Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

ГЛАВА 16

БУМЕРАНГ

Июнь 1973 года. Дворец Рамбуйе. Загородная резиденция французских президентов

Загородная резиденция французских президентов, расположенная недалеко от Парижа в старинном замке Рамбуйе, идеально подходила для переговоров без галстука. Сочетание истории, архитектуры, изысканных интерьеров и природы как нельзя лучше способствовало решению сложных вопросов. И хотя погода стояла жаркая, даже знойная, в Малом зале дворца, где встретились Жорж Помпиду и Леонид Брежнев, сохранялась приятная прохлада.

Впервые за последние десять дней Леонид Ильич чувствовал себя в своей тарелке. Разница часовых поясов между Советским Союзом и Соединенными Штатами не на шутку вымотала его. За все время своего довольно продолжительного визита, даже несмотря на послеобеденный отдых, он так и не смог привыкнуть к этому обстоятельству. Возможно, еще и поэтому, спустившись с трапа на европейскую землю, Генсек почувствовал себя как дома.

Между Москвой и Парижем установились особые отношения, в основе которых лежал приданный Франции по инициативе Советского Союза статус победительницы во Второй мировой войне. Ей даже досталась собственная оккупационная зона. Не всем эта идея нравилась, но в сорок пятом году послевоенная судьба Германии еще оставалась туманной, а Франция оказалась крупнейшим государством континентальной Европы и неизбежно должна была претендовать на самостоятельную политику. Решение СССР поддержать эту страну оказалось весьма дальновидным. Франция по умолчанию испытывала благодарность за спасенную национальную честь.

Советский Генсек сидел в глубоком резном кресле эпохи Людовика XV. В правой руке дымилась сигарета. Обилие американских впечатлений, крайняя степень собранности и чрезвычайная важность заокеанского турне дали о себе знать самым неожиданным образом: Брежнев напрочь забыл о настоятельных рекомендациях врачей и портсигаре с унизительным таймером. Еще в самолете он решил, что «экономить» на сигаретах будет, когда вернется домой. Тем более что он испытывал удивительный прилив бодрости.

Напротив него, точно в таком же кресле, расположился президент Жорж Помпиду. Французский лидер, у которого вовсю прогрессировала тяжелая болезнь и дни которого были сочтены, держался с безупречным галльским достоинством, но его отекшее лицо и тяжелое прерывистое дыхание выдавали, каких усилий ему это стоило. И тем не менее Жорж Помпиду также, как и Брежнев, вопреки медицинским рекомендациям продолжал дымить.

У президента Помпиду в жизни были три основные страсти: современное искусство, мощные автомобили и курение. И все они в разное время нашли свое отражение в истории и облике Франции: это знаменитый Дворец Помпиду, скоростная магистраль Помпиду вдоль правого берега Сены и премиальные сигары Quai d’Orsay.

Елисейский дворец делал все возможное, чтобы скрыть смертельный диагноз своего президента. Служба протокола тщательно контролировала ракурсы фото– и телевизионных съемок. Журналистов не подпускали близко, чтобы крупным планом в кадр не попало изменившееся от гормональных препаратов лицо первого лица, его нездоровая бледность и неуверенная походка. Тем не менее скрыть проблему полностью уже не удавалось, и это порождало массу тревожных слухов и даже сплетен в кулуарах.

Брежнев, окрыленный возвращением на родной континент и находившийся в отличной физической форме и прекрасном расположении духа, был глубоко потрясен внешним видом своего французского визави. Леонид Ильич сразу понял, что Помпиду очень болен. Чтобы как-то разрядить обстановку и проявить человеческое сочувствие угасающему президенту, Генсек много шутил, в лицах рассказывал о своих впечатлениях от Америки. Лично управляя катером, на котором катал Помпиду по местному водоему, Брежнев едва ли не впервые тщательно соблюдал скоростной режим и был осторожен. Хотя оба политика любили промчаться с ветерком.

