Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

ГЛАВА 2

ДОЖДЬ В ДОРОГУ – К УДАЧЕ

В кабинете политического советника советского посольства на Майнцер-штрассе пахло крепким кофе и свежими газетами. Из приоткрытого окна доносились приглушенные звуки благополучной столицы Федеративной Республики.

Политический советник посольства СССР в Бонне Константин Иванович Басов предавался философским размышлениям. Еще совсем недавно он был Евгением Борисовичем Стрельцом, координатором программы ООН по борьбе с наркотрафиком в Колумбии, чья жизнь трагически оборвалась на шумном перекрестке в Боготе. Но пуля наемного убийцы лишь завершила прежнее воплощение: судьба предоставила ему второй шанс, забросив в апрель семьдесят третьего года – на пятьдесят лет назад, в тело советского дипломата.

Адаптироваться пришлось на лету. Басов-Стрелец сразу попал в эпицентр политических событий мирового масштаба. Всего за пару месяцев ему пришлось поучаствовать в подготовке и обеспечении сложнейшего визита Генсека Брежнева в Бонн, раскрыть предателя в посольстве, поработать над выяснением причин крушения советского сверхзвукового лайнера в Ле-Бурже, а затем разбираться с ЧП, которое едва не пустило под откос набиравшую силу политику разрядки – угоном советского истребителя Су-7БМ с военного аэродрома Гроссенхайн.

События в новой реальности развивались настолько стремительно, что на тоску по прошлому просто не оставалось времени. Зато навыками и знаниями из будущего он пользовался вовсю. Отличное образование, воспитание и работа в Колумбии среди кокаиновых картелей и коррумпированных чиновников научили его главному: просчитывать ходы противника на несколько шагов вперед и уметь выстоять там, где другие ломаются.

После угона и падения советского истребителя Стрелец первым забил тревогу. Еще в той жизни история перебежчика Гордеева казалась ему неправдоподобной. Авиационный техник с нулевым опытом пилотирования угоняет сложнейшую машину, умудряется уйти от тридцати двух поднятых по тревоге советских МиГов, прорывает ПВО НАТО, успешно катапультируется, а самолет падает на лесной массив. В конце концов Гордеев получает политическое убежище и навсегда исчезает с радаров, а власти Федеративной Республики в течение считанных дней передают Советскому Союзу обломки военного борта.

Стрелец с самого начала не верил в эту историю. Слишком нелепо она выглядела, слишком много в ней было абсурдных нестыковок. Опираясь на послезнание, он был убежден: это тщательно спланированная акция. Но это еще требовалось доказать. И хотя для официальной Москвы, министерства обороны и штаб-квартиры КГБ в Карлсхорсте угон стал шоком, его упорно продолжали считать единичным случаем – банальным дезертирством запутавшегося авиатехника.

Неизвестно, вышло бы что-либо из этой затеи, но Стрельцу удалось заинтересовать главу советской резидентуры в Бонне Игоря Прокопьевича Кузнецова. Советник Басов сумел раскопать то, от чего у кадрового чекиста по спине пробежал холодок. Ниточки заговора вели прямиком в штаб Группы советских войск в Германии (ГСВГ) и замыкались где-то на самом верху – в кулуарах московского Политбюро.

Дверь кабинета еще была закрыта, а советник уже знал – с минуты на минуту появится полковник Кузнецов. Уж большо характерной была его походка. Советник даже время от времени подтрунивал над товарищем: дескать, слишком индивидуально тот передвигается для мастера тайных комбинаций. Когда Игорь Прокопьевич вошел, стало ясно: впервые за последние дни глава резидентуры выглядит довольным.

– Вижу, у тебя хорошие новости, – вместо приветствия произнес Стрелец.

– Вот и хотел бы тебя удивить, Константин Иванович, да ты не дашь, – махнул рукой Игорь Прокопьевич. – Андропов дал добро.

– А ты разве сомневался?

