Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Администрация Никсона…

– Мне плевать на его администрацию, Андрей! – Брежнев резко повернулся, и в его руке оказалась новая сигарета. Он сердито чиркнул зажигалкой. – Мне нужен результат. Мне нужно зерно, технологии, заводы, кредиты. А в сухом остатке я, как школьник, упираюсь в поправку твоего святоши. Если Вашингтон закрывает двери, мы должны показать им, что мир на Америке клином не сошелся.

Громыко подобрался. Этот разговор, при всей его болезненности, выводил Андрея Андреевича именно на ту позицию, которую он только что обсуждал по секретной связи с Кацолаповым. Европейская карта, которую предлагал разыграть его зам вместе с советником Басовым в Бонне, теперь становилась спасательным кругом для самого министра.

– У нас есть такая возможность. Советник Басов в Бонне уже приступил к работе.

– Это ты сейчас придумал? – Брежнев с недоверием уставился на собеседника.

– Предусмотрел заранее, – с облегчением выдохнул Андрей Андреевич.

Глава 5

ГЛАВА 5

ПРОСЛУШКА

Задача спасти международную повестку серьезно беспокоила Стрельца. И если непосредственные участники советско-американских переговоров пока были просто недовольны, то он – человек из XXI века в теле советского политического советника Константина Ивановича Басова – знал наверняка: главным бенефициаром этих игр в кошки-мышки в конечном итоге станет Китай, Никсону скоро придется уйти в отставку, а поправка сенатора Джексона и конгрессмена Вэника, если ничего не предпринять, будет одобрена уже через год. После этого надежды сторон на дальнейшее развитие торгово-экономических отношений уйдут на периферию политической повестки, а отдельные сделки будут иметь факультативный характер.

– Константин Иванович, позволите? – на пороге кабинета советника появился референт Зотов.

– Сергей Петрович, вы очень кстати, – широко улыбнулся Стрелец. – Как там наш газовый проект?

– Все идет по плану, – ответил Зотов. – Мне кажется, что мы могли бы двигаться быстрее, но немцы настаивают на соблюдении графиков.

– Учитесь, Сергей Петрович: то, что кажется нам медленным в моменте, не всегда плохо. Куда хуже – нарушение сроков. Ведь если допустимо поторопиться, то можно и опоздать, – философски заметил Стрелец.

– Простите, это я так, к слову… Уж очень хочется сохранить энтузиазм. Но я подумаю над вашим замечанием.

– Сергей Петрович, на этом поле работы – жизни не хватит. А для подвигов у вас еще будут возможности, – неопределенно ответил советник, думая о грядущем энергетическом кризисе. – Вот хотел вас попросить немного отвлечься от экономических вопросов…

Референт подался вперед. Он уже знал: у советника Басова не бывает скучных поручений. Делая для него ту или иную работу, Зотов многому учился, развивал способность смотреть вглубь происходящих процессов, отбрасывать наносное и улавливать главное. Без таких вот специальных заданий молодому человеку порой даже становилось скучно. Выполняя конфиденциальные поручения старшего товарища, Сергей каждый раз пробовал догадаться, какую конечную цель преследует советник. И эта дедуктивно-логическая игра доставляла ему настоящее удовольствие.

Стрелец знал об этой черте характера начинающего дипломата и ценил его за любопытный ум, чувство юмора и юношескую самонадеянность. Он знал по себе: чтобы достичь любой, даже самой маленькой цели, ее надо сначала сформулировать.

– Сергей, подготовьте мне, пожалуйста, все материалы по совещанию в Хельсинки.

– А…

– А если чего-то будет не хватать, связывайтесь с приемной замминистра Кацолапова, я предупрежу. Повторяю, мне нужно все, до мельчайших деталей. Не только подготовительные протоколы, но и заметки на полях!

– Как срочно, Константин Иванович?

– Вчера.

Стрелец не стал дожидаться, пока за Зотовым закроется дверь. Он сложил документы, с которыми работал, в сейф, достал из загашника пакет отличного колумбийского кофе и направился к Серафиме Павловне Царевой.

Незаменимая секретарша посла Истомина стоила целого отдела. Она всегда была в курсе всего, имела надежные связи не только в высоких советских кабинетах, но и в ведомстве канцлера. Серафима Павловна, что называется, умела себя поставить. Даже те, кто ее откровенно недолюбливал, признавали, авторитет Царевой заслужен.