– Дорогой господин Помпиду, – Брежнев с наслаждением выпустил струю дыма, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. – Хочу заверить вас в неизменности особых отношений между СССР и Французской Республикой. В Вашингтоне мы подписали целый ряд важнейших документов и прежде всего Соглашение о предотвращении ядерной войны. Хочу заверить, что все это сделано ради мира во всем мире и особенно – в Европе.

– Я искренне поздравляю вас с американским успехом, дорогой господин Брежнев, – сдержанно улыбнулся Помпиду. – Нам важно это слышать, потому что Франция всегда была сторонником мира и разрядки и приветствует усилия Советского Союза по созыву Общеевропейской конференции. Для нас не менее важно зафиксировать порядок, установившийся после Второй мировой войны.

– Рад, что наши интересы совпадают, – жизнерадостно усмехнулся Брежнев.

– Ограничение стратегических вооружений – это в высшей степени благородно. Но давайте говорить откровенно, как старые друзья, – французский президент пристально посмотрел в глаза советскому коллеге. – В Париже, да и не только, люди обеспокоены. Европа чувствует себя… неуютно. Возникло ощущение, что две сверхдержавы договорились через наши головы и решили разделить мир на двоих.

– Мои достижения в Вашингтоне совершенно не означают, что мы с американцами на чем-то сошлись за спиной Франции, – заверил Брежнев. – Мы четко придерживались и придерживаемся принципа о том, что судьбы Европейского континента должны решать народы Европы. И никто другой!

– По итогам Второй мировой войны Европа в целом оказалась в зависимом положении: нас и партнеров по НАТО фактически взяла на себя обязательство защищать Америка, страны Варшавского договора – СССР. Это опасное и шаткое равновесие, – заметил француз.

– Почему? – просто спросил Брежнев. – Разве не Советский Союз выступает за мир и разрядку? Разве Франция не поддерживает нас?

– Господин президент, отвечу вам прямо, – немного подумав, признался Помпиду. – Для нас, для ваших идеологических антагонистов, мир и разрядка – это вы… Лично вы! Товарищ Леонид Ильич Брежнев! И никто не знает, какую политику выберет ваш преемник, не сдвинется ли с места ваш ударный полумиллионный кулак, расквартированный в ГДР. А если сдвинется, то куда? Наши генералы говорят, что при определенном развитии событий советская армия может дойти до Ла-Манша за три дня…

В зале установилось молчание. Президент Помпиду вольно или невольно выразил то, что больше всего беспокоило самого Леонида Ильича. Политика мирного сосуществования все еще оставалась хрупким цветком и, ради объективности стоило признать, во многом зависела от внутренних убеждений и ценностей именно этого советского руководителя. Дать гарантию, что отката назад не будет, не мог никто.

– Но ведь и Франция не стоит на месте, – негромко произнес Генсек. – Вы активно модернизируете свои ядерные силы. Против кого?

– Я бы поставил вопрос иначе, – Помпиду с удовольствием затянулся, – не против кого, а за кого… За себя! Делегировать третьей стороне собственную безопасность и при этом спокойно спать дано только очень недальновидным людям.

Брежневу нечего было возразить. Даже в страшном сне он не мог представить, что Советский Союз отдал оборону родины кому-то постороннему, но надо было договариваться, надо было изобретать аргументы.

– Мы ищем надежных партнеров, – Брежнев снова пристально посмотрел на собеседника. – Вилли Брандт очень много сделал для мира благодаря своей «восточной политике». Это правда. Но немцы, к сожалению, слишком сильно оглядываются на Вашингтон.

– Это неудивительно, – заметил Помпиду. – В плане обороноспособности у них нет ничего своего… Одни только американские обещания и американские войска на их территории. Было бы наивно полагать, что они стоят по всей Федеративной Республике для того, чтобы защищать немецкие интересы. Для Германии экономические связи с СССР – это единственный способ нащупать хоть какой-то баланс. А вы их пугаете… Давите на канцлера, грозите разделить сделку по трубам между ФРГ и Францией… Хотя нам это, разумеется, льстит.