– Если честно, – выдержав непродолжительную паузу, заметил резидент, – я бы хотел, чтобы этим делом занимались те, в чьей юрисдикции оно находится. Но, боюсь, Юрий Владимирович не уверен, что им можно доверять. Я еще ни разу не слышал, чтобы он был настолько встревожен.

– Я, конечно, не большой мастак в ваших сферах, но ты разве не допускаешь, что берлинские просто проглядели? – поинтересовался советник. – Что не имели злого умысла?

– В нашем деле, Костя, – Кузнецов вытащил из кармана пачку «Marlboro», – что проглядели, что совершили умышленно – разница небольшая. Цена вопроса слишком велика.

– Игорь, как хочешь, но курить у меня в кабинете ты не будешь, – заметил советник.

Полковник Кузнецов рассмеялся. С некоторых пор – а именно с того самого момента, когда Стрелец очнулся в теле советника Басова, – к огромному удивлению окружающих обнаружилось, что Константин Иванович, которого все в посольстве за глаза называли «Полторы пачки до обеда», приобрел стойкое отвращение к табачному дыму. Первое время мода семидесятых на постоянное курение, которому предавались все и везде, сводила его с ума. Стрельцу катастрофически не хватало свежего воздуха, а посольские коридоры и кабинеты он мысленно сравнивал с грязными пепельницами – настолько они были прокурены.

Это касалось не только советской дипмиссии. Курили все: мужчины и женщины, совсем молодые люди и глубокие старики, простые работяги и наделенные высшей властью политики. Создавалось впечатление, что сигарета замещала собой какой-то неизвестный науке девайс. Если верить обитателям семидесятых, этот «гаджет» помогал думать, успокаивал нервы, позволял наслаждаться жизнью, помогал мужчине казаться мужественным, а женщине – свободной.

– Вот не знал бы тебя, Костя, столько лет, подумал бы, что тебя подменили, – добродушно проворчал резидент.

– Ну да, марсиане, – усмехнулся Стрелец, подумав про себя, что резидент совсем недалек от правды.

– Ладно, пошли тогда во внутренний двор, полюбуемся на фонтан, – предложил Кузнецов. – С сигаретой голова как-то четче работает.

– Я, конечно, не доктор, но, думаю, ты сильно заблуждаешься, – не удержался Стрелец, поднимаясь из-за стола. – Это всего лишь бесполезная привычка, от которой легко отказаться. А уж какая экономия времени…

– Ох и боюсь я за тебя, Костя. Как бы не вышло с тобой, как с тем Козлевичем, – беззлобно поддел друга Игорь Прокопьевич, направляясь к дверям.

– А ты, я смотрю, уже не на шутку испугался, что потащу тебя к исповеди? – в тон ему ответил Стрелец.

Курилка во внутреннем дворике наряду с набережной Рейна была одним из излюбленных мест советских дипломатов. В начале семидесятых Бонн играл важнейшую роль в мировой политике: сюда стекались шпионы и авантюристы со всего света. Все наблюдали за всеми, все слушали всех, а наиболее ушлые умудрялись продавать на сторону подсмотренное и подслушанное. Личность покупателя не имела значения, на первом месте всегда стояла цена.

То, что происходило за стенами ключевых посольств, теперь интересовало не только политиков, военных или журналистов – среди заказчиков все чаще появлялись крупные бизнесмены. Недавно заключенный экономический союз между СССР и ФРГ не на шутку будоражил предприимчивые умы. Люди хотели знать, на чем здесь можно заработать, как этот альянс повлияет на ближайшее будущее двух стран и континента в целом и что именно ему угрожает. Меры безопасности ужесточались с каждым днем, но, вопреки всем запретам, информационные утечки грозили превратиться в настоящий потоп.

Угон советского истребителя как раз и был одной из таких угроз. Правда, последствия, если бы все пошло по плану заговорщиков, могли коснуться не только кошельков, но и самой жизни. Официальный Бонн, стоит отдать ему должное, пошел на беспрецедентный шаг, устроив советскому дипломату Басову конфиденциальную встречу с беглым авиатехником.