– Серафима Павловна, не стану лукавить: меня к вам привело не только желание вас увидеть, но и необходимость, – легко произнес Стрелец, протягивая секретарше упаковку отличных кофейных зерен.

Даже сквозь плотную крафтовую бумагу доносился пленительный аромат колумбийских плодов.

– Константин Иванович, вы вовремя, – Царева поднялась из-за стола. – Я как раз думала, с кем бы мне разделить свою полуденную чашку этого божественного напитка.

Она пригласила советника в служебную комнату, где хранила кучу полезных мелочей, начиная от посуды и сувениров и заканчивая подборками интересных статей. Здесь она варила свой знаменитый кофе, и только самым проверенным коллегам был разрешен доступ к небольшому столику в углу, где, по мнению злых языков, и решались основные посольские вопросы.

Стрелец расположился в миниатюрном, но очень удобном кресле. Он с удовольствием наблюдал, как Серафима Павловна ловко управляется с кофейной утварью. Она готовила кофе не торопясь, с любовью и вниманием к деталям. Процесс был настолько красив и совершенен, что Стрелец представил ее в роли алхимика, только на выходе был не философский камень. Он рассмеялся.

– Что вас так насмешило, Константин Иванович? – с широкой улыбкой обернулась к нему Царева.

– Да вот, знаете ли, любуюсь! – искренне ответил он.

– Серьезно? И чем же?

– Вашей ловкостью! Магией!

– Ах, Константин Иванович, Константин Иванович, если бы вы знали, сколько порций кофе прошло через эти руки… – заметила она.

– Могу только предположить…

– Едва ли. В самом начале я даже пробовала подсчитывать, но сломалась на второй тысяче. И, поверьте, это было не в текущем году, – рассмеялась Царева.

Когда элегантные чашки Ленинградского фарфорового завода заняли свое место на столе, Царева перешла к делу:

– Так что вас беспокоит, советник? – спросила она, понизив голос.

– Скажите, Серафима Павловна, имеются ли у вас надежные люди в окружении Добрынина?

– Вот даже как⁈ – она пристально посмотрела собеседнику в глаза. – Значит, мне не показалось. Интуиция не подвела и в этот раз.

– Что вы имеете в виду?

– В Вашингтоне все пошло наперекосяк?

– Как вам сказать, – советник в очередной раз восхитился проницательностью женщины, – не то чтобы совсем плохо, но прорыва не получилось.

– И вы хотите… – она замолчала, подбирая слова, – дать пару советов?

– Что-то в этом роде, – ответил Стрелец.

Серафима Павловна откинулась на спинку кресла.

– Непростую задачу вы мне поставили, Константин Иванович, непростую. Человек, насколько я понимаю, должен не только пользоваться доверием посла, но и быть восприимчивым к… – она снова запнулась, – нестандартным идеям.

– Как всегда, Серафима Павловна, к вашим словам нечего добавить. Я и сам не сумел бы лучше сформулировать.

Царева не была падкой на лесть, но на признании своих талантов настаивала. Советник это чувствовал и совершенно искренне шел ей в этом навстречу.

– Я подумаю, как это лучше сделать, – ответила она.

Стрелец по лицу видел, что решение уже найдено, но любое дело требовало уважения, а уважение не терпело спешки.

– Дам вам знать… Сегодня!

– Серафима Павловна, я ваш должник!

– Сочтемся, Константин Иванович, – довольно улыбнулась она.

* * *

Сергей Петрович Зотов плотно притворил дверь кабинета и с наслаждением ослабил узел галстука. Если бы не дресс-код, он бы выбрал джинсы и модную облегающую рубашку в «огурцы» с воротником апаш. Но внешний вид Зотова уже однажды был предметом рассмотрения на посольском женсовете, и тогда его спасло только чудо – вернее, роковая оплошность председательши Ледниковой.

Старая ведьма изо всех сил стремилась свести Зотова с дипломатического ландшафта и, вполне возможно, смогла бы добиться его немедленного отзыва в СССР, если бы сама не попалась на шпионаже… в пользу Штази. Это был номер! В глазах Сергея Петровича сначала все это выглядело смешно: какая-то мрачная тетка с жутким начесом учила умудренных опытом дипломатов и членов их семей, как правильно красить губы, с кем здороваться, а с кем не стоит, что носить и какую музыку слушать.