Брежнев на секунду замешкался: в детали закулисных боннских многоходовок Громыко он не всегда погружался глубоко, просто не хватало времени. Но инстинкт старого партийного волка подсказал ему верный тон.

– Да кто ее разделит, эту сделку, там такой гигантский механизм запущен, все снесет на своем пути, если не дай Бог что. И потом, насколько мне известно, господин Помпиду, это ведь ваши журналисты запустили эту… сомнительную новость.

– При всем желании против этого факта трудно что-то возразить, – рассмеялся Помпиду.

– Тем не менее Франция имеет все шансы принять участие в проекте по газу на следующих этапах. Мы вас приглашаем к сотрудничеству. Я лично приглашаю! – усмехнулся Брежнев. – Нам в свою очередь нужны надежные союзники в Хельсинки, господин президент, – совершенно откровенно ответил Генсек. – Я не хочу, чтобы Киссинджер превратил Совещание в судилище, сорвав наметившееся общеевропейское сотрудничество в деле мира и разрядки. Политбюро в свою очередь не допустит вмешательства во внутренние дела СССР, вот тогда вы все действительно останетесь каждый один на один с США. А мы… мы всего лишь предупредили Бонн: если ФРГ пойдет на поводу у Белого дома – мы не сможем доверять им как стратегическим партнерам. Мне кажется, вполне законно звучит.

Помпиду долго молчал. Он оценил открытость советского лидера. Однако и у него были ограничения, выше которых он прыгнуть не мог. При всех геополитических и экономических выгодах предложения Брежнева Франция была совсем другой страной, особенно после волнений шестьдесят восьмого года. Для ее граждан права человека приобрели особый ценностный смысл.

– Дорогой господин президент, Франция сделает все возможное, – дипломатично ответил Помпиду, но отказаться от «третьей корзины» мы не сможем.

– Благодарю за откровенность, господин Помпиду, но я и не прошу вас отказываться, – заметил Брежнев. – Наш интерес – идти строго по повестке дня, начиная сверху и вниз, а не наоборот.

– В этом вы можете на меня рассчитывать, господин Брежнев, – удовлетворенно усмехнулся француз.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство США. Резидентура

В оперативном штабе резидентуры ЦРУ на верхнем этаже американского посольства атмосфера была такой, словно в кондиционеры вместо фреона закачали нервно-паралитический газ. Сотрудники прятали глаза, избегая называть прилетевшее с утра так, как следовало, а новый резидент Уильям Худ, натянутый как струна, стоял у панорамного окна, наглухо закрытого жалюзи. Что он там хотел увидеть, не догадывался никто. Один необдуманный и самонадеянный шаг – и результат не заставил себя ждать.

Заместитель резидента Дэвид Миллер сидел за столом, лениво перебирая свежие, только что пришедшие по закрытой телетайпной линии новости со всего мира. На его лице то и дело появлялась едва заметная ехидная ухмылка. Миллер был кадровым разведчиком старой школы и с самого начала предупреждал, что топорные методы Худа, к которым тот привык в Юго-Восточной Азии, в старой Европе не пройдут.

– Иными словами, Дэвид, – Худ не оборачивался, его голос вибрировал от едва сдерживаемой ярости, – эти чертовы русские даже не стали утруждать себя официальной нотой протеста?

– Ну они же не дураки, шеф. Вторую мировую выиграли, как ни как, – Миллер с удовольствием откинулся на спинку стула и закинул ноги на стол. – Посольство СССР, как и следовало ожидать, проявило поразительное уважение к суверенитету и законам Федеративной Республики. Никакой политики. Никаких дипломатических демаршей. Обычный гражданин Басов, действуя через доверенного юриста комендатуры, подал заявление в местный участок криминальной полиции. И теперь ваш уникальный специалист наружного наблюдения фигурирует в криминальных сводках уголовного розыска Бонна как неустановленный уличный извращенец в панаме и песочном пиджаке.