Константин Иванович отправился туда в качестве переводчика вместе со своим другом немецким журналистом Фридрихом Нойером. Именно им удалось вывести Гордеева на откровенный разговор.

Выяснилось, что настоящей целью заговорщиков был Западный Берлин со всеми вытекающими отсюда последствиями. При этом самому лейтенанту Гордееву отводилась роль бравого камикадзе.

Ни Брандт, ни Брежнев не хотели огласки – ядерная война не входила в их планы. Дело спешно спустили на тормозах, обломки военного борта вернули, а инцидент официально объявили обычным дезертирством – военно-транспортным преступлением. Злодей получил немецкий паспорт. Однако зачинщики остались на своих местах. И они ждали нового шанса.

– Придется, Костя, нам снова поработать вместе, – загадочно улыбаясь, произнес Кузнецов.

– Боюсь, это не новость, – рассмеялся советник. – Ну а если без шуток, я – только «за». Терпеть не могу оставлять за спиной недочитанные книги.

– Я должен тебя предупредить, что уровень опасности никогда не был так высок, как сейчас. Заговорщики не остановятся ни перед чем, – продолжал резидент. – Альбину предупреди, чтобы была осторожнее.

– А тебе не кажется, что ты преувеличиваешь их возможности? – скептически произнес советник.

– Дело не в возможностях, Костя. Враг загнан в угол. А в такой позиции и дохлая мышь имеет все шансы на время стать тигром, – негромко ответил полковник. – Время этих деятелей стремительно истекает, и они об этом знают. Вот чего я опасаюсь.

– Так что от нас требуется? – не выдержал Стрелец.

– Тебе придется посетить Берлин. Ты можешь отказаться, Андропов несколько раз это повторил и просил передать, что выбор за тобой, – продолжал резидент. – Он с самого начала был против того, чтобы привлекать гражданских, но…

– … больше некого, ведь верно? – советник посмотрел другу прямо в глаза. – Ты знаешь, какой вывод я делаю из услышанного?

– Догадываюсь, – без энтузиазма произнес полковник.

– Вы не и имеете ни малейшего понятия о том, кто стоит за всей этой историей.

– Вынужден согласиться, – буркнул Кузнецов.

– В таком случае у меня есть пара идей…

* * *

Правительственный Ил-62М коснулся бетонной полосы военно-воздушной базы Эндрюс точно по расписанию. Огромная бело-синяя машина, подняв тучи водяной пыли от недавнего американского ливня, тяжело покатилась по рулежной дорожке в сторону парковки. За стеклом иллюминаторов сияло яркое мэрилендское солнце и накрапывал веселый цыганский дождик.

Леонид Ильич Брежнев с удовлетворением подумал о том, что двойной дождь – при взлете и при посадке – это хорошая примета в квадрате. Он бы никому и никогда в этом не признался, но Генсек, совсем как когда-то в детстве, загадал: если и Америка встретит дождем – все у него непременно получится.

Генсек не спеша поднялся со своего кресла в персональном салоне. Миловидная стюардесса уже стояла наготове, держа в руках идеально отглаженный – словно новенький – пиджак.

– Умеешь, если захочешь, – как обычно, немного в нос произнес он. – Давай сюда, сам надену.

– Ну что вы, Леонид Ильич, это моя работа, – тоненьким голоском пролепетала любезная девушка.

Громыко, который во всеоружии появился в салоне за несколько минут до этого, с подозрением посмотрел на стюардессу. Он не любил, когда персонал становился заметным. В конечном итоге это заканчивалось ненужными разговорами, сплетнями и ничем не обоснованными просьбами.

– Ну что ты, Андрей Андреевич, стоишь, как будто съел лимон, посмотри, какая замечательная погода на улице. Солнце, дождик. Все – как заказывали! – настроение Генсека улучшалось с каждым мгновением. – А ты сам не свой. Это ж меня над Африкой хотели сбить, а выглядит, что это не я, а ты летел в том злополучном самолете.