Для Зотова, который легко сходился с людьми и даже завел дружбу с Францем Беккенбауэром, случайно познакомившись с ним на дискотеке, такое вмешательство в личное пространство было неприемлемым. Он болезненно переносил все эти абсурдные указания, связанные с длиной волос и цветом шнурков. Больше всего его удивляло, как ей удавалось превращать бытовые придирки в профессиональные недостатки коллег. В силу молодости и счастливого детства Зотов совершенно искренне не понимал, зачем она это делает и почему это сходит ей с рук.

Когда Марфу Григорьевну призвали к ответу, а вся правда о ее проделках всплыла наружу, Зотову сначала даже стало жалко тетку. Но чем больше он узнавал о деле Ледниковых, тем брезгливее ему становилось. Каждый раз, вспоминая о том злополучном женсовете, Сергей Петрович думал, как же ему повезло с начальником. Советник Басов стал для него не только профессиональным ментором, но и учителем в более широком смысле этого слова.

На столе Сергея Петровича ждала пухлая папка с грифом «Для служебного пользования», которую он накануне забрал из спецчасти. Задача, поставленная советником Басовым, интриговала. За формулировкой «вчера» скрывалось нечто гораздо большее, чем простое составление очередной аналитической справки. Сергей уселся за стол, включил настольную лампу – хотя июньское солнце еще не спряталось и вовсю заливало комнату – и погрузился в чтение.

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе было совершенно новым процессом, от масштаба которого у молодого дипломата захватывало дух. Зотов знал, что Советский Союз активно продвигал эту концепцию еще с середины шестидесятых, а первым, кто высказался о необходимости многосторонней конференции по безопасности в Европе в пятьдесят четвертом году, был советский министр иностранных дел Молотов. Но дело шло тяжело.

Конечная цель Москвы была проста: окончательно и бесповоротно зафиксировать послевоенные границы в Европе. Сделать незыблемыми рубежи ГДР, Польши, Чехословакии, признать итоги Второй мировой войны несомненными, обеспечить мирное сосуществование и разрядку на континенте. А вместе с тем – открыть возможности для долгожданной разрядки, экономического сотрудничества и совместной защиты окружающей среды.

Это было намного сложнее двусторонних отношений. Требовалось собрать за одним столом представителей всех европейских государств, а также США и Канады, невзирая на их внутреннее политическое устройство и идеологические предпочтения. Посредником-инициатором выступила нейтральная Финляндия, и это устраивало всех. На третье июля в Хельсинки было намечено первое заседание министров иностранных дел.

– Константин Иванович, – Зотов набрал советника по внутренней связи, – простите что беспокою. Я здесь изучаю документы…

– Сергей Петрович, все, что касается дела, – это не беспокойство, а работа. Слушаю вас.

– Я по поводу «гуманитарной корзины». Неужели в Москве согласились на этот ультиматум?

Стрелец усмехнулся. «Все-таки наш Зотов хотя еще и очень молод, но резв!» – подумал советник и попытался вспомнить себя в этом возрасте. Выходило, что в той своей юности в ХХI веке сам он был еще большим максималистом.

– Нет, конечно. С чего вы взяли?

– А как же тогда? Неужели капиталисты проглотят⁈

– Вот это как раз и зависит от таких людей, как мы с тобой, – Стрелец на время перешел на ты.

– Что я могу сделать?

– Проанализируй позицию каждого субъекта по «третьей корзине», определи игроков, с которыми мы сможем договориться легче, выяви слабые стороны, посмотри, где можно поторговаться, а где – надавить.

– Но это большой кусок работы, а вы сказали, что нужно «вчера».

– Срочно – то, что касается позиции ФРГ. Это мне необходимо немедленно. На остальное даю тебе три недели. Имей в виду, Игорь Прокопьевич открыт для любых твоих вопросов. Так что не стесняйся.

Зотов завершил разговор с предвкушением крутого поворота в собственной судьбе. Он даже не столько понял, сколько почувствовал, что стал участником нового важного дела. Самооценка референта заметно выросла.

* * *

«Значит, Зотов», – подумал полковник Кузнецов. Он сомневался в выборе советника. Референт Зотов, хотя и подавал надежды, но, с точки зрения резидента, был еще слишком молод, неопытен и жизнерадостен. С другой стороны, Игорь Прокопьевич доверял мнению Басова. Тот умел рассмотреть в людях самые важные качества. Чего только стоил этот его Нойер! Журналист, писатель, пацифист, «совесть поколения», «голос правды» – и как там его еще называли.