При всем желании Миллер, как ни старался, не смог сдержать смешка. Худ еще не успел освоиться, а уже попал в знатный скандал.

– Говорят, заявление получилось в высшей степени красноречивым, – продолжал Дэвид Миллер. – Русские расписали все в красках, Уильям. Наглое преследование женщин с семилетним ребенком на Штернштрассе. Попытка заблокировать их в переулке. Психологическая травма у жены и дочери заместителя министра иностранных дел СССР. Перепуганная внучка заместителя министра иностранных дел СССР. Немецкие копы в полной растерянности – неужели на их территории и впрямь орудует маньяк, нападающий на VIP-персон. Криминальная полиция уже поставила под ружье все патрули Бад-Годесберга. Они прочесывают кварталы, проверяют каждого мало-мальски подходящего под описание мужчину. При этом ни для кого не секрет, откуда растут ноги. Такими идиотами американскую резидентуру еще никто не выставлял. Вам, Уильям, это удалось!

Худ резко развернулся, и его кулак с грохотом опустился на дубовый стол, пепельница высоко подпрыгнула и громким звуком встала на место.

– Хватит паясничать, Миллер! Вы понимаете, что наши люди теперь не могут выйти из посольства? Если немецкий патрульный на глазах у репортеров скрутит кадрового оперативника ЦРУ под прикрытием и притащит в участок по подозрению в сексуальных домогательствах – это будет конец моей карьеры!

– Тому, кто ничего не делал плохого, – нечего бояться, – продолжал глумиться Миллер.

В этот момент на столе Худа сработал зуммер селектора. Голос секретарши дрожал:

– Господин Худ, на прямой линии господин Норманн из офиса министра по особым поручениям. Он отказывается говорить с послом. Он требует лично вас. И… он очень взвинчен.

Худ бросил свирепый взгляд на Миллера, который мгновенно стер улыбку с лица и принял демонстративно озабоченный вид. Резидент сорвал трубку аппарата правительственной связи ФРГ.

– Уильям Худ на линии. Добрый день, господин помощник министра…

– К черту день, Худ! – голос Олафа Норманна на том конце телефонной линии не предвещал ничего хорошего. Дипломатичный и обычно весьма сдержанный Норманн сейчас говорил как человек, которому наступили на больное. – Вы что там себе позволяете⁈ Совсем страх потеряли? Министру только что звонил советский посол Истомин. Он выразил «глубокое сожаление» в связи с неспособностью властей ФРГ обеспечить базовую безопасность на улицах собственной столицы!

– Норманн, послушайте, это недоразумение, мы здесь совершенно ни причем… – попытался вставить Худ, чувствуя, как шея под жестким воротником нейлоновой рубашки начинает гореть.

– Вы и вправду решили, что можете позволить себе держать нас за дураков⁈ – орал Норманн. – На нашей собственной земле⁈ Оперативной деятельностью решили заняться⁈ Или для Соединенных Штатов законы больше не писаны⁈

– Совпадение… Наше присутствие в Бонне строго ограничено рамками аналитической работы… – Худ ненавидел себя за собственный лепет.

– Нам плевать на ваши совпадения! – заявил Норманн. – Из-за ваших недоделанных «аналитиков» в панамах криминальная полиция Бонна прямо сейчас оформляет дело, с которого завтра утром будут ржать все таблоиды Европы! А заодно – и с нас с вами!

– Как мне вас убедить? – задал вопрос Худ.

Услышав это, Миллер едва не рассмеялся в голос. Глупее ничего нельзя было придумать, и откуда только взялся этот идиот⁈ Заместитель резидента хорошо представлял, какой ответ придет с той стороны.

– Слушайте меня внимательно, Худ. У вас есть ровно два часа. Если за это время полиция Бонна зафиксирует хотя бы одну подозрительную физиономию в районе советского посольства или мест жительства советских дипломатов и если вы не предъявите нам преследователя – правительство официально лишит аккредитации треть ваших сотрудников. По соображениям национальной безопасности! Время пошло.

