел повод для торга.

– Леонид, я целиком разделяю ваше негодование, – заявил он. – Как и вы, я предпочитаю решать важные вопросы кулуарно, не вынося на широкое обозрение. Помогите нам!

– Что? – Брежнев взвился. – Авансов, которые сделал Советский Союз, тебе уже мало? Правда, Генри?

– Леонид Ильич, давайте выслушаем товарища Киссинджера, – Громыко осторожно, едва заметно коснулся руки Генсека. – Что вы имеете в виду, господин Киссинджер?

Американцы видели, что разговор не клеится, что советская сторона исчерпала лимит терпения и больше не уступит ни пяди. Но «Хитрый Генри» не был бы собой, если бы не попытался дожать ситуацию.

– Под этой поправкой уже подписались семьдесят конгрессменов и почти столько же сенаторов. Что самое сложное – среди подписантов есть представители обеих партий, не только демократы. Не могли бы вы отменить «налог на дипломы»? Это дало бы президенту серьезный козырь!

– «Налог» на что? – еще сильнее нахмурился Брежнев.

– Так у них называют компенсации за высшее образование, предусмотренные Указом Президиума Верховного Совета от третьего августа семьдесят второго года, для выезжающих на постоянное место жительства, – невозмутимо пояснил Громыко.

– Какие еще компенсации? – Брежнев удивился совершенно искренне.

Как обычно, подготовленный на двести процентов министр иностранных дел СССР вытащил из папочки справку и, время от времени заглядывая в нее, зашептал Генсеку на ухо:

– Выпускники юридических, экономических и педагогических институтов, покидая страну, обязаны выплатить четыре с половиной тысячи рублей в пользу государства. Выпускники университетов – шесть тысяч, а обладатели дипломов МГУ – двенадцать тысяч двести рублей.

Брежнев побледнел. За столом установилось гнетущее молчание.

– Наши депутаты… высказывают недовольство… тяжелым положением чернокожих граждан в США, наличием большого количества бездомных, – сильнее чем обычно в нос наконец произнес Брежнев. – Так что же, получается, Советскому Союзу совсем не стоит иметь отношений с Соединенными Штатами? Или это ваше сугубо внутреннее дело? И вы имеете право решать эти вопросы самостоятельно?

– Леонид, я лично и моя администрация – сторонники невмешательства во внутренние дела наших партнеров, но на нас давят… – попытался спасти положение Никсон.

– Мы сможем ограничить практику применения этого указа, обойдемся стандартными пошлинами, но отменять его я не стану. Это вопрос принципиальный, – подвел итог обсуждению Брежнев. – Иначе будете иметь дело уже не со мной. О разрядке придется забыть, да и во Вьетнаме еще неизвестно, как все вывернется.

Это было очень откровенное заявление. Никсон и Киссинджер переглянулись. Последний аргумент Брежнева оказался весьма убедителен. Упоминание Вьетнама, мирное соглашение по которому во многом состоялось и зависело от доброй воли Москвы, подействовало отрезвляюще. Американский президент медленно кивнул, признавая слабость своей позиции.

– Мы услышали тебя, Леонид, – тихо произнес Никсон, вернувшись в разговор. – Мы чрезвычайно ценим этот шаг навстречу. Заморозка указа в рабочем порядке – это то, с чем моя администрация сможет работать в Капитолии. Мы сделаем все возможное, чтобы сдержать этого чертова Джексона.

Брежнев удовлетворенно усмехнулся. Напряжение начало медленно отступать. На веранду Aspen Lodge вернулись улыбки и смех. Генсек наконец потянулся к карману и достал зажигалку. Курить врачи ему давно уже категорически не рекомендовали и даже запрещали, но сейчас правила устанавливал он.

– Ну вот и ладно, Дик, – уже совершенно другим, мягким и гостеприимным тоном произнес Леонид Ильич. – Поговорили, позиции обозначили. Теперь можно и позавтракать. Генри, чем у вас тут кормят таких, как мы с Ричардом?