Министр Громыко не разделял оптимизма Генсека. Он вообще сомневался в целесообразности этого визита. Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений уже был подписан и лежал в активе советского лидера. В новый мировой порядок Громыко категорически не верил. Министр опасался, что все эти дополнительные соглашения не принесут никакой пользы, а только свяжут советской стороне руки и вынудят в конце концов перейти к решению гуманитарных вопросов. А вот на том поле Союзу будет тяжело, если вообще возможно. Но признаваться в своих сомнениях Леониду Ильичу он считал для себя неправильным.

– Готов, Андрей Андреевич? – негромко произнес Брежнев, бросив мимолетный взгляд в иллюминатор на выстроившийся внизу почетный караул. – Давай покажем им, как умеют держать себя советские коммунисты, преодолев шторм над Атлантикой.

– Покажем, так покажем, – без особого энтузиазма согласился министр иностранных дел.

Тяжелая дверь правительственного Ила медленно поползла в сторону, впуская в салон теплый, пахнущий озоном воздух американского июня. Брежнев сделал глубокий вдох, еще раз провел по волосам тонкой костяной расческой, натянул на лицо свою самую широкую и открытую «фирменную» улыбку и первым шагнул на верхнюю площадку трапа.

Американцы принимали советского лидера с поистине королевским размахом. Белый дом не поскупился на церемониал: на летном поле авиабазы Эндрюс была расстелена гигантская ковровая дорожка, вдоль которой замерли в струнку шеренги почетного караула всех четырех родов войск США – армии, авиации, флота и морской пехоты. Чуть в стороне сияли на солнце начищенные раструбы военного оркестра.

Встречать Брежнева приехал лично государственный секретарь Уильям Роджерс и, разумеется, Генри Киссинджер. Президента Никсона на самой авиабазе не было – по строгому дипломатическому протоколу США первое лицо встречает иностранных гостей непосредственно на Южной лужайке Белого дома. Однако масштаб приема на аэродроме не оставлял сомнений: Вашингтон признает высочайший статус гостя.

Когда Леонид Ильич начал медленно спускаться по ступенькам, оркестр грянул государственный гимн Советского Союза. Мелодия «Союза нерушимого» над американской военной базой звучала сюрреалистично, но от этого еще более мощно. Следом, разорвав воздух, грохнули орудия – традиционный салют наций в двадцать один залп заставил Брежнева едва заметно самодовольно усмехнуться. Он медленно шел по ковровой дорожке, то приветственно вскидывая руку, то обмениваясь рукопожатиями с американскими официальными лицами, с послом Добрыниным и советскими дипломатами.

– Добро пожаловать в Соединенные Штаты, господин Генеральный секретарь, – с самой любезной улыбкой произнес Киссинджер, делая шаг навстречу и от души пожимая крепкую руку Брежнева. – Президент Никсон с нетерпением ждет вас в Вашингтоне.

Брежнев видел Генри Киссинджера насквозь. Он не без оснований считал его главным хитрецом планеты, но уважал за то, что американский советник по национальной безопасности при любых раскладах ставит во главу угла интересы собственной страны и народа. Не идеологические конструкции, а долгосрочные стратегические интересы.

Возможно, если бы не этот прагматизм, который в Америке называют realpolitik, у них с Никсоном так ничего бы и не вышло. Но геополитические амбиции Киссинджера, его ревность к успехам Эгона Бара сыграли свою роль, и вот советский Генсек – уже желанный гость на американской земле. Брежнев с досадой подумал о том, что хотел бы обладать хотя бы частью подобной свободы в принятии решений.

– Спасибо, господин Киссинджер, – ответил Леонид Ильич через своего личного переводчика Виктора Суходрева, пристально вглядываясь в лицо главного американского стратега. – Мы прилетели с хорошими намерениями. Надеюсь, и у вас они такие же.