В динамике раздались короткие гудки. Глупо, конечно, но Худу они показались злыми.

Уильям Худ медленно, словно пудовую гирю, опустил трубку на рычаг. Его обычно самоуверенное лицо приобрело землистый оттенок. Ловушка, которую он готовил советнику Басову, по иронии судьбы захлопнулась за ним самим. В этот момент Худ почувствовал, что ему действительно не достает опыта, чтобы справляться с обязанностями в Европе. Он действительно плохо понимал, почему немцы так взъелись.

Ситуация сложилась патовая. Перед резидентом ЦРУ теперь стоял классический выбор. Ему нужно было решить: подчиниться требованиям властей и выдать им преследователя жены советского дипломата, чтобы погасить нарастающий гнев немцев, либо экстренно отправить его во Францию, а оттуда – на родину. В Индокитае сталкиваться с подобными дилеммами ему не приходилось. Всегда и везде он действовал исключительно в интересах своих людей. Претензии местных в расчет никогда не шли.

– Они требуют выдать им Джека, – Худ нехотя обернулся к Миллеру.

– И что вы будете делать? – подчиненный посмотрел на начальника невинными глазами.

– Выдать – значит признать, что мы хулиганили за их спиной. Не выдать – поставить работу резидентуры под угрозу срыва, а вас всех – под высылку, – вслух размышлял Худ.

Если он и надеялся на подсказку, то напрасно. Коллеги выразительно молчали. Вновь назначенному заносчивому и недальновидному шефу придется самому расхлебывать кашу, которую он так неосмотрительно заварил. Уильям Худ закурил, вкус табака показался ему отвратительным. Это было верным признаком того, что все на самом деле пошло прахом. Он с силой потушил почти еще целую сигарету. Худ не знал, что лучше выбрать: эвакуацию незадачливого агента или арест и последующую депортацию.

– Дэвид, найдите мне Джека. Срочно!

* * *

От автора:

Что, если в прошлое попадет человек, не боящийся замарать руки кровью? Сумеет ли он предотвратить страшные события XX века? Итак, Франция, 1917 года. /work/531350

Глава 17

ГЛАВА 17

ОПОЗНАНИЕ

Июнь 1973 года. Бонн. На подступах к посольству США

Погода в конце этого горячего политического июня в Бонне стояла не менее знойная. Ртутные дорожки термометров неуклонно приближались к тридцати градусам. Оперативники Кузнецова наблюдали за американским посольством. Район они знали хорошо, благо все основные дипмиссии были расположены в одной и той же части города – в Бад-Годесберге.

Но не броситься в глаза противнику оказалось непростой задачей. Периметр вокруг американского посольского комплекса отлично просматривался, и считать цэрэушников дураками не выпадало. Хотя их новый шеф Уильям Худ показательно сел в лужу.

Игорь Прокопьевич дал своим ребятам простое и ясное задание: фотографировать всех входящих в здание и выходящих из него, фиксировать все автомобили и по возможности пассажиров. И хотя вероятность была невелика, а человек, которого искал Кузнецов, наверняка был мастером перевоплощения, шанс, пусть и небольшой, оставался.

Резидент из опыта знал: рано или поздно награда находит упорных. Оперативники полковника не были так уверены в успехе этой лотереи, но слово шефа – закон, а приказ не обсуждается. Правда, права побурчать по поводу жары у них никто не отнимал.

– Еще час в этой жестянке, – пробасил капитан Олег Олин, постукивая по приборной панели неприметного «Опеля», из которого они вели наблюдение, – и меня можно будет подавать вместо запеченного поросенка. Прямо к столу американского посла. С хрустящей корочкой и хреном.

Василий Чернов, который только начинал свою службу в Федеративной Республике, с недоумением посмотрел на старшего товарища. В силу молодости он испытывал к заданию почти священный пиетет. Лейтенант искренне надеялся, что именно ему удастся вычислить таинственного злодея и преподнести его товарищу полковнику на блюдечке как залог дальнейшей успешной службы.