Он перевел взгляд на нетронутые тарелки и широко улыбнулся:

– А передай-ка мне вон те американские оладьи. Да и кофе не мешало бы обновить, а то совсем остыл, пока мы тут судьбы мира вершили.

Услышав последнюю фразу, Никсон впервые за утро широко улыбнулся, а Киссинджер, с облегчением поправив очки в роговой оправе, потянулся за блинами. Дипломатический кризис был неофициально преодолен за завтраком.

– И вот еще что, коллеги, – Брежнев уверенно посмотрел на американцев, – зерно вы нам продадите так, будто мы уже получили все необходимые преференции.

Возражать никто не стал.

* * *

Утро Стрельца начиналось приятно: его новый друг и единомышленник, западноберлинский журналист и писатель Фридрих Нойер, прилетел по делам в Бонн. Мужчины не могли упустить такую оказию и решили встретиться за кофе – тем более, что тем для обсуждения хватало. В старинном боннском отеле Rheinhotel Dreesen, расположенном на самом берегу Рейна в дипломатическом пригороде Бад-Годесберге, Нойер любил останавливаться, приезжая в столицу. Здесь, в камерной атмосфере на фоне могучей реки, подавали отличный кофе, а уединенность позволяла поговорить, не опасаясь лишних ушей.

Фридрих Нойер сделал глоток и аккуратно опустил фарфоровую чашку на блюдце. По его серьезному, слегка напряженному лицу Стрелец сразу понял: журналист вызвал его не просто поболтать о жизни или литературе. Он явно хотел обсудить происходящее в Вашингтоне. Тем более, что из новостей было совершенно непонятно, как там на самом деле все обстоит. В европейских столицах по-разному относились к советско-американскому саммиту: где-то – с надеждой, где-то – с недоверием, а где-то и вовсе со скепсисом, но равнодушных не наблюдалось.

– В ведомстве Брандта только и обсуждают, как ваш Генеральный секретарь поехал к Никсону, – Нойер внимательно оглядел террасу и понизил голос.

Советник понимающе улыбнулся, откинувшись на спинку плетеного садового кресла, которое само по себе было символом лета и располагало к отдыху, а не к работе. Тут и без знаний из будущего было понятно, почему Бонн сейчас так лихорадит.

– Дай угадаю, Фридрих, – весело произнес Стрелец. – Окружение Вилли Брандта нервничает. Они боятся, что Кэмп-Дэвид станет началом эпохи, где Москва и Вашингтон решают глобальные вопросы за спиной Европы.

– Они не просто нервничают, они в панике, – Нойер слегка усмехнулся и понизил голос. – Брандт построил свою новую восточную политику на том, что ФРГ станет главным мостом между Востоком и Западом, ключевым бенефициаром разрядки. А теперь получается, что Брежнев и Никсон уединились в Мэриленде и перекраивают политический и деловой ландшафт без нашего участия. Крупный рурский бизнес всерьез волнуется, как бы американцы не перехватили немецкую экономическую повестку. В общем, накануне Совещания по безопасности у нас царят полный раздрай и неопределенность.

Нойер замолчал, давая советнику переварить информацию. Но Стрелец и без него знал расклад. После провала в Вашингтоне, о котором, к счастью, пока никто ничего не понял, Совещание в Хельсинки становилось задачей первостепенной важности. Более того, гуманитарная корзина, к которой в Кремле относились с понятным недоверием и считали вмешательством во внутренние дела СССР, после громких публичных успехов сенатора Джексона и конгрессмена Вэника грозила стать камнем преткновения, способным затормозить весь процесс. Для Советского Союза Совещание было историческим шансом зафиксировать послевоенные границы в Европе – цель, к которой кремлевские политики с переменным успехом шли долгих тридцать лет.

– Позиция Бонна накануне Хельсинки неоднородна, верно? – Стрелец пристально посмотрел на журналиста.