Генри Киссинджер понимающе наклонил голову. Все выглядело безупречно – вспышки сотен фотокамер, улыбки, рукопожатия, идеальная сцена большой дипломатии – именно так, как советник и планировал. Брежнев, садясь в бронированный черный лимузин, чувствовал: это лишь начало, американцы будут стараться изо всех сил, и основная программа гостеприимства еще впереди.

Советник по национальной безопасности любил Брежнева за то, что тот оказался на своем месте в то самое время. Киссинджер внимательно следил за советским политическим Олимпом и раз за разом приходил к одному и тому же выводу: с Брежневым миру повезло. Генсек умел мыслить глобально, не замыкаясь в установленных рамках. Он был не только смел, но и чрезвычайно опытен в изощренных аппаратных играх. А столько лет держать в ежовых рукавицах такую сложнейшую структуру, как советское Политбюро, по мнению мастера политического компромисса, в текущем моменте больше не мог никто.

* * *

Напольные часы в массивном дубовом корпусе глухо отсчитали половину десятого вечера. В кабинете Юрия Владимировича Андропова по-прежнему царил полумрак, направленный свет давала лишь старомодная настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Шторы были задернуты настолько плотно, что терялось представление о сезоне и времени суток.

Андропов сидел неподвижно, откинувшись на высокую спинку темно-серого кожаного кресла. На его бледном, утомленном лице не отражалось ни единой эмоции. Секретная папка без надписей заметно увеличилась в объеме: система работала и давала первые результаты. Андропов рассчитывал завершить основное расследование в течение недели – как раз к возвращению Леонида Ильича. Несколько осложняло ситуацию то, что действовать требовалось в обстановке строжайшей тайны, чтобы ни один замазавшийся персонаж не понял, что земля уже горит под ногами.

Особенность момента заключалась в том, что враг, которого он искал, сидел не в Лэнгли и не в Пентагоне. Враг занимал высокие советские кабинеты, носил генеральские и маршальские погоны и имел доступ в коридоры высшей власти. Изолировать изменников силой, с шумом и автоматчиками, означало признать перед всем миром: в руководстве ядерной сверхдержавы раскол. Допустить этого Андропов не мог. Мятежников нужно было душить аккуратно, по одному, лишая их связи, влияния и возможности сделать ответный ход.

В дверь негромко постучали. В кабинет бесшумной танцующей походкой вошел помощник председателя по особым поручениям полковник Николай Иванович Дохненко.

– Смотрю, Николай, ты себе не изменяешь, – вместо приветствия заметил председатель.

Николай Иванович никогда ничего не записывал, он не доверял бумаге. Все свои открытия и умозаключения помощник предпочитал держать в голове. Андропова это периодически злило, но сегодня он чувствовал полную солидарность с подчиненным. Было бы непростительно допустить утечку из-за нелепой случайности.

– Юрий Владимирович, – почти шепотом произнес Дохненко, – в четверть десятого во Внуково-2 приземлился спецрейс из Берлина. На борту находился офицер связи из штаба ГСВГ. По внешним признакам – обычный фельдъегерь. Но прилетел он внезапно, вне утвержденного графика. Курьер сел в штабной автомобиль и сейчас движется по Ленинскому проспекту в сторону центра. С кем именно он планирует встретиться и что за груз находится в его запечатанном портфеле, мы пока не знаем.

– Куда, по-твоему, он держит путь?

– Полагаю, у него два варианта, Юрий Владимирович, – Дохненко на секунду задумался, освежая в памяти схемы правительственных маршрутов. – Либо он свернет на Фрунзе в Министерство обороны, либо направится на Котельническую, где живут некоторые наши… любители острых ощущений. Ведут аккуратно, три машины сопровождения меняются на каждом перекрестке. Курьер уверен, что идет по чистому коридору.