Если бы не этот писака, которого советник выбрал из огромного перечня немецких акул пера, советско-немецкий альянс имел бы все шансы не состояться в самый последний момент. Кузнецов тогда обращал внимание Басова на не менее влиятельных, но более понятных персонажей, которых можно было купить, соблазнить, запугать, обвести вокруг пальца, но советник выбрал Нойера и не прогадал.

– Слушай, Костя, а ты не поторопился? – он все-таки не удержался от вопроса. – Уж больно он… непосредственный, что ли.

– У тебя есть варианты? – Стрелец посмотрел в глаза другу.

– Ну, может, кого-то из моих ребят подготовим… – Кузнецов не договорил. Он и сам понял, что ляпнул не то.

– Игорь, твои парни на другое заточены и обучены. Без них мы едва ли обойдемся, но сначала стоит оценить общую картину, понять, что мы вообще сможем вытащить из этой ситуации. Где можем пройти совсем незаметно, – объяснял свой выбор советник. – Да и потом, он внушает западникам доверие. Улыбчивый, легкий на подъем, хорошо разбирается в поп-культуре, одевается соответствующим образом. Разве это не достоинства?

– Ты хочешь использовать его втемную? – уточнил резидент.

– Нет. Зачем? – поразмыслив, ответил Стрелец. – Он просто такой от природы. Его видение может стать для нас лакмусовой бумажкой.

– Ты серьезно? – не сдержался полковник. Подобная лирика никогда не была для него аргументом.

– Поверь мне, люди типа Зотова, действуя по убеждению, могут горы свернуть. А парень рвется в бой. И он не глуп. Далеко не глуп!

– Что ты задумал? Признавайся! – резидент наклонился к другу.

– Что я задумал? Да ничего особенного. Просто нам придется пройти по самому краешку.

Кузнецов пристально посмотрел на Стрельца, пытаясь разглядеть в глубине глаз советника то, чего не было написано ни в одной характеристике. Порой Игорю Прокопьевичу казалось, что Басов видит этот мир как-то иначе – шире, объемнее, словно уже заранее знает исход партии.

– По самому краешку, говоришь? – полковник неопределенно хмыкнул и, наконец, прикурил сигарету, которую все время крутил в руке во время разговора. – Ладно, Константин Иванович. Дружба с Нойером доказала, что твоя интуиция дорого стоит.

– Игорь Прокопьевич, это не интуиция, это – расчет и психология, логика и наблюдательность… Знание человеческой природы, если хочешь, – подвел итог советник.

– Зотов так Зотов. Давай попробуем. Но если парень наломает дров, его никто не прикроет: ни наши, ни ваши. Можешь ему так и передать.

– Вот и хорошо! Возьми там с него подписки по необходимости и обеспечь парня информацией.

* * *

В овальном кабинете Белого дома расположились двое. Обстановка была накалена до предела. Президент Никсон и советник по национальной безопасности Киссинджер разговаривали на повышенных тонах. На столе у первого лица лежала папка с расшифровкой прослушки, установленной в коттедже Брежнева в Кэмп-Дэвиде. Президент был в ярости.

– Мало того, что он меня чуть не убил… похитил… подверг немыслимому риску… Так ему еще «плевать на мою администрацию»! – возмущался американский лидер. – Мы его здесь кружим, как никого еще не кружили, принимаем на самом высоком уровне! Хотя кто он есть на самом деле? Зарвавшийся партийный царек⁈

– Дик, я бы не стал так горячиться. И тебе не советую. За ним страна, которая выиграла Вторую мировую войну. А это чего-то стоит… – рассудительно ответил Киссинджер.

– Поэтому ты крутишь с китайцами? Поэтому, Генри?

– Я смотрю в будущее, Дик!

– А я смотрю в настоящее. Что мы имеем в сухом остатке, а, Генри? Когда ты посчитал наши боеголовки и сравнил с тем, что есть у них, ты поперся в Кремль… Тайно, чтобы ни одна собака не знала, даже наш собственный посол в Москве…

– А что здесь не так? Логично было попробовать договориться. Или ты хотел, чтобы Брежнев договорился со всеми кроме нас, как он уже сделал это с Брандтом?

– Я бы хотел, Генри, чтобы земля не горела у меня под ногами. Вот чего я бы хотел!