– Мягко сказано, очень мягко, – заметил Нойер. – Правая оппозиция во главе с ХДС/ХСС настаивает, что это капитуляция перед Москвой, признание ГДР и окончательный отказ от воссоединения Германии. Либералы пытаются сформировать единый европейский фронт ради защиты прав человека, свободы передвижения и информации. Для канцлера главное – добиться пункта о гипотетической возможности мирного изменения границ путем переговоров. Брандт уверен, что рано или поздно окно возможностей для объединения двух Германий откроется.

– Есть с чем работать, – рассмеялся Стрелец. Признаться Нойеру в том, что надежды канцлера действительно оправдаются в недалеком будущем, он не мог.

– А ты что думаешь по этому поводу? – Нойер пристально посмотрел в глаза другу.

– Я думаю, что вашим бизнесменам совершенно точно беспокоиться не о чем.

– Я правильно тебя понял? – журналист даже привстал от неожиданности, едва не сбросив на пол красивую чашку.

– Да, – лаконично ответил советник. – К сожалению.

– Это сенсация.

– Нет, – возразил Стрелец. – Пока то, что я сказал, не попало на страницы газет, это обмен частными мнениями. А оно не попадет, так ведь?

Нойер подозвал официанта, попросил принести еще два кофе, вытащил из кармана легко узнаваемую пачку крепких французских сигарет Gitanes и с удовольствием закурил.

– На этой неделе еще не было таких хороших новостей, – довольно произнес он, выпустив облако сизого дыма.

– Это для кого как, – философски ответил советник.

– Генсек недоволен?

– Рвет и мечет. Он в ярости.

– Ты ведь не просто так мне говоришь об этом? – Нойер прищурился, глядя на друга сквозь табачную дымку.

– Не просто, – усмехнулся дипломат. – Нам, нашей стране, Брежневу нужна поддержка в прессе… – Стрелец не стал ходить вокруг да около. Да и не тот Нойер был человек, чтобы водить с ним хороводы.

– Но ты же понимаешь…

– Я не прошу у тебя ничего по поводу «гуманитарной корзины». С моей стороны это было бы не только глупо, но и неразумно, – негромко уточнил Стрелец. – Это было бы неуважением к тебе, а я слишком ценю наши отношения.

– Взаимно, – сдержанно ответил Нойер. – Тогда чем именно я могу помочь… Леониду Ильичу?

– Хотелось бы, чтобы немецкие СМИ высоко оценили мирные инициативы СССР, – произнес Стрелец.

– В этом вопросе я против совести не пойду, – рассмеялся журналист. – Советские мирные инициативы – это важнейшее, если не самое важное послевоенное событие мирового масштаба. Можешь на меня рассчитывать.

Глава 7

ГЛАВА 7

ИСКУССТВО ВОЗМОЖНОГО

Июнь 1973 года. Москва. Квартира заместителя министра иностранных дел Кацолапова

Мирослава Семеновна паковала чемоданы. Несмотря на то, что они ехали Бонн совсем ненадолго, она вытащила с антресолей два рыжих кожаных чемодана с металлическими замками и фигурными ремнями с красивыми пряжками. Чемоданы были сделаны из натуральной свиной кожи, а хитрая конструкция с мягкими вставками по периметру обеих половин позволяла при необходимости увеличить вместимость вдвое.

И хотя жена замминистра брала с собой в дорогу только самое необходимое, вместе с подарками для внучки, дочки и зятя выходило под завязку. Не говоря уже о весе: одних только детских книжек насобиралось килограммов на десять. Но ими Мирослава Семеновна поступиться не могла: Танечка находилась в том возрасте, когда дети открывают для себя прелесть чтения, и заботливая бабушка ни за что не хотела упустить этот момент. И хотя зять убеждал ее, что в Бонне можно без труда найти хорошую литературу на русском языке, а в посольстве – отличная библиотека, Кацолапова хотела, чтобы у Танюшки были самые новые, оформленные с исключительным художественным мастерством издания.

Арсений Дмитриевич зашел в спальню.

– Мира, что ты делаешь? – для проформы поворчал он. – Ты же знаешь, нам предстоит добираться с двумя пересадками. Кто будет таскать эти чертовы килограммы?