– Мне бы хоть долю подобной уверенности, – после паузы произнес председатель. – А если это пустышка, Николай Иванович?

– Можно, конечно, предположить, что у него в портфеле коробка вишни в шоколаде… Но для чего?

Андропов колебался. Его беспокоило ощущение искусственности происходящего. Неясное чувство, сопровождавшее его с самого обеда, наконец-то оформилось в четкую мысль.

– Николай Иванович, снимай наружку, – приказал председатель.

– Простите, Юрий Владимирович? – встрепенулся Дохненко.

– Снимай. Пусть едет, куда только глаза глядят.

Глава 3

ГЛАВА 3

ОПАСЕНИЯ И СОМНЕНИЯ

Взгляды всех новостных агентств и телекомпаний мира были прикованы к визиту советского Генсека в США. Запланированный к подписанию договор о предотвращении ядерной войны будоражил умы. Некоторые особо романтичные головы даже надеялись на то, что благодаря новым веяниям в международной политике эпоха ядерного противостояния навсегда уйдет в прошлое. Другие относились к советско-американскому роману с изрядной долей скептицизма.

Стрелец, как и большинство советских людей, внимательно смотрел выпуски вечерних новостей, профессионально изучал каждую деталь, каждого персонажа, вслушивался в каждое заявление. Брежнев, надо отдать ему должное, чувствовал себя в Вашингтоне как рыба в воде. Он не просто демонстрировал миру максимальную степень открытости – он действительно был таким. Леонид Ильич много шутил, напрямую контактировал с американскими гражданами, обмениваясь крепкими рукопожатиями и общими фразами, смысл которых был понятен даже без переводчика.

Президент Никсон, глядя на своего советского коллегу, даже представлял его в роли какого-нибудь успешного американского политика в период предвыборной кампании – настолько органичными и узнаваемыми были жесты и поведение Генсека. Ни Никсон, ни его ближайшие соратники – никто не ожидал от Брежнева подобной легкости и западной уверенности. В свободное от общения с главным коммунистом планеты время Никсон задавался вопросом, зачем тот это делает, и не находил однозначного ответа. Он даже испытывал некоторую ревность к советскому лидеру. Но для самого президента медийная шумиха вокруг высокого гостя была только на руку. Она давала ему небольшую передышку и отвлекала внимание избирателей от внутреннего политического кризиса. Ричард Никсон все еще надеялся, что сможет проскочить между струйками дождя.

На самом деле у обеих сторон были поводы для недовольства. Чем более помпезным становилось заокеанское гостеприимство, тем меньше это нравилось Стрельцу. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что внешний блеск и мишура – лучший способ скрыть противоречия между сторонами. Но, помня о том, что внутренняя оппозиция в Кремле уже проснулась, политический советник понимал: Генсеку не меньше чем Никсону сейчас нужна эта нарядная, триумфальная картинка.

Как человек из будущего, Стрелец отлично знал, как и чем закончится история СССР. Он не был настолько самонадеян, чтобы думать, будто сможет в одиночку кардинально изменить судьбы мира, тем более что подспудно подозревал: он такой на этой планете не единственный. Как любой нормальный человек, Стрелец время от времени задавался вопросом о смысле столь удивительного превращения, произошедшего с ним, и не находил однозначного ответа. Была ли та линия политической судьбы СССР, которая реализуется впоследствии, единственно возможной? Или он послан в прошлое, чтобы переломить предопределенное? Имеет ли он право открыто вмешиваться в ход истории или его роль ограничивается тем, чтобы просто подчищать хвосты зарвавшимся политическим интриганам?

– Такими темпами «наш дорогой Леонид Ильич» скоро сможет баллотироваться в президенты США, – Стрелец не заметил, как в гостиную вошла жена.

– Ну, это вряди, – улыбнулся он, поворачиваясь к ней, – но не могу не согласиться: смотрится он на все сто.