Киссинджер неопределенно хмыкнул. Советник по национальной безопасности, несмотря на все усилия Белого дома, в глубине души уже считал Никсона сбитым бомбардировщиком. Он видел возможность избежать надвигавшегося импичмента, но грубый Ричард просто не заслуживал такого роскошного подарка. Хитрый Генри готовился занять пост госсекретаря и упрочить свои позиции при будущем главе государства.

Никсон чувствовал, что его интеллектуальный центр в лице советника в последнее время работает вполсилы – во всяком случае, на него, – но ничего не мог поделать. Он всегда знал: для Киссинджера нет ничего важнее и дороже власти, и любого, кто окажется между ней и Генри, последний разменяет не моргнув глазом. Но и менять его сейчас было опасно и особо не на кого. Желающих забраться на тонущий корабль не было.

– Скажи мне, Генри, неужели он настолько наивен, что не опасается прослушки? Ты разве забыл, как мы с тобой выбегали из моих апартаментов в Кремле, чтобы поговорить в американском автомобиле?

– Кто? – Киссинджер посмотрел на президента глазами ребенка.

– Брежнев!

– Нет.

– Что «нет»?

– Чтобы ты понимал: он еще менее наивен чем я! – произнес Киссинджер, самодовольно откинувшись на спинку президентского дивана.

– Что ты хочешь этим сказать? – взвился Никсон.

– Я хочу сказать, что каждое записанное нашими парнями слово было произнесено им намеренно.

– Намеренно?

– Да, Дик, – просто, без эмоций ответил Киссинджер. – Таким вежливым образом он передал тебе свое послание и свое видение ситуации.

– То есть он… – президент размышлял вслух. – То есть он решил мне сказать, что я не хозяин в собственной стране?

– Или лжец, – цинично добавил советник по национальной безопасности.

В Овальном кабинете повисла тишина. Никсон замер, уставившись на своего собеседника так, словно тот только что нарушил все возможные правила хорошего тона. Вены на висках президента вздулись, а пальцы, сжимавшие край тяжелого дубового стола, побелели. Киссинджер же продолжал сидеть с самым невозмутимым видом, слегка покачивая носком дорогого ботинка.

– Лжец… – хрипло, почти шепотом повторил президент. Его взгляд медленно опустился на злополучную папку из Кэмп-Дэвида. – То есть ты крутишь у него за спиной с китайцами, а я лжец⁈

– Выходит, что так. Не могу же я делать это за твоей спиной, – рассмеялся советник. – Генеральный секретарь показал зубы. Вот как выходит.

Никсон внимательно посмотрел на человека, которого считал своей правой рукой. В этот момент он, наверное, впервые за все время понял, что совершил ошибку, поставив на Киссинджера. Его исключительный ум и цинизм, несомненно, давали свой результат, но этот результат не имел отношения ни к кому, кроме самого Генри.

– Насколько я понимаю, – Никсон с трудом сдержался, чтобы не запустить чертовой папкой в своего собеседника, – Брежнев хочет получить от меня конкретный ответ.

– Он хочет получить от тебя торговые преференции.

– И что я ему скажу, никакой торговли не будет, Леонид! Как и кредитов, и технологий? Ничего не будет. Ты просто выступил статистом в наших внутриполитических играх? Попкой? Помог мне отвлечь внимание от скандала? Ты к этому клонишь, Генри? – голос президента сорвался на визг. – И он хлопнет дверью⁈

– Не совсем…

– А что совсем? Такими темпами, – Никсон решил быть откровенным, – ты, Генри, не успеешь забраться в кресло госсекретаря до того, как меня выкинут из Белого дома.

Киссинджер впервые проявил эмоцию. Он не ожидал, что Дик все-таки видит его насквозь, считал его не самым умным и наблюдательным человеком. Такая прямолинейность даже понравилась советнику, но он не любил обострять, во всяком случае, когда сам находился на линии огня.

– Не горячись! – попытался он успокоить главу Белого дома. – Брежневу не меньше нашего нужен этот договор.

– Да ты что? Зачем он ему? Основной пакет по ограничению мы подписали раньше. Он приехал за благодарностью… Понимаешь значение этого слова, Генри? Бла-го-дар-ность! Или ты думаешь, что в Москве дают бесплатно?

– Я думаю, Дик, что в нашей системе все работает не так, как у них, так что придется ему объяснить.

– Вот ты и объясни! – Никсон вышел из кабинета.