– Арсений, – она повернулась к мужу, гордо выправив царственную осанку, – кажется, мы с тобой договаривались: дом и сборы в дорогу – это моя зона ответственности.

– Дорогая, – Арсений Дмитриевич подошел к жене и ласково обнял ее за плечи, – не принимай в штыки, но ты и правда набрала много лишнего. А это что?

Замминистра уставился на пакет с крупой, который жена аккуратно уложила рядом с его летними ботинками.

– Это гречка, – невозмутимо ответила супруга замминистра.

– Что это? – удивился он.

– Гречка, – повторила она.

– Господи, Мира, зачем им в Бонне гречка⁈ Ты б еще улей с собой прихватила!

– Мед я тоже взяла, – не терпящим возражений тоном произнесла она.

– А тебе не кажется, что хватило бы одной куклы и медвежонка? Который это уже по счету плюшевый зверь? А это ей зачем?

– Что именно? – не сдавалась Мирослава Семеновна.

– Как что? Вот это, – недовольно произнес замминистра, раскрывая историю про Незнайку на Луне.

– Носов! Все советские дети обожают эту серию.

– Мира, ты хочешь мне сказать, что кумиром наших детей является персонаж по имени Незнайка?

– А что тут такого? Да это одна из самых дефицитных книг в СССР! – Мирослава Семеновна начинала злиться не на шутку.

– «Незнайка на Луне», – Кацолапов потряс нарядным изданием, – Мира, куда мы катимся? Если поколение нашей внучки выбирает себе в герои Незнайку! Не-знай-ку! Это ж надо было такое придумать.

– Сеня, очнись, война давно закончилась, – продолжала жена. – Дети, как и взрослые, хотят смотреть в будущее, думать о мире, о радости, о друзьях и приключениях. Этот Незнайка, кстати, отличный и верный товарищ, к тому же, весьма изобретательный.

– Конечно, отличный… Среди таких же лаботрясов, как и сам, – Арсений Дмитриевич схватился за голову. – Значит так, дорогая, – добавил он с выражением лица, после которого любые споры становились бессмысленными. – Незнайка подождет дома! До лучших времен. Наша внучка должна стремиться к прекрасному…

– Арсений…

– К прекрасному, а не черт знает к чему!

Мирослава Семеновна была вынуждена уступить. Она демонстративно отложила спорную книгу в сторону.

– И еду оставь дома! – продолжал он. – Или, ты Мира, забыла, что со снабжением у них не хуже, чем в Советском Союзе?

– Ну уж нет! – гневные молнии блеснули в ее глазах. – Со снабжением у них, может, и неплохо, только вот гречки днем с огнем не найдешь.

– Мира, а ты сама эту гречку когда в последний раз ела?

Мирослава Семеновна задумалась. Она не помнила. Жена замминистра вообще не любила каши – от них ей становилось тяжело в желудке, начинала кружиться голова и невыносимо клонило в сон. Она громко рассмеялась и вытащила продуктовый набор из чемодана.

– Ладно, Сеня, твоя взяла, – с улыбкой констатировала она. – Действительно, что-то меня занесло… не в ту сторону.

– Ну вот и прекрасно, а то, знаешь ли, так недолго и повторить подвиг Демичева из американского отдела, – коварно усмехнувшись, заметил Кацолапов.

– Это того, который вместе с важными документами пер в Вашингтон банку селедки?

– Вот видишь, дорогая: десять лет прошло, ты этого Демичева на улице встретишь – не узнаешь, а про конфуз его помнишь отлично.

– Еще бы, ведь банка взорвалась прямо на паспортном контроле… – Мирослава Семеновна не смогла сдержать смех.

* * *

Июнь 1973 года. Вашингтон. Резиденция Блэр-Хаус

В зале заседаний в Блэр-Хаус – официальной резиденции для высокопоставленных гостей Белого дома – было не продохнуть от табачного дыма. Наряду с дорогим парфюмом, натуральной кожей и сигарами, здесь пахло деньгами и властью. Шел четвертый день официального визита Генерального секретаря ЦК КПСС в Соединенные Штаты. За огромным столом, напоминавшим по форме подкову, собрался весь цвет американского капитализма: руководители General Electric, PepsiCo, Caterpillar, Occidental Petroleum во главе с Армандом Хаммером и еще три десятка президентов крупнейших коммерческих структур с Уолл-стрит.