Для Василия все происходящее выглядело ожившими страницами из учебников Высшей школы КГБ. Он еще не успел обрасти профессиональным цинизмом Олина, для которого эта слежка была лишь очередной рутиной. Чернов верил в чистую дедукцию, в точный расчет и, конечно, в свою оперативную удачу.

Обстановка вокруг посольства США казалась томной. Из-за тридцатиградусного зноя редкие прохожие двигались как в замедленной съемке, стараясь держаться в тени вековых каштанов. От этой усыпляющей неги внимание притуплялось, веки тяжелели, но даже незначительная потеря концентрации могла стать причиной неудачи. По иронии судьбы именно в такие злосчастные моменты объектам и удавалось проскочить мимо наблюдателей. Василий Чернов больно ущипнул себя за бедро. Олин заметил и некрасиво заржал.

– Прости, – обернулся он к подчиненному, – просто вспомнил себя на первом ответственном задании.

– И что? – в глазах Чернова появилась надежда.

– Да ничего нового, менжевался не меньше чем ты, хотел лично – в собственных зубах – принести шефу добычу, – добродушно усмехнулся капитан.

– И что? Получилось? – решился спросить Чернов.

– А ты как думаешь?

Василий понял, что попал в затруднительное положение: любой ответ мог выглядеть дурацким. Скажешь «получилось» – Олин решит, что лейтенант перед ним лебезит. Скажешь «нет» – усомнишься в авторитете старшего товарища, который к своим тридцати годам уже носит капитанские погоны.

– Да ладно, напарник, конечно, в тот раз у меня ничего не вышло. Хорошо еще, что не облажался, – снова засмеялся Олин.

У Чернова отлегло. Он посмотрел на Олина, чувствуя, как уходит лишнее, мешающее работе напряжение. Тот методично фиксировал реальность: вот из калитки вышел суховатый клерк с кожаным портфелем, следом за ним – пара служащих без пиджаков и в рубашках с рукавом до локтя. Они оживленно обсуждали что-то прямо на ходу. На их лицах читалось лишь одно желание – поскорее добраться до прохладного бара или хотя бы до кондиционированного холла.

Откуда-то со стороны Godesberger Allee послышался приглушенный рев мощного мотора. Тяжелый черный «Мерседес» с дипломатическими номерами проследовал в ворота американского посольства.

Напряжение росло с каждой минутой. Игорь Прокопьевич приучил своих людей верить в систему и профессиональную интуицию, и сейчас Олин кожей почувствовал, что они сами стали объектом наблюдения. Внешне как будто ничего не изменилось: все так же плавился асфальт и прохожих не стало больше. Но воздух вокруг их серого «Опеля» словно сгустился, а между лопаток возник спазм.

Капитан аккуратно, стараясь не вызвать ни малейшего подозрения, осмотрелся по сторонам. Важно было понять, кто взял их в оборот. От этого зависели дальнейшие действия.

Олин действовал технично, как учили: никаких резких движений головой, взгляд перемещается скользящими, ленивыми движениями. Он потянулся, словно разминая затекшую шею, поправил салонное зеркало заднего вида, мельком глянул в боковое.

В окнах американского посольства отражалось пронзительное июньское небо. Чуть поодаль, метрах в семидесяти позади них, у обочины припарковался бежевый фургон «Форд Транзит» с надписью «Хлеб и выпечка» на борту. Для Бад-Годесберга – обычное дело, если бы не две детали. Во-первых, для доставки хлеба было поздновато. Во-вторых, правое боковое стекло фургона было опущено всего на пару сантиметров, и оттуда, из темного нутра машины, едва заметно поблескивала оптика. Направлена она была на посольство. «И откуда только взялись эти конкуренты?» – с раздражением подумал Олин.

– Олег, кажется мы здесь не одни следим за американцами, – внезапно произнес Чернов.