– Даже лучше, чем когда был у нас в Бонне, – задумчиво произнесла Альбина. – Прямо театр какой-то. Как думаешь, американцы ему тоже автомобиль подарят? Или сразу самолет?

После волшебного превращения – попадания в тело советского политического советника Басова – Стрельцу было непросто привыкнуть к новым реалиям. Еще больше ситуацию осложнял тот факт, что от Константина Ивановича Басова он получил в наследство не только тело и должность, но и семью. Последнее обстоятельство особенно смущало гостя из ХХI века: одно дело – работа, совсем другое – личные отношения. Но довольно быстро выяснилось, что жена советника – совершенно невероятная женщина, к тому же еще и красавица, а о такой дочке, как Танечка Басова, можно только мечтать. Стрелец искренне полюбил девочку с самого первого мгновения, и она отвечала ему полной взаимностью.

– Милая, тебя что-то смущает? – осторожно поинтересовался он.

– Да, – коротко ответила жена. – Смущает.

– Что именно?

– Зачем он это делает? Признавайся, Костик, ты ведь знаешь! – наблюдательная Альбина не давала мужу спуска. – Зачем ему этот телевизионный триумф?

Альбина Арсеньевна Басова была единственной и горячо любимой дочкой заместителя министра иностранных дел СССР Арсения Дмитриевича Кацолапова. Фактически она выросла в окружении политиков и дипломатов высшего ранга, поэтому любую фальшь улавливала еще до того, как ее создатели сами осознавали, что опростоволосились. Это было у молодой женщины в крови – не зря ее мать, Мирослава Семеновна Кацолапова, столько времени и усилий отдала домашнему воспитанию девочки.

– Что пошло не так? – Альбина больше не скрывала своих подозрений. – Сначала вы с Кузнецовым носитесь с этим истребителем, теперь вот это шоу. Нас всех ждут грандиозные перемены?

– Милая, ну что ты… Вся эта чехарда, – он неопределенно махнул рукой в сторону телевизионного экрана, – не стоит и выеденного яйца.

– Костя, ты это еще Кузнецову расскажи, – продолжала настаивать она. – Я имею право знать!

Советник смотрел на жену и, в который уже раз, думал о том, сколько яростного напора и проницательности скрывается за этим ангельским обликом. Все-таки генетика – это сила.

– Твоя взяла, – он серьезно посмотрел на Альбину. – В Москве возникли некоторые обстоятельства, которые требуют отвлечения внимания. Это все, что я могу тебе сказать. Не настаивай.

Альбина знала, что последние слова мужа действительно значат то, что они значат. Она решила зайти с другой стороны. В арсенале супруги советника были такие козыри, как всемогущий папа и Серафима Павловна Царева – секретарша и помощница посла Истомина, которая всегда была в куре всего.

– Ну как хочешь, – негромко ответила она. – Ужин на подходе, прошу к столу! Сегодня я приготовила судака в твоем любимом сливочном соусе.

Советник поднялся с дивана и последовал за женой на кухню. Танюшка уже была там. Рядом с собой она бережно усадила свою любимую куклу – старуху Шапокляк. Все в семье знали: Альбина терпеть не могла уродину, но этим вечером она сделала вид, что просто не заметила вольности дочки.

Ужин проходил в странной атмосфере – он словно копировал американскую картинку, в которой антураж не особо соответствовал смыслу. О домашнем уюте напоминал только негромкий стук столовых приборов о фарфор и детское щебетание Танюшки, которая как ни в чем не бывало нашептывала какие-то свои девичьи секреты на ухо старухе Шапокляк.

Судак в сливочном соусе действительно удался на славу, но советник едва чувствовал вкус еды – мысленно он был в своих секретных делах. Он незаметно поглядывал на Альбину. Жена ела мало, ее красивые тонкие пальцы механически крошили ломтик белого хлеба. Стрелец видел, что супруга сейчас тоже находится в плену собственных планов, никак не связанных с семейным ужином. Он понимал: она не успокоится, пока не выяснит, что происходит на самом деле. Советник даже пожалел, что сказал ей так мало.