Леонид Ильич Брежнев, одетый в идеально подогнанный темно-синий костюм, чувствовал себя двусмысленно. Изматывающий завтрак в Кэмп-Дэвиде остался позади. Там, на веранде Aspen Lodge, он проявил предельную откровенность, даже был вынужден прямо напомнить принимающей стороне, что долг платежом красен. Однако, несмотря на достигнутое взаимопонимание и принесенные извинения, добиться главного он так и не сумел.

Режим наибольшего благоприятствования в торговле повис в воздухе. Генсек был слишком опытным человеком, чтобы слепо верить заверениям американской стороны, да и сами они звучали блекло. Если бы он лучше знал, как устроен политикум США, то сразу понял бы: с этим делом ничего не выгорит. Но даже с позиции имевшихся представлений Леонид Ильич чувствовал, что Никсон не может дать ему то, чего он добивается. А Киссинджер… Киссинджер мутит воду, пытаясь усидеть на трех стульях.

По большому счету встречу с бизнесменами можно было отменять. Без торговых преференций экономические отношения с США никогда не приобретут системный характер. Но Брежнев решил использовать эту возможность для того, чтобы поработать лицом – показать богатым и влиятельным американцам, что Советский Союз – это страна открытых и талантливых людей, с которыми стоит иметь дело.

К немалому удивлению Генсека, в кругу «акул капитализма» его воспринимали куда радушнее, нежели в кругах антисоветски настроенных сенаторов и конгрессменов. Эти люди не зависели от капризов избирателей – их интересовала прибыль. Леониду Ильичу уже доводилось общаться с лидерами западногерманского бизнеса, но эти, американские, были совсем другими.

– Джентльмены, – голос Брежнева звучал весело, даже с некоторым вызовом. – Я рад видеть в этом зале людей действия. Политиков часто называют архитекторами мира, но без вас, без предпринимателей, любые планы остаются просто бумагой. Мы приехали к вам с добрыми намерениями, привезли вам не лозунги и пропаганду… Мы привезли вам возможности, которых американская экономика не видела со времен промышленного бума.

Брежнев сделал паузу, картинно достал из кармана пачку сигарет Marlboro и повертел ее в руках. Американские магнаты затаили дыхание. Этот жест советского лидера вызвал у них любопытство.

– Что, думаете, в СССР нет хороших сигарет? – он посмотрел на аудиторию с улыбкой. – Есть. Но если вы станете поставлять свой табак в Советский Союз, их станет еще больше.

Гости Генсека оживленно зашевелились: этот человек, еще совсем недавно представлявшийся им пришельцем с другой планеты, на глазах ломал стереотипы.

– Мои помощники говорят: в США кризис, инфляция, Конгресс лихорадит, недовольство растет, – продолжал Брежнев, хитро усмехаясь. – А у нас в Сибири – газ, руды, металлы, древесина. Чтобы все это извлечь, Советскому Союзу не хватает технологий и производственных мощностей. Мы готовы покупать. И покупать много. Речь идет о миллиардах долларов. Но бизнес – это дорога с двусторонним движением. Вы хотите торговать с нами?

Дэвид Рокфеллер, глава Chase Manhattan Bank, сидевший чуть левее, вежливо кашлянул и поправил дорогие очки в тонкой оправе.

– Господин Генеральный секретарь, – произнес банкир. – Американские деловые круги с колоссальным оптимизмом смотрят на перспективы сотрудничества с Советским Союзом. Наш банк уже открыл представительство в Москве, и это исторический шаг: впервые с двадцатых годов мы вернулись в СССР. Но вы не можете не знать о настроениях на Капитолийском холме. Нас пугает неопределенность. Бизнес готов вкладывать деньги, но нам нужны долгосрочные гарантии. Как мы можем быть уверены, что наши инвестиции в КАМАЗ или сибирские газопроводы не сгорят во время очередного обострения между Белым домом и Кремлем?