– Ты имеешь в виду тот фургон? – едва заметным кивком указал в сторону «Форда» Олин.

– Да.

– Молодец! – капитан похвалил Василия.

– Как думаешь, кто это? – задал вопрос лейтенант.

– Местные, – уверенно заметил капитан. – Контрразведка, больше некому.

Но Олина беспокоило не это. Люди в фургоне наблюдали за посольством, а он хотел знать, кто наблюдает за ними самими.

Советская наружка не знала в лицо человека, преследовавшего семью замминистра, – в распоряжении Олина и Чернова были лишь сбивчивые сведения, почерпнутые из рассказов жены и дочери Кацолапова. Со слов женщин нельзя было с уверенностью судить даже о росте злодея. Рыжеватый, худой, в песочного цвета пиджаке и панаме. Более четкой ориентировки у КГБ не было. Полковник Кузнецов потому и выставил пост, чтобы зафиксировать всех и методом исключения вычислить гада.

И тут пазл сложился самым паршивым образом. Американец, судя по всему, не собирался сдаваться без боя. Он действовал куда более нагло и цинично, чем можно было ожидать от человека, оказавшегося в его положении.

Олин заметил неладное в боковое зеркало: худощавый мужчина в легком летнем костюме и темных очках не спеша шел по тротуару, приближаясь к их машине сзади. Он двигался со стороны набережной, стараясь не высовывать нос из тени деревьев, и на первый взгляд казался обычным прохожим. Но Олег кожей почувствовал – горячо. Шпион намеренно шел так, чтобы его траектория пересеклась и с «Опелем» советской резидентуры, и с фургоном немецкой контрразведки.

До ворот американского посольства, где Джека Зиновски с нетерпением ждали, оставалось всего ничего, и никто не мог помешать ему оказаться на суверенной территории Соединенных Штатов. Но уйти просто так этот тип не мог. Ему хотелось напоследок демонстративно нагадить советской разведке, столкнув лбами людей Кузнецова и немецких «булочников».

Поравнявшись с серым «Опелем», Зиновски резко изменил поведение. Он не стал ускорять шаг или бежать к зданию. Вместо этого Джек остановился прямо посреди тротуара, в паре метров от советских оперативников, вытащил из кармана панаму, которая идеально подходила под описание жены советника Басова, и картинно, во весь голос закричал по-немецки, указывая пальцем прямо на лобовое стекло автомобиля Олина:

– Полиция! В этой машине вооруженные люди! Они целятся в посольство США! На помощь!

Провокация была разыграна как по нотам. Шпион тут же рванул к калитке американского комплекса, Чернов отчаянно жал на кнопку своего фотоаппарата, фиксируя нахала. Олин в это время заводил автомобиль, мечтая только о том, чтобы поскорее унести ноги. Двигатель «Опеля» сначала предательски чихнул, но все же заработал. Олег резко выкрутил руль влево, вдавил педаль газа в пол, и машина, взвизгнув шинами по асфальту, рванула вперед.

И только после того, как «Опель» тронулся с места и скрылся за поворотом, задние двери хлебного микроавтобуса «Форд» с грохотом распахнулись. Оперативники из контрразведки, услышав крик о вооруженном нападении, среагировали как и положено, но только с некоторым опозданием.

У немцев был четкий и понятный приказ: в этот раз с советскими не связываться.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство СССР. Кабинет резидента

Лейтенанту Чернову, вопреки привычной логике событий, все-таки удалось совершить прорыв на своем первом задании. Снимки, которые он сделал, сумев не поддаться панике, оказались на редкость удачными. Василий до последнего момента опасался, что успел захватить гада только со спины, но нет, лицо американца тоже попало в кадр. Уже после того, как перенес заветную фотографию в закрепитель, Чернов с облегчением вздохнул.

Через час подсохшие, но все еще слегка влажные снимки лежали на столе резидента. Полковник Кузнецов курил, рассматривая портрет злодея через лупу. Напротив него расположились советник Басов и его супруга Альбина.