– Папуля, а почему дядя Леня по телевизору так много смеется? – Танюшка внезапно оторвалась от куклы и уставилась на Стрельца своими огромными, чистыми глазами. – Он же главный в стране. Мама говорит, что важные начальники должны быть серьезными, как наш дедушка Арсений. А он улыбается всем американцам. Они же плохие, да?

Стрелец замер, так и не донеся вилки до рта. Вопрос ребенка, успевшего впитать в себя прямолинейную советскую пропаганду начала семидесятых, прозвучал для него неприятно. Альбина тоже подняла глаза от тарелки, внимательно ожидая, что ответит муж.

– Видишь ли, Малыш, – Стрелец обаятельно усмехнулся, стараясь объяснять максимально просто. – Дядя Леня – Леонид Ильич, все же так будет правильнее, – улыбается не потому, что они ему очень нравятся. Он показывает людям в далекой Америке, что мы их не боимся. Что мы хотим жить дружно, без войны. Когда человек улыбается, с ним легче договариваться. Даже если этот человек – твой соперник.

– Как в твоих шахматах? – обрадовалась дочка. – Ты тоже улыбаешься дяде Игорю, когда забираешь у него коня?

– Именно так, Таточка, – рассмеялся Стрелец, погладив девочку по голове. – Именно так.

– Интересная у него работа, – многозначительно заметила Танечка.

Альбина едва заметно усмехнулась, оценив дипломатичный ответ мужа, но промолчать не смогла:

– Красивое объяснение, Костя. Жаль только, что на большой шахматной доске играют не деревянными конями, а живыми людьми…

Договорить она не успела. Из прихожей раздался требовательный звонок телефонного аппарата. Стрелец резко поднялся со стула. Советник не любил неурочные звонки – как правило, они не обозначали ничего хорошего.

– Я отвечу, – коротко бросил он жене.

Альбина ничего не сказала. Она лишь молча проводила его полным тревоги взглядом.

* * *

Подписание Соглашения о предотвращении ядерной войны было намечено на двадцать второе июня – в тридцать вторую годовщину нападения фашистской Германии на Советский Союз. В выбранной дате имелся определенный символизм, напоминание о том, что страшная война больше никогда не должна повториться, тем более, когда на руках основных игроков появилось современное оружие массового уничтожения. Но в этом выборе содержался и другой подтекст: в Вашингтоне были крайне недовольны особыми отношениями, которые в последнее время сложились между СССР и ФРГ. Американские политики обоснованно полагали, что подобное сближение рано или поздно приведет к ослаблению их тотального влияния на европейском континенте. Допустить этого они не могли.

Инициатива заключить Соглашение о предотвращении ядерной войны с самого начала принадлежала Советскому Союзу. Это была не только стратегическая мечта Генсека Брежнева, который таким образом вписывал свое имя в мировую историю, но и мощный козырь в безжалостной аппаратной борьбе внутри кремлевского истеблишмента. Проект документа Москва направила в Белый дом летом семьдесят второго – за год до высокого саммита, но администрация Никсона не торопилась с ответом.

– Леонид Ильич, – министр Громыко сделал очередную попытку обсудить то, что осталось от советского проекта. – Я вынужден вас предупредить: из первоначального текста вымарано все кроме декларативных заявлений. Это не соответствует нашим интересам, и мы никак не можем повлиять на ситуацию. Они категорически не готовы взять на себя обязательство не применять ядерное оружие первыми.

– Андрей Андреевич, неужели ты думаешь, что этот карнавал окончательно вскружил мне голову? – Генсек с некоторым даже сожалением посмотрел на своего главного министра. – Не стоит меня недооценивать. Придет время, и этот документ спасет мир, поверь моему слову. И потом… первыми атомную бомбу они уже применили. Или я не прав?

– Правы, Леонид Ильич, – Громыко ничего не оставалось, кроме как согласиться.