Громыко при этих словах едва заметно дернул бровью, но промолчал. Брежнев же широко улыбнулся. Он наклонился вперед, оперся локтями о стол и пристально посмотрел на Рокфеллера.

– Гарантии, мистер Рокфеллер? – переспросил Генсек, и переводчик Суходрев идеально передал легкую, почти отеческую иронию в его тоне. – Вы – капиталисты. Вы умеете считать деньги лучше, чем кто бы то ни было на этой планете. Так вот, посчитайте. Советский Союз принял решение и предлагает вам контракты не на год и не на два. Мы предлагаем проекты на двадцать, на тридцать лет вперед! Возможно, советское правительство долго запрягает, но свои торговые обязательства не нарушает! Даже в самые суровые годы холодной войны мы платили по счетам день в день. Наша гарантия – это наше слово и наша воля. А вот ваши политики… Скажите мне, джентльмены, разве ваши рабочие в Детройте или Питтсбурге откажутся от новых рабочих мест, а ваши акционеры – от стабильных дивидендов только потому, что паре сенаторов в Вашингтоне не нравятся наши внутренние законы? Кто в таком случае создает нестабильность? Москва или Вашингтон? Немцы, кстати, это поняли быстрее и лучше вас.

По залу пронесся тревожный, но сдержанный гул. Главы промышленных гигантов переглядывались. Логика советского лидера была проста, понятна и аппелировала к самому чувствительному – к их кошелькам.

Арманд Хаммер, водивший знакомство еще с Лениным, довольно закивал седой головой. Он свой выбор сделал давно и ни разу не пожалел о рисках. Теперь Хаммер пожинал плоды, строя в СССР гигантские химические заводы. Он чувствовал себя обязанным советскому правительству и изо всех сил старался помочь Москве привлечь американские инвестиции.

– Мы не просим вас об одолжении, – Брежнев заговорил тише, и Суходрев следом за ним понизил голос до вкрадчивого, почти заговорщицкого шепота. – Кто раньше придет на наш рынок, тот получит самые сливки, если, конечно, немцы и французы не разберут все, пока вы здесь будете чесать головы. Вилли Брандт в Бонне и Жорж Помпиду в Париже прекрасно понимают, что такое сибирский газ и советские потребности. Но мы не хотим класть все яйца в одну корзину. Мы хотим также работать и с Америкой. Нас впечатляет ваш размах! Однако если Соединенные Штаты будут слишком долго думать, вашим компаниям останется только подсчитывать упущенную выгоду.

Брежнев завладел аудиторией очень быстро. Вальяжно откинувшись на спинку кресла и время от времени затягиваясь сигаретой Marlboro, он весело, в лицах рассказывал американцам, как накануне катался с Никсоном на подаренном «Линкольне» по узким дорожкам Кэмп-Дэвида и едва не перевернул машину на крутом вираже. Миллиардеры, не предполагавшие подобной легкости от кремлевского лидера, хохотали до слез. Перед ними был не грозный коммунистический диктатор с ядерной кнопкой в кармане, а живой, безмерно обаятельный, уверенный в себе мужик, с которым действительно хотелось вести дела.

– К слову, джентльмены, – вдруг заговорщицки произнес Брежнев, снова очаровывая всех своей знаменитой улыбкой. – Я планирую снова приехать к вам через два года. Так вот, Андрей Андреевич, – он тыкнул пальцем в застывшего Громыко, – и Анатолий Федорович Добрынин уже сейчас умоляют меня взять их с собой. Наперебой просятся!

За столом снова раздался хохот американцев. Громыко едва заметно передернуло, он терпеть не мог становиться участником подобного рода сцен.

– А я им ответил: «Я всегда беру с собой только тех людей, которые реально могут двигать дела вперед!» – подмигнул Брежнев, сорвав шквал аплодисментов. – Так что давайте договоримся: к моему следующему визиту у нас с вами должно быть подписано совместных контрактов как минимум на три миллиарда. По рукам, джентльмены?