– Ну что, Альбина Арсеньевна, узнаешь злодея? – Кузнецов поднял веселые глаза на молодую женщину.

– Знаешь, Игорь, тогда на улице, когда он преследовал нас с мамой и Танечкой, он выглядел несколько иначе, – спокойно ответила она. – Более расхлябанным, что ли. Каким-то развинченным… Панамка эта дурацкая… Не поверишь, но у меня было такое ощущение, засунь ему в угол рта папиросу, и получится чистый уголовник. Ну прямо наш, советский… маргинал.

– Так ты не уверена? – в голосе полковника послышались нотки сожаления.

– Да уверена я, уверена, не волнуйся! Просто думаю, каким талантом перевоплощения обладает этот… козел!

– А панамка? – Игорь Прокопьевич протянул Альбине очередное фото.

– А что панамка⁈ Именно такая на нем и была, – Альбина откинулась на спинку кресла. – Игорь, угости сигаретой.

После сердечного приступа, перенесенного мужем, после которого он резко бросил курить, Альбина Басова и сама старалась сократить количество выкуриваемых за день сигарет до минимума, но в этот момент желание сделать затяжку стало невыносимым. Кузнецов протянул ей открытую пачку Marlboro и щелкнул зажигалкой.

Стрелец с тревогой смотрел на жену.

– Милая, кажется ты волнуешься? Поверь мне, не стоит, все самое неприятное уже позади.

– Костя, все нормально. Просто момент узнавания превратил этого типа из абстрактной фигуры в конкретного человека – подтвердил, что мои ощущения – это не фантазия и не иллюзия, не заблуждение, а правда.

– Вот и замечательно, – хищно усмехаясь, заметил Кузнецов. – Сейчас прогоним красавца по картотеке, и мы будем знать о нем если не все, то очень и очень многое.

Стрелец внимательно слушал, о чем говорит резидент, и сожалел о том, что цифровая эра еще не наступила. В его родном ХХI веке процедура поиска по базе заняла бы считанные минуты.

Кузнецов не стал перепоручать задание подчиненным. Он сам листал папки, которые помощник сгрузил ему на стол. Советник критически посматривал на гору документов и ловил себя на мысли, что, если этот наглый американец не состоит на дипломатической службе, полковник зря потратит время.

Игорь Прокопьевич со злостью швырнул последнюю папку на стол, и из нее веером посыпались анкеты.

– Пусто, – разочарованно прорычал резидент. – Мужик твой, Альбина, чистый призрак, скорее всего, нелегал под глубоким прикрытием. Одного не понимаю, зачем только ему было так подставляться?

– Это не совсем то, на что я рассчитывал, – произнес Стрелец. – Игорь, напряги память, по каким спискам его еще можно прогнать. Мне нужно имя или другое, но убедительное доказательство его принадлежности к американскому посольству.

Советник аккуратно взял еще пахший фиксажем снимок американца и поднес его ближе к свету. Всматриваясь в пластичные черты лица человека на фотографии, он на секунду замер. Где-то на самой периферии сознания шевельнулось неясное узнавание. Это лицо… он определенно его уже где-то видел.

И тут Стрельца осенило. В голове всплыло настоящее имя этого человека. Это же был… Джек Зински. Одиозный, наглый оперативник из Лэнгли, чья громкая история прогремит на весь мир чуть позже. Из опыта своей жизни в будущем Стрелец прекрасно знал, как этот деятель завершит карьеру: в конце семидесятых Зински окажется замешан в громком международном скандале, связанном с торговлей оружием и организацией политических убийств в Латинской Америке, а его имя войдет в учебники как пример «грязных методов» ЦРУ.

Но прямо сейчас, в июне семьдесят третьего года, Зински был еще полон сил, не раскрыт и искренне считал себя хозяином положения. Он работал в Бонне без дипломатического прикрытия, выполняя, судя по всему, самые деликатные и циничные поручения руководства, и именно поэтому его не было в картотеках Кузнецова.